Точка «НОЛЬ»

      

Весна вскроет мою плоть своею нежною рукою

И сожмёт пальцами сердце, кровью забрызгав обои

Убьёт старого меня, а с ним и старые обиды

Холода прошли, а с ними моя жажда ненавидеть

KSB muzic — «Весна»

                    Они возвращаются с объезда точек. Рома сидит на пассажирском, дремлет, откинув голову на подголовник. Антон ведёт машину, смотрит на тёмную дорогу, на редкие фонари, которые выхватывают из темноты сухой асфальт. Днём было по-весеннему тепло, а сейчас воздух остыл, но не до дрожи — так, приятно, свежо. Майская земля пахнет прелыми листьями и молодой травой, которая только-только пробивается из-под прошлогоднего слоя. Лес по обочинам уже тёплый, бурый, кое-где набухают почки, и в открытое окно тянет сыростью и чем-то натурально-горьковатым, живым.              Антон не замечает, как они отрываются от основных сил. Клык и Молодой уехали в другую сторону, Борода остался на рынке. Только они вдвоём — Рома, дремлющий, и Антон за рулём.              Сначала он думает, что показалось. Тень метнулась на обочине, но он списывает на усталость. Потом — хлопок. Правое заднее колесо дёргается, машину ведёт. Антон выкручивает руль, удерживает, но скорость падает.              — Что? — Рома открывает глаза, моментально просыпаясь, как зверь, почуявший опасность. Голос ещё хриплый со сна, но тело уже напряглось, пальцы сжимаются в кулаки.              — Колесо. Не знаю, гвоздь или…              Второй хлопок. Левое переднее. Антон едва удерживает «девятку», она скребёт по асфальту, и визг металла смешивается с шумом ветра, дерёт голову изнутри, поднимаясь вверх по позвоночнику.              — Не гвоздь, — голос Ромы становится стальным, режущим. — Засада. Не тормози, давай до поворота.              Антон давит на педаль, но на спущенных колёсах далеко не уедешь. Машину заносит, руль вырывает из рук. До поворота остаётся метров сто, когда из леса вылетают две тёмные фигуры. Антон успевает увидеть биты, обрез, и точно в этот момент Рома хватает его за шкирку, дёргает вниз, пригибая к панели.              — Ложись, мудак ёбаный! — рявкает он, и в голосе нет привычного спокойствия. Только голый, животный рык, от которого по спине бегут мурашки.              Стекло разлетается вдребезги. Антон чувствует, как острые осколки царапают щёку, как тёплый весенний воздух врывается в салон. Рома уже выскакивает со своей стороны, волоча Антона за собой, и они оба падают в ещё влажную, но уже тёплую траву на обочине. Пахнет землёй и порохом, Антон чувствует запахи так остро, что кажется, будто они навсегда въелись в слизистую носа.              — Бегом, сука! — Рома дёргает его, ставит на ноги, и они рвут к лесу. Сзади — топот, мат, хлопки выстрелов. Антон не видит, куда бежит, только чувствует, как Ромина рука сжимает его запястье железной хваткой, не вырваться. Пальцы впиваются в кожу до хруста, до синяков, и это больно, но Антон не смеет пискнуть. Потому что Ромина рука оказывается единственным надёжным предметом в мире, который рассыпался на осколки вместе с лобовым стеклом автомобиля.              Влетают в кусты. Сухие ветки хлещут по лицу, цепляются за одежду. Рома перепрыгивает канаву с грязной, ещё не просохшей после апрельских дождей водой, тащит Антона за собой, и тот едва не падает, но Рома удерживает его, дёргает вверх. Под ногами хлюпает прошлогодняя листва, корни сосен вздыбливаются из земли, как змеи. Лес здесь густой, сумрачный, кроны ещё не полностью покрылись листвой, но ветки переплелись так, что неба почти не видно. Пахнет прелью, хвоей и сыростью.              Рома толкает Антона за ствол сосны, так грубо, что тот ударяется спиной о кору, а сам приседает рядом, достаёт пистолет из-за пояса.              — Сиди здесь, — шипит Рома. Глаза горят бешеным огнём, желваки ходят ходуном. — Сиди, блядь, и не высовывайся. Делай, как я сказал, мудак! Если ты хоть шаг сделаешь в сторону, если я увижу твою ёбаную рожу, я тебя лично пристрелю, понял, лейтенант хуев? Понял, блядь?              Антон быстро кивает, прижимаясь спиной к коре. Руки дрожат. Пистолет остался в машине— дурак, дурак, просто идиот. Рома прав, тысячу раз прав, и от этого бессильного осознания тошнота подкатывает к горлу.              Рома выскакивает из-за дерева, и Антон слышит выстрелы. Один. Второй. Третий. Крик — не Ромин. Чужой, хриплый, оборвавшийся на полуслове. Потом мат, хруст веток, звук удара — чем-то тяжёлым по чему-то мягкому. И снова тишина, только ветер шуршит в молодой листве.              Антон сидит, не дышит. Чувствует, как сердце больно, очень остро стреляет из желудка в затылок и обратно, как пот стекает по вискам. Весенняя земля под ним ещё влажная, но не холодная, и запах молодых липких почек смешивается с запахом пороха и крови. Он не может заставить себя выглянуть. Не может заставить себя взять хоть что-то в руки — ветку, камень, потому что ничего нет. Только пустые ладони.              Когда Рома выныривает из темноты, Антон облегчённо вздрагивает, чувствуя, как тело расслабляется, словно по команде. Рома весь в грязи, с рассечённой скулой, из которой течёт кровь, смешиваясь с потом. В одной руке пистолет, в другой — нож, и лезвие блестит в свете фар догорающей машины, которая чадит на трассе. Глаза дикие, бешеные, звериные. На куртке чужая кровь, тёмная, почти чёрная в сумерках.              — Вставай, — рычит он, и голос его такой спокойный, что это спокойствие хуже любого мата. В нём такая сила, что Антон поднимается, даже не думая, ноги сами распрямляются. — Двое в отключке, третий ушёл в лес. Может, вернётся с подмогой. А может, и нет. Но нам нужно сваливать, и быстро, мать твою.              Он хватает Антона за руку. Не за запястье, не за пальцы, а за предплечье, и сжимает так, что кости трещат. Тащит за собой сквозь лес. Антон спотыкается, цепляется за корни, за сучья, падает на колено, но Рома не останавливается, дёргает его вверх, волочит, как тряпичную куклу.              — Ноги переставляй, ёбаный ты ротный! — клокочет Рома, не оборачиваясь. — Бегом, мать твою, бегом!              Они продираются сквозь кусты. Рома ломает ветки, не глядя, не выбирая дороги, просто прёт напролом, как лось. Антон едва поспевает: лёгкие горят, в боку колет, но Рома не отпускает, и предплечье начинает жалобно пульсировать от боли, предвещая характерный синяк.              Они выходят к трассе через полчаса. Грязные, в въевшейся земле, с царапинами на лицах и руках. Рома останавливается, прислоняется к берёзе, тяжело дышит. Кровь на скуле уже запеклась, но разбитая губа всё ещё сочится. Антон стоит рядом, согнувшись, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться.              — Ты как? — Рома не смотрит на него. Смотрит в сторону трассы, сканирует обстановку.              — Живой, — выдыхает Антон. Голос сиплый, чужой. — А ты?              — Мне похуй. — Рома резко поворачивается, и Антон видит его лицо. Не спокойное, не уверенное, а злое, дикое, с горящими глазами, с оскаленными зубами, с кровью, которая течёт по подбородку и капает на куртку. Он делает шаг вперёд, и Антон инстинктивно отступает на шаг назад, но упирается спиной в сосну. Рома нависает над ним, блокируя любой путь к отступлению. — Ты, блядь, еблан конченый. Ты, сука, долбоёб, мать твою. Почему не взял ствол? Я тебе говорил всегда иметь при себе? Говорил. Каждый ёбаный день говорил. А тебя, видимо, и этому в училище не научили, блядь! Сейчас бы тебе эти шуточки помогли, если бы меня рядом не было? А если бы я спал? А если бы их четверо было, а не трое? А если бы у них не обрез, а автомат? Что бы ты делал, а?              