Точка «НОЛЬ»

      

И мир как теннисный корт, вернётся каждый аккорд

И тот, у кого нет фишек, теряет всю силу карт

Хоть покер и не таро, как мир, это всё старо

Я, ты да мы, ты да мы, но не принявшие сторон

BOOKER, МУККА (MUKKA) & pyrokinesis — «Некуда бежать»

                    Рома делает последний шаг и, расстояние между ними схлопывается, когда он притягивает Антона к себе так, будто падает в пропасть и хватается за единственное, что может удержать. Пальцы впиваются в плечи, прижимают, вдавливаются, и Антон чувствует, как Рома дрожит. От страха и от того самого, о чём они оба молчали месяцы.              Поцелуй начинается с замирания. Рома почти невесомо касается его губ своими. Жест обманчиво благоговейный, будто пробует на вкус то, что запрещал себе очень, очень долго. Антон закрывает глаза, и под темнотой век вспыхивает осознание: всё.              Он молчит, но внутри — ураган. Если открыть рот, чтобы что-то сказать, оттуда вырвется не голос, а сплошной вой. Поэтому он просто прижимается к Роме всем телом, обвивает его шею руками, вплетает пальцы в жёсткие волосы на затылке. И целует в ответ так, будто пьёт последний глоток — жадно, отчаянно, всхлипывая в губы. Соглашается, подтверждает.              — Ты… — выдыхает Рома, и голос ломается, становится чужим, надорванным. — Ты, блядь… что ты наделал…              Антон не отвечает, тянет его на себя и тихо, протяжно стонет, прямо в рот, который у Ромы горький от табака и коньяка. Голод во всём теле такой, что кажется, вот-вот разорвёт эту слабую телесную оболочку.              — Из-за тебя, — рычит Рома, и в голосе прорезается какая-то дикая, безысходная злость. Он впивается Антону в губы, кусает, почти рвёт. Антон чувствует оттенки солёной, горячей крови на языке от его разбитой губы, и стонет снова, потому что ощущение того, как это правильно, сносит крышу. — Всё из-за тебя, лейтенант. Ты всё испортил. Ты, сука, со своим лицом, с глазами этими… Я не хотел. Я не хотел, понял?              Антон смотрит на него, не отводя взгляда с расширенными зрачками, с мокрыми ресницами, и кивает. Быстро, мелко, скупо.              «Да. Я знаю. Я всё знаю.»              И снова тянется к губам, потому что говорить нечего, а целовать — единственный способ сказать «мне всё равно на смерть, лишь бы сейчас быть с тобой».              — Ты хоть понимаешь, — Рома отрывается от его губ, хватает за подбородок, вздёргивает и заставляет смотреть в глаза, — Хоть понимаешь, что нам пизда? Нас убьют, свои же. Я знаю, как они работают, и ты знаешь. Ты, мент ёбаный, должен это знать лучше всех. И тебе плевать?!              Антон не отвечает. Внутри всё дрожит, резонирует, отскакивает от рёбер, путается, бьётся, переворачивается. Но пути назад нет, больше нет, и от этого в мыслях такая пьяная лёгкость, голова пустая до звона, по-страшному.              — Что, ебало отключил? — Рома сжимает пальцы на его затылке, вжимается лбом в лоб, дышит тяжело, прерывисто. — Скажи что-нибудь, блядь! Скажи, что это не ты во всём виноват! Скажи, что нам не пизда, что я не прав!              Антон молчит. Поднимает руку и проводит ладонью по Роминой щеке, по разбитой скуле, по запёкшейся крови. Нежно, бережно, будто прощается. Пальцы скользят, отпечатывая уникальный рисунок кожи, памятный оттиск на папиллярных линиях подушечек.              — Ты прав, — тихо говорит он.              Только два слова — и Рома срывается окончательно. Потому что это уже не провокация, а грёбаная правда. Принятие. Антон не борется, не пытается спастись, он ныряет в это с головой, с восторгом утопающего, который наконец-то перестал цепляться за соломинку.              — Пиздец, — выдыхает Рома. — Ты, блядь, точно ебанутый.              Он резко подхватывает Антона под ягодицы, с рывком, и поднимает на руки. Антон обхватывает его ногами за пояс, цепляется за плечи, и отстранённо осознаёт, что трётся об него, ластится, как кошка, кусает плечо, шею, ключицу. Какой-то жуткий тандем из инстинктов, подкормленных долгим ожиданием, берёт верх над стыдом, здравым смыслом и чувством собственного достоинства. Но в голове так пусто, так хорошо пусто, что Антон не может остановиться, он уже в этой грязи по шею, и остаётся только позволить этому жаркому болоту с жадным чавканьем сомкнуться над макушкой.              — Ты ещё и кусаешься, — рычит Рома, неся его через кухню. — Ты, блядь, вообще страх потерял?              Антон в ответ проводит языком по укусу, целует, зализывает. И тихо стонет Роме прямо в ухо, низко, протяжно, так, что у того подкашиваются колени.              — Хватит, — Рома сжимает его до синяков, — заткнись, слышишь?              — Не могу, — шепчет Антон, не узнавая собственных интонаций. — Не могу, Ром. Это же первый и последний раз.              — Не последний! — рявкает Рома, влетая плечом в первый косяк.              Антона дёргает в сторону, боль вспыхивает в боку, там, где свежий синяк. Он коротко вскрикивает, тут же вцепляясь в Рому сильнее, будто боится, что тот его уронит, но не отпускает. Даже когда больно.              — Чтобы запомнила твоя шкура, — рычит Рома, — Что это было не во сне.              В коридоре темно, Рома спотыкается о край ковра, теряет равновесие на секунду, и они оба чуть не падают. Антон смеётся сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь безысходность. Смеётся, потому что это смешно. Они, два трупа, не могут дойти до кровати, потому что не хотят отрываться друг от друга.              — Ты ещё ржёшь?! — Рома вжимает его в стену коридора, на секунду останавливаясь, перехватывая поудобнее. — Ты, блядь, ненормальный, лейтенант. Мы сдохнем, а тебе смешно?              Антон мотает головой. Не смешно, вовсе не смешно. Но если не смеяться, то придётся выть. А выть он будет потом, когда Рома не увидит. Поэтому он проводит языком по Роминым губам, снова целует, теперь мягче, почти извиняясь. Потом, всё потом, сейчас — будь здесь. Пожалуйста.              — Не смей меня жалеть, — шепчет Рома. — Я тебя сам пожалею, когда…              Он не заканчивает, слова застревают в горле, голова упрямо дёргается. Несёт дальше. Второй косяк — дверь в спальню. Рома задевает бедром, от удара они оба качаются. Антон шумно выдыхает и прижимается так сильно, будто хочет вплавиться. Ногти впиваются в плечи, оставляя алые полосы. Он не говорит «больно», но стон сам вырывается из груди, и это разряд в обе стороны. Мурашки ползут по спине, под халатом, ощущения выкручены на максимум. Боль и удовольствие смешались в единый сплав, и, оказывается, что составы у них слишком похожи, так что разделить их теперь невозможно никакими известными человечеству способами.       — Пиздец, — выдыхает Рома, влетая в спальню. — Пиздец, лейтенант.              Он падает вместе с Антоном на кровать: простынь холодная, гладкая, и Антон чувствует её спиной, а сверху — тяжесть, жар, дрожь. Рома нависает над ним, опираясь на локти, смотрит в глаза. Антон смотрит в ответ. Мокрые щёки, губы опухли, зрачки расширены. Он тянет Рому вниз, обхватывает его лицо ладонями и шепчет только одно слово, только одно, которое бьётся в голове уже хрен знает сколько времени, вытесняет все остальные мысли и чувства.              — Ром…              Имя, его имя, и в нём и «здесь», и «сейчас», и «я не жалею», и «делай что хочешь», и «прощай», и «люблю», которое они оба не произнесут никогда, но которое рвётся из горла, из самого нутра, как животный инстинкт, обжигает трахею, но не может освободиться, потому что огромное, такое огромное, что не пролезает.              — Заговорил, — Рома усмехается криво, зло, с облегчением. — Заговорил, сука.              Он целует его грубо, жадно, вминая в подушку, и Антон отвечает всем телом, каждым вздохом, каждым движением бёдер навстречу. Он горит, и Рома чувствует этот огонь под пальцами, под губами, под кожей.              — Мой, — шепчет Рома, разрывая поцелуй, — И пусть весь мир катится в пизду, понял?              Он стягивает с себя майку, штаны летят на пол. Антон дрожащими руками развязывает узел на своём халате, тянет ткань, торопится.              