Плёнка BAD

Прошло три недели. Или четыре. Мира перестала считать дни. Время в маленькой студии под землёй текло иначе, чем наверху, где люди спешили по своим делам, где солнце вставало и садилось, где жизнь шла своим чередом. Здесь, в полумраке, среди старых нот и пыльных зеркал, дни сливались в один длинный, тягучий поток, в котором не было ни начала, ни конца. Мира просыпалась от кофе. Каждое утро на столике у дивана появлялась кружка. Иногда чёрная, керамическая, с трещиной на ручке — та самая, в первый раз. Иногда белая, бумажная, из кафе через дорогу. Иногда стеклянная, прозрачная, сквозь которую было видно тёмную, почти чёрную жидкость, горькую и обжигающе горячую. Она никогда не слышала, как он входит. Он приходил до того, как она просыпалась, ставил кофе, поправлял плед, который она сбрасывала за ночь, и уходил. Иногда она находила на столике маленькие записки — клочки бумаги, вырванные из нотного блокнота, с каракулями, которые трудно было разобрать. «Доброе утро». «Сегодня будет долгий день. Не скучай». «Ты вчера говорила во сне». Она не помнила, что говорила. Боялась спросить. Майкл приходил каждый вечер. Иногда поздно, когда звёзды уже зажигались над городом, а Мира успевала десять раз передумать, не случилось ли чего. Иногда рано, когда золотые полосы под потолком ещё не успели погаснуть. Он был разным. Иногда он входил уставший, с тенями под глазами, которые стали глубже за последние дни, и молча садился на диван, закрывал лицо руками и сидел так минуту, две, пять. Мира не спрашивала, что случилось. Она просто садилась рядом и ждала. Иногда он начинал говорить сам — о репетициях, о музыке, о том, что какой-то танец никак не получается, или что Фрэнк снова требовал изменить график, добавить ещё одно интервью, ещё одно фото, ещё одно появление на публике. — Они хотят меня кусочками, — сказал он однажды, не поднимая головы. — Разобрать на части и продать. Каждому по кусочку. Кому голос. Кому танец. Кому лицо. А мне ничего не оставить. Мира не знала, что ответить. Она просто взяла его за руку. Он не отнял. Иногда он входил весёлый, почти мальчишеский, и тащил её за собой в репетиционный зал на верхнем этаже показывать новые движения. Он мог танцевать час, два, три, не замечая времени. Мира сидела в углу на сложенных матах и смотрела. Иногда подсказывала. Иногда просто смотрела, затаив дыхание. В один из таких вечеров он остановился посреди танца, тяжело дыша, и посмотрел на неё. — Ты изменила меня, — сказал он. — Я ничего не делала, — ответила Мира. — Ты смотрела. Этого достаточно. Она не поняла, что он имел в виду. Но запомнила эти слова. На десятый день или на двадцатый, Мира уже сбилась со счёта — случилось то, чего она боялась больше всего. Она осталась одна в студии, как обычно. Майкл ушёл на репетицию. Кофе остывал в кружке на столике. За окнами шумел город. Мира сидела на диване, перебирая в уме кусочки хореографии, которые они разучивали накануне. И вдруг дверь открылась. Мира подняла глаза, готовая улыбнуться — она думала, что Майкл забыл что-то и вернулся. На пороге стоял Фрэнк. Не один. С ним были двое — те же охранники, что и в прошлый раз. Тот, с усиками. Тот, со шрамом над бровью. Они не вошли. Остались у двери — молчаливые, неподвижные, как статуи. Фрэнк вошёл один. Он был в своём обычном тёмно-синем костюме, но галстук сегодня был повязан небрежнее, чем обычно, и Мира заметила на его рубашке маленькое пятно — возможно, от кофе. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, складки у рта стали глубже. Он сел на стул у пианино — не спросив разрешения, как будто имел на это право. Посмотрел на Миру долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на кружку с остывшим кофе, на плед, на кеды, стоящие у дивана — те самые, белые с красным, которые принёс Майкл. — Значит, это правда, — сказал он. Голос его был тихим, без обычной стальной нотки. — Ты из будущего. Мира замерла. — Откуда вы... — Я не спал три ночи, — перебил он. — Проверял. Звонил. Искал. — Он потер переносицу, как делают люди, у которых болит голова. — Твои слова о хореографии. О песнях, которые ещё не вышли. О том, как Майкл изменился за эти дни. — Он поднял на неё глаза. — Слишком много совпадений. Мира молчала. — Ты сказала, что он умрёт в 2009 году, — продолжил Фрэнк. — Что будут обвинения. Что он будет один. — Он наклонился вперёд, и Мира увидела, как его пальцы сжали колени. — Но ты не сказала, почему. Что случится? Кто его убьёт? Врачи? Полиция? Фанаты? Он