Он хватает Антона за грудки так, что ткань трещит, и прижимает к дереву. Лицо в лицо. Дыхание обжигает — горячее, резкое, пахнет табаком, железом, яростью. Рома смотрит в глаза, и в его зрачках — такая бешеная, почти нечеловеческая злоба, что у Антона подкашиваются колени.              — Ты понял, мудила? — Рома трясёт его, как грушу. Голос срывается на хрип, на рык. — Ты понял, что без ствола ты — мясо? Ты понял, что если я не успею в следующий раз — тебе пизда? Что я буду делать без тебя, а?!              — А ты что, будешь что-то делать без меня? — Антон не узнаёт свой голос. Хриплый, надорванный, но не испуганный. Скорее удивлённый. Это не вопрос, это вызов, подначка, и от осознания собственной отчаянности становится страшно. Потому что Рома сейчас его просто убьёт на месте, сожрёт и не подавится.              Рома замирает. Пальцы, сжимающие куртку, дрожат. Он смотрит на Антона, и в его глазах постепенно гаснет бешеная искра, уступая место чему-то другому. Такому же сильному, но не разрушительному. Он дышит тяжело, прерывисто, как загнанный зверь, и Антон чувствует, как колотится его сердце — через ткань, через рёбра, через бешеный ритм.              — Буду, — говорит Рома тихо. Очень тихо. От этого его тона мурашки сыплются вниз по спине. — Я буду искать тебя. По всему лесу. По всему городу. По всей стране. Я переверну каждую ёбаную кочку, я вытрясу каждого ублюдка, я сожгу это говно дотла, но я найду тебя. Живым. Потому что ты, сука, мне нужен живым. Ты понял?              — Понял, — шепчет Антон.              Рома всё ещё держит его, прижатым к дереву. Антон чувствует, как бьётся его пульс — быстро, как пулемётная очередь. Чувствует тепло его тела сквозь весенние куртки — они тонкие, не то, что зимние пуховики, и жар почти обжигает. Чувствует запах. Крови, пота, пороха, и под всем этим — тот самый, знакомый, от которого кружится голова. Лес вокруг шумит, весенний ветер играет в молодых ветках, где-то вдалеке кричит ночная птица.              — Ты дрожишь, — наконец говорит Рома.              — Да уж, — выдавливает Антон.              Рома смотрит на него несколько секунд. Глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками. Потом медленно, очень медленно наклоняется и касается губами его лба. Не целует, а прижимается, замирает, вдыхает с каким-то невыразимым усилием. Антон чувствует, как губы вибрируют на коже, когда Рома говорит:              — Больше так не делай. Никогда. Ты слышишь меня? Не заставляй меня сходить с ума. Не заставляй меня убивать из-за тебя.              — А ты? — тихо спрашивает Антон, чувствуя, как Ромины губы всё ещё касаются его лба. — Ты рискуешь.              — Мне можно, — Рома отстраняется, усмехается, и в усмешке снова появляется та дикая, опасная нотка. — А за тебя я отвечаю. Потому что ты — мой. Понял, лейтенант хуев? Мой. Не леса, не тех уродов, не твоей Оли. Мой.              Антон не отвечает. Он смотрит на Рому — на разбитую скулу, на кровь, которая уже сворачивается, на глаза, которые всё ещё горят, но теперь другим, неизвестным, и от этого ещё более страшным огнём. И чувствует странное, пугающее, сладкое чувство. То, что чувствует заяц, замирающий перед волком не от страха, а от оглушающего, рушащего привычный мир, привычный порядок пищевой цепочки осознания: волк может сожрать, но волк почему-то не хочет. Волк хочет защищать. И от этого знания у Антона подкашиваются колени и теплеет в груди.              — Пиздец, — говорит он вслух.              — Чего?              — Ты — пиздец, Ром.              — Знаю. — Рома отпускает его, делает шаг назад, оглядывается. Лес шумит, где-то вдалеке ухает филин, и воздух такой тёплый и пряный, что хочется упасть на дрожащие колени и раствориться в этом моменте, уйти в землю, как талая зимняя вода. — Пошли. Надо выйти к людям, вызвать подмогу. А потом… потом поговорим.              Через час они связываются по рации с Бородой, тот присылает машину. Всю дорогу обратно Рома сидит рядом, положив руку Антону на колено. Просто так. Тяжело, собственнически. Пальцы впиваются в джинсу, и Антон смотрит на эту ладонь — всю в царапинах и ссадинах, с чужой кровью под ногтями, — и думает о том, что мир сошёл с ума. Или только он сошёл. Или это мир наконец стал правильным.              Машина останавливается у Роминого подъезда. Тёплый весенний воздух врывается в салон, пахнет тополиными почками и бензином.              — Выходи, — говорит Рома, открывая дверь. Голос не терпит возражений. — Переночуешь у меня.              — Мне к Оле… — начинает Антон.              — Позвони ей. Скажи, что у меня. Или что на выезде. Не важно. — Рома поворачивается, и в его глазах снова мелькает то, что Антон видел в лесу. Бешеное, дикое, но уже приглушённое, как угли под пеплом. — Сегодня ты никуда не идёшь. Ты меня слышишь? Никуда, блядь. Ты сейчас мокрый, грязный, у тебя вся рожа исцарапана, и ты дрожишь как осиновый лист. Ты никуда не пойдёшь, понял? Я сказал.              В его голосе приказ. Спокойный, ровный, от которого у Антона по спине бегут мурашки. И он подчиняется, даже не думая спорить.              Квартира встречает их тишиной и липкой ночной тьмой. Рома, не включая свет, проходит на кухню, зажигает газовую плиту. Синий огонь освещает его усталое лицо с запёкшейся кровью на скуле. Антон стоит в дверях, чувствуя, как тонкая куртка липнет к телу, как весенняя грязь засохла на джинсах, как дрожь постепенно сменяется тупой, тянущей усталостью.              — Раздевайся, — Рома ставит чайник. — В ванной халат висит. И носки в шкафу возьми.              — Я не…              — Я. Сказал. Раздевайся. — Рома поворачивается, и в его глазах снова вспыхивает то бешенство. Он делает шаг к Антону, хватает его за воротник куртки, дёргает вниз, расстёгивая молнию. — Ты меня слышишь? Ты грязный, мокрый. Ты весь в земле и в крови. Я не позволю тебе сидеть в моей кухне в этом. Раздевайся, сказал.              Он срывает с Антона куртку сам, грубо, не спрашивая. Антон не сопротивляется — стоит, поднимает руки, позволяя себя раздеть. Рома швыряет куртку в угол, берётся за край его футболки, тянет вверх. Антон чувствует, как ткань трется о ссадины на спине, и шипит от боли.              — Ой, завали ебало, неженка, — рычит Рома. — Ты под пулями бегал, а теперь от царапин орёшь?              Он стягивает футболку, кидает её следом за курткой. Антон стоит перед ним полуголый, весь в синяках, в царапинах, с тёмными разводами грязи на плечах. Рома смотрит — медленно, внимательно, с каким-то голодным, жадным выражением. Потом опускает взгляд ниже, на ремень, на джинсы.              — Дальше сам, — говорит он тихо. — Иди в ванную. И не вздумай включать холодную воду, понял? Только тёплую. Ты и так уже еле дышишь.              Антон послушно идёт в ванную, стягивает с себя джинсы, ботинки, носки. В зеркале отражается чужой человек. Бледный, с синяками под глазами, с глубокой царапиной на щеке, с дрожащими руками. Тело покрыто мелкими порезами от веток, на боку — огромный синяк, там, где Рома тащил его через канаву. На предплечье кожа уже наливается болезненным багровым, по форме Роминой железной хватки. Он включает тёплую воду, стоит под струёй, чувствуя, как грязь смывается, как боль уходит вместе с теплом. Пахнет чужим мылом, чужим телом, чужим запахом. Вмиг ставшим незнакомым и пугающим. И от этого ещё более желанным.              