Видит его тело. Не в первый раз, но сейчас оно другое. Не просто сильное, не просто шрамированное. Напряжённое, как перед прыжком в пропасть. Каждая мышца как живая резина под кожей, живот ходит ходуном, на груди — капли пота, поблёскивают в темноте. Рома нависает над ним, заслоняет свет, и Антон чувствует себя маленьким, беззащитным, загипнотизированным.              — Ты этого хотел, — Рома утверждает, и голос у него больше не злой и не язвительный, а до озноба спокойный, но в этом спокойствии столько всего, что у Антона перехватывает дыхание.              Рома окончательно стягивает с него халат. Холодный воздух касается груди, живота, и Антон выдыхает, не понимая, от испуга или от облегчения. Рома наваливается сверху, тяжёлый, горячий, прижимает его к матрасу всем телом. Соприкосновение кожа к коже — удар током. Неожиданно громкий стон покидает лёгкие, и Рома тут же прижимает ладонь к его губам. Грубо, плотно, так, что пальцы вдавливаются в щёки, а нос зажат между ними.              — Тихо, — шепчет он, и в его голосе играет слишком сложная эмоция. Бешенство пополам с мольбой. — Услышат. Ты же не хочешь, чтобы соседи знали, что лейтенант милиции трахается с бандитом?              Он убирает руку, и Антон молчит. Смотрит на него снизу вверх: на тёмный силуэт, на блестящие глаза, на губы, которые кривятся в болезненной усмешке.              — Вот так, хорошо, — Рома проводит пальцами по его губам, по подбородку, спускается к шее, сжимает. Не больно, но чувствительно, так, что дыхание перехватывает. — Теперь слушай. Сегодня будет как я скажу. Потому что ты сам напросился. И чтобы ни звука, понял? Иначе...              Он не продолжает. Просто смотрит в глаза, в самую глубину, и теперь всё, о чём они не решались говорить последние пару месяцев, висит сейчас между ними. Густое, тяжёлое, невыносимое.              Рома наклоняется, и Антон чувствует его горячее, с табачной горечью, дыхание на своих губах. И тогда Антон сам притягивает Рому за шею, отчаянно, жадно вжимаясь в его губы, скрепляя негласный договор. Соглашаясь на что угодно.              Поцелуй долгий, злой, дрожащий, обречённый. Рома кусает, зализывает, снова кусает, и Антон опять чувствует вкус крови — своей, Роминой, смешанной. Все мгновения, когда они смотрели друг на друга и молчали, всё, что не высказать словами, выплёскивается сейчас через укусы, через сбитое дыхание, через пальцы, которые впиваются в кожу, оставляя следы. Боль и нежность смешиваются, и Антон не понимает, чего хочет больше: чтобы Рома его ласкал или чтобы рвал на части.              — Сейчас, — выдыхает Рома, шаря рукой по тумбочке.              Антон молча ждёт. Рома щедро, торопливо смазывает пальцы, вводит один, второй, без лишней нежности, без пауз, растягивает быстро, но не грубо, и Антон чувствует, как его тело открывается, как стыд уступает место голоду, такому сильному, такому бесстыдному, что темнеет в глазах, и это физическое ощущение настолько яркое, что не заметить его в и так погружённой во тьму комнате, невозможно.              — Давай, — шепчет он, обнимая Рому за шею, притягивая ближе, ощущая под пальцами его бешеный пуль, как будто это он сейчас отдаёт себя, а не берёт. — Быстрее...              Антон слышит нетерпеливый шорох разрываемой упаковки, потом короткое привычное движение, и Рома нависает, тяжело, с присвистом дыша, надавливает и входит одним толчком, до конца. Антон вскрикивает громко, на всю спальню, и Рома инстинктивно зажимает ему рот ладонью, как будто сам испугался этого звука.              — Тихо, — выдыхает он, замирая внутри. Смотрит глаза в глаза, и в его взгляде такое напряжение, такая буря, что Антон замирает, чувствуя, как жар наполнения разливается по телу от кончиков пальцев до корней волос, кожа покрывается тонкой плёнкой испарины, боль и дрожь нетерпения сплетаются внутри, но непонятно, борьба это или временное перемирие.              