сам? — Ты не готов услышать, — сказала Мира. Фрэнк усмехнулся. Коротко, без веселья. — Я был на войне, — сказал он. — Видел смерть. Видел, как люди теряют всё. Я готов ко всему. Мира смотрела на него. В его глазах не было насмешки. Не было угрозы. Только жадное, почти болезненное любопытство. Как у человека, который искал ответ всю жизнь и вдруг нашёл того, кто может его дать. Она вздохнула. Глубоко, как перед прыжком в воду. — Ты хочешь правду? — спросила она. — Хорошо. Она встала с дивана. Подошла к окну. Раздвинула шторы — впервые с тех пор, как оказалась в этой комнате. Свет хлынул внутрь — яркий, золотой, ослепительный. Она зажмурилась на секунду, потом открыла глаза. — В 1993 году на Майкла подадут в суд, — сказала она, глядя на улицу. — Обвинят в растлении несовершеннолетнего. Это будет ложь. Чистая, наглая ложь, которую придумают люди, которым нужны его деньги. Фрэнк молчал. — Он будет проходить через унижение. Через обыски. Через допросы, где его будут спрашивать о самых интимных деталях его тела. — Её голос дрожал, но она продолжала. — В 2003 году это случится снова. Другой мальчик. Другие адвокаты. Та же ложь. Она повернулась к нему. — Он заплатит, чтобы отвязаться. Не потому что виноват. А потому что суд убьёт его. Убьёт его душу, его веру в людей, его желание жить. А потом, в 2009 году, его сердце просто остановится. Врачи скажут — передозировка. Но правда в том, что его сердце разбилось. Много раз. И перестало биться. Фрэнк сидел неподвижно. Его лицо было белым, как бумага. Глаза — пустыми. — Это... — начал он, но голос его сел. — Это всё? — Нет, — сказала Мира. — Это только начало. После смерти его имя будут поливать грязью ещё сильнее, чем при жизни. Документальные фильмы. Книги. Статьи. Люди, которые никогда не знали его, будут рассуждать о том, каким он был. Она замолчала. Потом добавила тише: — Но будет и хорошее. Его музыка останется. Его будут слушать через сорок лет. Дети, которые не родились, будут танцевать под его песни. Его имя станет бессмертным. Она подошла к Фрэнку. Села на край дивана напротив него. — Ты хотел правду. Ты её получил. Фрэнк молчал долго. Так долго, что Мира начала считать удары своего сердца. Раз, два, три, десять, двадцать. Потом он поднял на неё глаза. — Ты поэтому здесь? — спросил он. — Чтобы спасти его? — Я не знаю, зачем я здесь, — сказала Мира. — Может быть, случайность. Может быть, судьба. Но я знаю одно: я не уйду, пока не попробую что-то изменить. Он смотрел на неё. Потом кивнул. — Я тебе не верю, — сказал он. — Всё, что ты сказала, звучит как бред. Но... — он сделал паузу. — Но я видел, как он изменился. Он стал другим. Светлее. Сильнее. Это ты. Он встал. Поправил галстук — жест, который должен был вернуть ему контроль. — Я не буду мешать, — сказал он. — Но если ты сделаешь ему больно — я найду тебя. Даже если ты из будущего. Даже если тебя не существует. Я найду. В его голосе не было угрозы. Было обещание. Мира кивнула. — Я не сделаю ему больно. Фрэнк посмотрел на неё ещё раз. Потом повернулся и вышел. Дверь закрылась. Охранники ушли с ним — Мира слышала их шаги, тяжёлые, удаляющиеся. Она осталась одна. И вдруг почувствовала, что не может больше находиться в этой комнате. Стены давили. Потолок нависал. Воздух стал слишком плотным, слишком спёртым, слишком чужим. Она подошла к двери. Открыла. Вышла в коридор. Он был пуст. Мира пошла по коридору. Босиком — кеды остались в комнате. Холодный бетон под ногами, голые стены, запах краски и хлорки. Она дошла до лестницы. Поднялась наверх. Оказалась в длинном коридоре с окнами. За окнами был город. Она смотрела на него, не веря своим глазам. Огни. Машины. Люди. 1987 год. Живой, настоящий, дышащий. Она стояла у окна, босая, в старой футболке «The Cure», и смотрела на мир, который не был её миром. И в этот момент она услышала шаги. Она обернулась. В конце коридора стоял Майкл. Он был в чёрном костюме, с микрофоном в руке — только что с репетиции. На лбу блестел пот, волосы прилипли к щекам. Он смотрел на неё, и в его глазах был страх. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Я больше не могу там сидеть, — ответила Мира. — Не могу. Я сойду с ума. Он подошёл к ней. Остановился в шаге. — Если кто-то увидит... — Пусть видят. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Я устала прятаться, Майкл. Я устала быть тенью. Он молчал. Потом протянул руку и взял её за пальцы. — Хорошо, — сказал он. — Тогда пошли. — Куда? — Домой. В Neverland.