Он надевает халат — огромный, до колен, — и выходит на кухню. Рома стоит у окна на кухне, спиной к нему. Слышит шаги, оборачивается.              — Садись, пей, жди, — бросает он равнодушно.              Антон садится за стол. Слышит, как хлопает дверь ванной, как льётся вода. Представляет Рому под душем — смывающим кровь, грязь, запах пороха. Напряжение в воздухе висит такое, что можно резать.              Он берёт кружку, согревает ладони. Чай крепкий, горьковатый, с коньяком, который Рома щедро плеснул из горла. Антон делает глоток, обжигает горло, и тепло разливается по груди.              Рома возвращается минут через десять. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. На нём старые треники и серая футболка, открывающая плечи — на них новые ссадины, следы веток и чьих-то ногтей. Он не смотрит на Антона, проходит к столу, бросает на столешницу бутылку, садится напротив.              — Ты как? — Рома смотрит на него поверх кружки. Глаза всё ещё горят, но уже не бешено, а как-то настороженно. Проверяюще.              — Нормально.              — Нормально, — Рома усмехается, и в усмешке прорезается знакомая болезненность. — Ты, блядь, только что под пулями бегал. Я тебя из-под обреза вытащил. А ты — «нормально». У тебя, лейтенант, с головой проблемы. Серьёзные.              — Возможно, — соглашается Антон. Он смотрит на Рому, на его разбитую скулу, на то, как пальцы сжимают кружку, и чувствует странное, пугающее желание. Спровоцировать. Толкнуть. Заставить ту самую бешеную искру вспыхнуть снова.              — Чего уставился? — Рома поднимает бровь.              — Смотрю на тебя.              — И что видишь?              — Не знаю. — Антон делает ещё глоток, чувствует, как коньяк жжёт горло. — Ты в лесу был… другим. Не таким, как всегда.              — Другим?              — Бешеным. — Антон произносит это слово медленно, пробуя его на вкус. — Я никогда не видел тебя таким. Ты кричал на меня. Матерился. Тряс. У тебя глаза горели, как у зверя. Мне было… страшно.              Рома усмехается, но усмешка выходит кривой, напряжённой.              — Испугался, значит.              — Да. — Антон ставит кружку на стол, сцепляет пальцы. — И мне это понравилось.              Тишина повисает над ними, как лезвие дамоклова меча. Рома замирает с кружкой у губ — не пьёт, не дышит. Смотрит на Антона поверх стекла, и в его глазах снова начинает разгораться то, что он пытался погасить. Искра превращается в пламя, пожирающее тёплое дерево радужки, оставляя только тлеющие раскалённые угли.              — Что ты сказал? — переспрашивает он, и голос садится, становится ниже, опаснее. Антон чувствует, как напряжение между ними становится физическим, почти осязаемым. Как удар или пощёчина. Как ладонь, сжимающая горло.              — Сказал, что понравилось. — Антон поднимает голову, смотрит прямо в глаза. Не отводит взгляд. — Ты был… красивым. В своей ярости.              Рома медленно ставит кружку на стол, но коньяк всё равно выплёскивается на клеёнку, потому что кружка всё равно грохает об столешницу, набирая инерцию в самом конце траектории. Он подаётся вперёд, и Антон чувствует, как воздух между ними нагревается, тишина звенит в ушах, закладывая перепонки.              — Ты что, лейтенант, совсем ебанулся? — Рома говорит тихо. Очень тихо. Но в этом шёпоте, как уже повелось, больше силы, чем в любом крике. — Я только что чуть не убил человека ради тебя. Я мог бы завалить того, кто в лес ушёл, если бы догнал. Я был готов им всем глотки порвать. А ты говоришь, что тебе понравилось?              — А ты что, не хотел? — Антон встаёт, опирается руками о стол, наклоняется к Роме. Халат распахивается, и он чувствует, как прохладный воздух касается груди, но ему жарко. Очень жарко. — Ты хотел их убить. Я видел.              Рома дёргается, как от удара под дых. Сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Желваки ходят, и вены на лбу вздуваются так, что кажется, сейчас лопнут от давления.              — Хватит, — шипит он.              — Не хватит. — Антон обходит стол, останавливается в полушаге от Ромы. В полушаге. Чувствует его горячее, резкое дыхание на своём лице. — Ты меня спас. Спасибо. Но ты спас не потому, что я тебе нужен как помощник. Ты спас, потому что не мог иначе. Потому что, если бы меня убили, ты бы… что? Ты бы нашёл их всех. Ты бы вырезал каждого, кто в этом участвовал. Я прав?              — Ты, блядь, прав, — выдыхает Рома, и в этом выдохе всё. И ярость, и бессилие, и что-то ещё. Непроизносимое. Он вскакивает, и они оказываются лицом к лицу. Рома выше, шире в плечах, с горящими глазами, с напряжёнными челюстями. — Но ты зачем это говоришь? Зачем ты меня бесишь? Чего ты добиваешься, сука?              — Не знаю, — честно говорит Антон. — Хочу посмотреть на тебя ещё раз. Таким.              — Каким?              — Который готов убивать. Который рычит. Который смотрит так, что у меня подкашиваются колени. — Антон делает последний шаг, и они почти касаются грудью. Он чувствует, как Рома дрожит от ярости, от бессилия, от желания. — Который держит меня у дерева и говорит, что будет искать по всему лесу.              Рома резко хватает его за подбородок. Пальцы сжимают челюсть, заставляют смотреть в глаза. Больно, очень больно, но Антон не отворачивается.              — Ты, — Рома говорит сквозь зубы, почти рычит, — ты, блядь, просто ищешь смерти, да? Хочешь, чтобы я тебя ударил? Хочешь, чтобы я сделал тебе больно?              — А ты сможешь? — Голос Антона не дрожит. Только вызов. Только тёмное, почти мазохистское любопытство.              Рома замирает. Пальцы, сжимающие подбородок, дрожат, но не отпускают. Он смотрит на Антона, и в его глазах борются два зверя — один хочет ударить, наказать, поставить на место, сломать. Другой — притянуть, сжать в объятиях, спрятать от всего мира, вжать в стену и не отпускать.              — Нет, — говорит он наконец, и голос его чужой. Надорванный, почти жалкий. — Не смогу. Ты это знаешь, сука. Ты знаешь, что я не могу тебя ударить. Даже когда ты бесишь меня до скрежета зубовного. Даже когда хочу… — он замолкает, сглатывает. — Не могу.                     — А что ты можешь? — шепчет Антон, чувствуя, как Ромины пальцы скользят по его щеке, по губе, задерживаются на шее. Поглаживают почти нежно, почти ласково, и этот контраст с бешенством в глазах сводит с ума.              — Я могу, — Рома делает вдох, как перед прыжком в холодную воду, — Я могу сделать так, что ты забудешь, как тебя зовут. И будешь просить ещё.              Ещё секунда — и можно отступить. Сделать вид, что ничего не было, отшутиться, уйти домой. Но секунда уже съедена. Её не вернуть. Земля уходит из-под ног, и нет ни перил, ни страховки, только холодная пустота внизу. Только шум собственной крови в ушах. Только этот взгляд напротив: тяжёлый, гипнотический, в котором нет ничего, кроме правды. Антон делает вдох, и ему кажется, что он уже летит. Что ступил в пустоту и знает, что не достигнет дна. Что единственное, что осталось — это схватить Рому за плечи и утянуть его за собой. И он делает это. Потому что прыжок веры не требует молитв. Он требует только одного: перестать бояться.              Или бояться, но прыгнуть всё равно.