Рома начинает двигаться. Жёстко, глубоко, так, что каждый толчок отдается в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, но сбивчиво: то ускоряясь, то почти останавливаясь. Антон чувствует, как он мечется: в одном толчке — злость, в следующем — нежность, в третьем — отчаяние, такое острое, что горло на вдохе перехватывает судорожным спазмом. Ромины пальцы блуждают по его телу, сжимают бёдра до синяков, гладят щёку, стирая слезы, которых Антон не замечает.              — Не молчи, — шепчет Рома, убирая ладонь. Голос низкий, хриплый, и Антон чувствует, как этот звук — именно звук, потому что смысл слов он уже не может разобрать — обволакивает его крутым кипятком, заливается в уши, жжёт глаза, заставляет забыть обо всём, замереть в ожидании. — Не молчи, лейтенант. Я хочу тебя слышать.              Рома рывком переворачивает его на живот, таким привычно-наглым движением, будто всегда имел на это полное право. Антон успевает только вцепиться пальцами в подушку, чувствуя шершавость наволочки так остро, будто она под напряжением, прежде чем Рома подхватывает его под живот и входит под новым углом, на всю амплитуду, замирая в последней точке. У Антона искры сыпятся из глаз, как от удара башкой о стену, только этот удар не снаружи, а изнутри, и он не причиняет боли, только острое, невозможное наслаждение.              Рома не двигается долгую, смертельно долгую секунду, и Антон чувствует его горячую, тяжёлую, шершавую ладонь на своей пояснице. Кожа к коже, кажется, что прикипело намертво, не отдерёшь. Но сцепка вдруг разрывается, и Рома скользит ладонью верх по его спине, медленно, почти лениво приглаживая выгибающийся позвоночник, от копчика до лопаток, продавливая ямки, спускаясь по рёбрам, а потом резко, без предупреждения, с размаху опускает ладонь на правую ягодицу. Звук разлетается по всей комнате — оглушительный, сочный, звонкий, и Антон дёргается, подаваясь назад, потому что внутри всё переворачивается, как в стиральной машинке.              И с полноправным удовольствием стонет — громко, не сдерживаясь, просто открывает рот и выпускает этот звук наружу, позволяя Роме поймать его ладонью, которая прижимается к губам уже не для того, чтобы заглушить стон, а чтобы взять его себе.              Рома отмирает, двигается быстрее, жёстче, и Антон чувствует, как удушливая волна жара нарастает, обволакивает низ живота, подбирается к груди, к горлу, заставляет сердце биться так сильно, что кажется, рёбра сейчас треснут, и только-только принимается за кончики пальцев ног, как Рома вдруг замедляется почти до полной остановки, оттягивая, не давая кончить.              — Нет, — мычит Антон, вцепляясь пальцами в жёсткую подушку. — Нет, пожалуйста…              — Подожди, — хрипит Рома, покрывая поцелуями его дрожащую спину, и Антон чувствует тяжесть его тела так остро, что от напряжения сводит виски. — Подожди ещё немного.              Он снова ускоряется своим плавным, неумолимым нарастанием, вбивается глубоко, так, что у Антона темнеет перед глазами, и он вдруг понимает, что Рома не издевается. Он сам не может решиться отпустить. Каждый раз, приближаясь к разрядке, он тормозит, будто боится, что это конец. Боится того, что после этого всё закончится. Что эта ночь — последняя. Страх передаётся через кожу, через дрожь мышц, через то, как Рома выдыхает ему в затылок. И Антон, который никогда не считал себя смелым, но всё равно делал, который всегда прятал чувства за словами или за их отсутствием, вдруг находит в себе силы, чтобы повернуться.              Он тянется, запрокидывая голову, смотрит Роме в глаза — расширенные, влажные, бешеные.              «Я здесь. Я никуда не уйду. Можно.»              Рома выдыхает — судорожно, облегчённо, — и больше не останавливается. Он кончает первым. С глухим, сдавленным стоном, вжимаясь в Антона так, что у того выбивает весь воздух из лёгких, и вместо стона или крика наружу вырывается короткий, почти изумлённый всхлип от того, как пульсирует внутри. И Антон содрогается следом, чувствуя, как Рома над ним постепенно тяжелеет, приобретая неподъёмный вес, давит жаром, впечатывая в матрас, отчего дрожь внутри сохраняется ещё дольше, не получая выхода во вне, замурованная в обездвиженном теле, по которому ещё проходят короткие судороги.              