***

Дорога до Neverland заняла час. Мира сидела на заднем сиденье чёрной машины с затемнёнными стёклами. Рядом — Майкл. Впереди — водитель, который не произнёс ни слова за всю дорогу, и охранник, который смотрел в окно и делал вид, что не замечает её. Майкл держал её за руку. Его пальцы были тёплыми, крепкими, уверенными. — Ты не боишься? — спросил он. — Чего? — Всего этого. — Он кивнул на окно, за которым проплывали огни города, сменяющиеся темнотой шоссе. — Ты в прошлом. В чужом мире. С человеком, которого ты знаешь только по записям. — Я тебя знаю не по записям, — сказала Мира. — Я тебя знаю по тому, как ты смотришь на меня. Как ты приносишь кофе каждое утро. Как ты поправляешь мой плед, когда думаешь, что я сплю. Он повернулся к ней. В его глазах блеснуло что-то — удивление, нежность, может быть, и то и другое вместе. — Ты всё видишь, — сказал он. — Я смотрю. Этого достаточно. Он улыбнулся. И сжал её руку сильнее.

***

Neverland встретил их тишиной. Ворота открылись без звука — охранник в будке кивнул, даже не глядя на машину. Дорога, выложенная старым кирпичом, вела в глубину парка. Мира смотрела в окно, не веря своим глазам. Деревья. Много деревьев. Высокие, старые, с раскидистыми кронами, которые скрывали небо. Фонтаны — не работающие, но красивые, с каменными фигурами ангелов и дельфинов. Качели. Карусель. Маленький железнодорожный вокзал с настоящим поездом, застывшим на рельсах. — Это всё твоё? — спросила Мира. — Всё, — ответил Майкл. — Я построил это, чтобы чувствовать себя ребёнком. Потому что в детстве у меня не было детства. Она посмотрела на него. На его профиль, освещённый лунным светом. — Мне жаль, — сказала она. — Не надо жалеть, — ответил он. — Теперь у меня есть ты. Машина остановилась у большого дома. Он был красивым — не огромным, не похожим на дворец, а уютным, почти домашним. Свет горел только в нескольких окнах. Остальные были тёмными. Майкл вышел из машины, обошёл её, открыл дверь с её стороны. Протянул руку. — Добро пожаловать домой, — сказал он. Мира взяла его за руку. Вышла из машины. Ночь была тёплой, безветренной. Небо — чёрным, усыпанным звёздами, каких она не видела много лет. В городе свет фонарей убивал звёзды. Здесь, в Neverland, они горели ярко, как сотни маленьких солнц. Она подняла голову и долго смотрела на них. — Хорошо, — прошептала она. Майкл не ответил. Он просто стоял рядом и смотрел на неё.

***

Он провёл её внутрь. Дом пах деревом, цветами и чем-то сладким — может быть, ванилью, может быть, духами, которые давно впитались в стены. Коридоры были длинными, тёплыми, освещёнными мягким жёлтым светом. Они прошли мимо гостиной с огромным камином. Мира успела заметить кожаные диваны, книжные полки от пола до потолка, пианино у окна. Мимо столовой с длинным столом на двадцать персон. Мимо лестницы, ведущей на второй этаж. Они остановились перед дверью в конце коридора. — Это моя комната, — сказал Майкл. — Место, где я сплю. Где я думаю. Где я... — он замолчал. — Что? — Где я плачу, когда никто не видит. Он открыл дверь. Комната была большой, но не пустой. Стены были увешаны картинами — не репродукциями, а настоящими. Мира узнала Кита Харинга — несколько работ, которые она видела только в книгах о современном искусстве. Рядом — фотографии. Дети. Животные. Улыбающиеся лица. Ни одной фотографии самого Майкла. На полках — книги, статуэтки, несколько наград. На полу — ковёр, мягкий, пушистый, как облако. У окна — кресло, в котором можно было сидеть часами, глядя на сад. И музыка. Откуда-то издалека, из другой комнаты, играло пианино. Тихо, печально, красиво. — Кто это? — спросила Мира. — Я, — ответил Майкл. — Запись. Сделал несколько лет назад. Когда был совсем один. Включил и забыл выключить. Мира подошла к окну. Раздвинула шторы. За окном был сад. Тёмный, залитый лунным светом. Деревья, кусты, дорожки, ведущие к фонтану. Всё было живым, настоящим, дышащим. — Теперь ты знаешь, где я живу, — сказал Майкл. Он сел на край кровати. Жестом пригласил Миру сесть рядом. Она села. Они сидели в тишине, слушая музыку. Его плечо касалось её плеча. Его дыхание было рядом. — Мира, — сказал он. — Мм? — Останься. — Голос его был тихим, почти неслышным. — Не завтра. Не на время. Навсегда. Она повернулась к нему. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она никогда не видела. Ни в одном живом человеке. Ни в одном фильме. Ни в одной песне. — Я не могу обещать, — сказала она. — Я не знаю, как работает время. Может быть, завтра портал откроется, и я исчезну. — Тогда я пойду с тобой. — Ты не можешь. — Почему? — Потому что ты нужен здесь. Твоя музыка. Твои люди. Твоё будущее. Он сжал её руку. — Моё будущее — это ты. Она не знала, что ответить. Поэтому она просто прижалась к нему. Положила голову ему на плечо. Закрыла глаза. Музыка играла. Звёзды светили. И Мира поняла — она не вернётся. Даже если сможет. Даже если портал откроется. Даже если весь мир будет кричать ей, что она должна вернуться. Она не вернётся.