Они лежат, тяжело дыша. Рома не выходит, остаётся внутри, и Антон спиной чувствует, как бешено колотится его сердце. Рома утыкается носом в его плечо, и Антон почти слышит, как дрожат его ресницы, будто он сдерживает что-то. По ощущениям, целое море, которому никогда не суждено выплеснуться наружу.              Наконец, Рома скатывается с него, медленно, неохотно, будто каждое движение причиняет ему физическую боль, и Антон морщится — ссадины на спине ноют, но пошевелиться невозможно: ноги трусятся, руки дрожат, и сердце никак не хочет успокаиваться внутри этой пустой, совершенно пустой оболочки, которая ещё несколько часов назад всё ещё могла назвать себя человеком.              Но он находит в себе силы перевернуться и посмотреть в потолок, где пляшут тени от уличных фонарей. Рома лежит рядом, тяжело дышит, проводит рукой по его мокрому лбу, по щеке, убирает прилипшие волосы.              — Ты как? — спрашивает он.              — Я… — Антон не может подобрать слов. Горло саднит, губы разбиты в кровь.              — Ну? — усмехается Рома.              — Нормально, — выдыхает Антон.              И тишина повисает, как бетонная плита, которую положили на грудь, и дышать можно, но с трудом, и каждый выдох даётся с усилием, и каждый вздох — как маленькая победа. Тени на потолке жёлто, неровно ползут по побелке, как живые, напоминая, что мир за окном никуда не делся. В воздухе густо, приторно, осязаемо пахнет сексом, и от этого запаха внутри у Антона вдруг разгорается снова. Осознание ползёт медленно, как тонкая нить огня по сухой траве, и он спешит прервать внутри себя то, что прервать уже невозможно:              — Это не случайность. Засада в лесу. Кто-то знал маршрут.              Эта почти паническая отмашка повисает в воздухе странно, чужеродно, почти комично. Рома смотрит на него, не отрываясь, и Антон отводит взгляд — в потолок, в трещину, в тени. Он не успел остыть, не успел отдышаться, а тело уже требует продолжения, уже тянется, уже готово снова сгореть дотла. Антон сжимает простыню, пытаясь унять эту дрожь, этот голод, который стыдно признать даже самому себе.              — У центральных есть человек в твоей бригаде. — продолжает он, и слова сыплются быстро, торопливо, как горох из дырявого мешка. Он не смотрит на Рому. Он смотрит в трещину на потолке, в серый свет из окна, на свои пальцы, вцепившиеся в простыню. — Или у Тихонова. Кто-то, кто знал, где мы будем. Надо вычислить. Я могу поднять документы, посмотреть, кто из твоих в тот день был на связи, кто отлучался…              Рома поворачивается на бок, опираясь на локоть, и взгляд у него становится таким тяжёлым, что кажется, нельзя позволить себе лишнего вдоха.              Антон замолкает, потому что понимает: тараторит. Это не анализ, это паника. Попытка спрятаться за делом, за расследованием, за логикой, лишь бы не лежать в этой тишине, лишь бы не чувствовать собственного тела, которое вдруг решило, что не помнит ни боли, ни усталости. Пальцы всё ещё чувствуют напряжение его мышц, его шею, его спину. Антон резко отпускает простыню, переводит дыхание.              — Ты чего? — наконец спрашивает Рома. — Испугался?              Он видит насквозь. Потому что они только что самостоятельно разнесли в щепки последний рубеж, последнюю границу между ними, и теперь это почти экстрасенсорное понимание другого человека становится таким же естественным, как дыхание, моргание и сердцебиение.              Антон молчит. Потом закрывает глаза, чувствуя, как ресницы щиплет нервной влагой. Он не знает, как объяснить, поэтому говорит настолько просто, насколько это возможно:       — Ещё.       Рома смотрит на него горящими в темноте глазами, в которых нет ни капли удивления, только какая-то… жадность.              — Ты что, лейтенант, с ума сошёл? — звучит почти ласково.              — Возможно, — Антон поворачивается к нему, проводит рукой по груди, по животу, ниже. Облегчение от прямого вопроса, снимающего ответственность за собственные чувства, развязывает язык и руки, окунает в уже знакомую, и поэтому такую желанную пропасть. — Ещё раз. Пожалуйста.              — Пожалуйста? — Рома перехватывает его руку, сжимает запястье. — Ты меня просишь? Ты, мент, просишь бандита, чтобы он тебя отымел ещё раз?              — Да, — выдыхает Антон, чувствуя, как стыд и желание снова смешиваются в один комок, от которого кружится голова. — Прошу.              Рома медленно садится, тянется к тумбочке, достаёт второй презерватив. Антон смотрит на его руки — уверенные, спокойные, — на то, как он разрывает упаковку, как раскатывает новую резинку, и больше ничего не спрашивает. Садится, тянет Рому за плечи, заставляя лечь на спину. Сам оказывается сверху, усаживаясь на бёдрах, чувствуя Рому копчиком, и это чувство наполняет его чем-то, чего не было в первый раз, когда они оба были как звери, загнанные в угол, рвущие друг друга в клочья в попытке почувствовать хоть что-то, кроме страха.              Медленно, очень медленно, опускается, впуская его обратно. Сейчас легче: растянуто, влажно, и боль превращается в тягучее, сладкое давление, разливающееся по позвоночнику.              Антон начинает двигаться. Плавно, глубоко, не торопясь, как будто у них впереди вечность, как будто за окном через несколько часов не будет почти летнего рассвета, разливающегося по небу бледной акварелью. Хочется закрыть глаза, чтобы время остановилось, и не было ни банды, ни ментов, ни предательств, ни выстрелов в лесу. Чтобы только дыхание, кожа и дрожь, как будто они одно целое, как будто их никогда и не было по отдельности.              — Так, — шепчет он с закрытыми глазами. — Вот так, Ром. Не торопись.              Рома смотрит на него снизу вверх, и теперь в его взгляде нет бешенства. Есть восхищение. Жадное, голодное, но не разрушительное. Как будто он только сейчас прозрел и не может поверить, что Антон не ушёл, не сбежал, не предал, хотя мог, мог десятки раз, но вместо этого — вот. Нежность, чувственность, любовь. Столько ёбаной любви, что можно захлебнуться. Он проводит большим пальцем по губам Антона, надавливает, засовывает в рот.              — Давай, — приказывает, сверкая глазами. — Тихо, как мышка. Чтобы я слышал только твоё дыхание.              Антон вбирает в рот его палец, обводит языком, не сбавляя темпа движений бёдрами. Рома закрывает глаза на секунду, выдыхает, и Антон видит, как дрожат его ресницы, как под веками движутся зрачки, как по лицу пробегает судорога удовольствия, слишком большого, слишком сильного, чтобы его можно было сдержать.              — Ты, блядь, — шепчет Рома, — просто космос.              Антон улыбается, ускоряется, и Рома ловит ритм, приподнимает бёдра навстречу, входя глубже. Антон стонет придушенно, всё ещё удерживая палец во рту, и откидывает голову назад, открывая шею, от кадыка до ключиц.              — Сожми, — шепчет он. Потому что теперь знает, что просит, и знает, что получит. — Не сильно. Чтобы контролировать. Я хочу, чтобы в этом мире без выбора ты делал выбор за меня. Пожалуйста.              Рома медлит секунду. Потом поднимает руку, кладёт ладонь на горло Антона. Сжимает осторожно, почти невесомо, и Антон чувствует, как перекрывается дыхание, как мир сужается до точки, как внутри от этого всё сжимается.              — Так? — спрашивает Рома.              — Да, — выдыхает Антон. — Да. Ты решаешь, когда мне дышать. Не убирай.              Рома сжимает чуть сильнее, в такт движениям, и Антон чувствует, как кислород уходит и возвращается, как голова кружится, как тело становится невесомым. Он двигается медленно, и Рома двигается с ним — глубоко, бережно, как будто боится сломать. В этот раз всё совершенно по-другому, и контраст разъедает тело изнутри, Антон чувствует себя нагретым раскалённым стеклом, которое вдруг опустили в ледяную воду, и кажется, что вот-вот разлетишься, лопнешь от перепада температур.              — Ты мой, — шепчет Рома, и в этом шёпоте — не собственничество. Удивление. Благоговение. — Весь.              Антон кивает, не в силах говорить. Слёзы текут по щекам, от переполнения. Он чувствует всё и больше, и от этого чувства сводит низ живота, и он видит себя со стороны: как они двигаются, как Рома смотрит на него снизу вверх, как его пальцы сжимаются на горле, как на простынях расплываются тёмные пятна пота.              Они двигаются медленно, почти лениво, и завтра перестаёт существовать. Рома снова кончает первым, замирая и вздрагивая, прижимая Антона к себе так, что рёбра трещат. Одновременно с этим сжимает шею, не давая воздуха, и Антон кончает следом, без крика, без стона, просто разрываясь изнутри в полной тишине, только слёзы текут по лицу.              Рома разжимает пальцы. Антон делает судорожный вдох, и мир возвращается — с потолком, с полосами света на стенах, с Роминым лицом прямо перед ним.              Он падает Роме на грудь, и тот обнимает его крепко, до хруста, вжимает лицом в свою шею. Антон чувствует, как колотится его сердце: слишком быстро, слишком громко.              Они снова лежат молча. Долго. Рома гладит его по спине, по мокрым волосам, по шее. Касается губами макушки, виска, уголка глаз там, где всё ещё влажно.              — Ты меня угробишь, Антон, — шепчет Рома в его волосы. — Совсем угробишь.              — Уже, — всхлипывает Антон.              Рома молчит. Потом отвечает спокойно, но с той сталью, которую Антон знает по перестрелкам:              — Будем думать. Что-нибудь придумаем.              В его голосе нет ложной надежды, просто факт решения. Он не знает, получится ли, но он будет до конца, потому что не может и не умеет иначе.              Антон проваливается в темноту, чувствуя, как Рома рассеянно, задумчиво перебирает его волосы, и от этого так хорошо и так тепло, что тело само расслабляется до состояния ваты.              Утром солнце бьёт в окно, и Антон щурится, не понимая, где он. Тело сладко, тяжело ноет в каждом суставе. Он поворачивает голову и видит Рому на краю кровати. Тот сидит, курит, смотрит в окно. На спине — красные полосы от ногтей, на плече — след от укуса.              — Ты царапаешься, как кошка, — говорит Рома, не оборачиваясь.              — Ты кусаешься, как пёс, — отвечает Антон.              Рома поворачивается. Смотрит на него спокойно, с той тихой решимостью, которая появляется, когда выбора уже нет, но ты всё равно идёшь вперёд. Нет того спектра эмоций, который бил под дых вчера: ни бешенства, ни злости, ни жадности, ни выжигающего отчаяния. Всё снова собрано в уверенную, немногословную усталость, но теперь она как будто не трещит по швам, грозясь прорваться наружу в самый неподходящий момент.              — Как себя чувствуешь? — спрашивает он.              — Как будто меня переехало катком, — честно говорит Антон. — Но вроде живой.              — Хорошо, — Рома мягко усмехается. — Значит, я старался не зря.              Он тушит сигарету, наклоняется, целует Антона в лоб — нежно, ласково, и у того от этого сладкого чувства вниз по спине сыплются радостные мурашки.              — Иди в душ. Я что-нибудь приготовлю на завтрак. Сегодня выходной. Всё ждёт.              Он встаёт, идёт к двери, останавливается. Не оборачиваясь, говорит:              — Лейтен… Антон. Мы серьёзно влипли. И мы... Или справимся, или нет. Но хотя бы попытаемся, правда?              Антон улыбается:              — Договорились.              С трудом поднявшись, он бредёт в душ. Горячая вода обжигает разбитое тело, и Антон стоит под струями, прикрыв глаза. В голове пустота, но он с удивлением понимает, что от неё больше не хочется выть. От этой пустоты становится легче дышать.              Антон улыбается, губами чувствуя искренность этой улыбки. Потому что знает, что на кухне Рома уже, вероятнее всего, сжёг двойную порцию яичницы, и это намного больше, чем любое обещание, любое прикосновение и любой многозначительный взгляд.