Звук твоей иллюзии

      Дождь шел уже третий час.       Он не был похож на земной дождь — тяжелый, холодный, сбивающий с ног. Здесь, в Магическом Измерении, капли светились. Каждая, падая с неба, оставляла за собой серебряный след, и воздух наполнялся запахом озона и чего-то далекого, почти забытого — как воспоминание о море, которое никто из них никогда не видел в этом мире.       Феликс стоял на тренировочной площадке Алфеи один.       Крылья были распахнуты, и дождь бил по ним, скатываясь по золотистым прожилкам, как слезы по стеклу. Он не чувствовал холода, магия согревала изнутри, пульсировала в такт сердцу, дышала вместе с ним. Но звук внутри сегодня был неспокойным. Слишком громким. Слишком рваным. Как будто что-то внутри него готовилось вырваться наружу, и он не знал, сможет ли удержать. — Ты здесь, — голос Хенджина прозвучал из-за спины, и Феликс не удивился. Он всегда знал, когда Хенджин рядом — звук менял частоту, становился глубже, ровнее, как будто настраивался на чужое дыхание. — Не могу уснуть, — ответил Феликс, не оборачиваясь. — Звук слишком громкий. Как будто он хочет выплеснуться, а я не даю. — Не надо не давать, — Хенджин подошел ближе, остановился в шаге от него. — Ты всегда сдерживаешься. Даже когда не нужно. — Если я перестану сдерживаться, я могу разрушить что-нибудь. Или кого-нибудь. — Поэтому я здесь, — Хенджин взял его за руку. Пальцы были холодными — он шел под дождем без плаща, черная форма промокла насквозь, волосы прилипли к лицу, но глаза горели. — Я помогу тебе контролировать. — Ты и так помогаешь, — Феликс наконец повернулся к нему. Дождь стекал по его лицу, по шее, по раскрытым крыльям, и в серебряном свете капель он казался нереальным — как видение, как иллюзия, которую Хенджин сам создал. — Не так, — Хенджин покачал головой. — Я помогаю тебе издалека. Наблюдаю, подсказываю, но не вмешиваюсь. А нужно иначе. — Как?       Хенджин не ответил. Он зашел за спину Феликса, и Феликс почувствовал его дыхание на своей шее. Теплое, несмотря на холодный дождь. — Твой звук, — сказал Хенджин, — это не просто сила. Это часть тебя. Он реагирует на твои эмоции, на твое состояние, на твои страхи. Если ты боишься его выпустить, он становится разрушительным. Если ты принимаешь его, он становится точным. — Я знаю теорию, — голос Феликса дрогнул. — У меня не получается на практике. — Потому что ты пытаешься контролировать его в одиночку, — Хенджин положил руки на плечи Феликса. — А я говорил тебе в первый день в башне: ты не один.       Он провел ладонями вниз по рукам Феликса, останавливаясь на запястьях. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости не сильно, но уверенно. — Позволь мне войти, — сказал Хенджин. — В твой звук. Я не буду его искажать. Я просто помогу ему течь правильно.       Феликс закрыл глаза. Дождь бил по лицу, по векам, по губам. Звук внутри пульсировал, как второй пульс, и когда пальцы Хенджина сжали его запястья, этот пульс изменился. Стал тише. Глубже. Спокойнее. — Делай, — прошептал Феликс.       Хенджин шагнул еще ближе; теперь его грудь касалась спины Феликса, его дыхание смешивалось с дыханием Феликса, его магия тянулась к магии Феликса. — Подними руки, — сказал он.       Феликс поднял. Хенджин обхватил его ладони своими, переплетая пальцы, и Феликс почувствовал, как тепло разливается от этих точек соприкосновения по всему телу. — Теперь выпусти звук, — Хенджин говорил тихо, почти шепотом. — Не широкой волной. Сконцентрируй его здесь, между нашими ладонями. Представь, что это не оружие. Представь, что это… свет. Который ты даришь. Мне, ну или кому-то другому. — Я не умею дарить, — выдохнул Феликс. — Я умею только разрушать. — Ты умеешь любить, — ответил Хенджин, и в его голосе не было ни тени усмешки. — Я видел. Как ты смотришь на Чонина, когда он болен. Как ты помогаешь Сынмину с его иллюзиями. Как ты смеешься с Джисоном, когда тот в ударе. Ты умеешь любить, Феликс. Просто не замечаешь этого.       Феликс сглотнул. В горле стоял ком, и звук внутри запел. Не разрушительно, а чисто, высоко, как струна, на которой только что сыграли. — Я попробую, — сказал он.       Звук вырвался из его ладоней не взрывом, не волной, а лучом, тонким и ярким, как солнечный зайчик. Он ударил в тренировочный манекен в двадцати метрах от них, и манекен не разлетелся на куски — он просто замер, пронзенный золотым светом, который держался несколько секунд и растаял, оставив на груди манекена маленькую, аккуратную вмятину. — Видишь? — Хенджин не убрал руки. — Ты можешь быть точным. — Ты помог, — Феликс открыл глаза. Дождь все еще шел, но он перестал замечать холод. Все, что он чувствовал — это тепло ладоней Хенджина, обхвативших его руки, и звук внутри, который наконец успокоился. — Я всегда буду помогать, — пообещал Хенджин. — Но помнить о том, что ты можешь сам, тоже придется. — Ты никогда не даешь мне расслабиться. — Расслабляться будешь, когда мы победим всех чертей. А пока — тренировки.       Феликс усмехнулся, и в усмешке этой не было горечи. Он повернул голову, и их лица оказались так близко, что он видел каждую каплю дождя на ресницах Хенджина. — А если мы никогда не победим всех чертей? — спросил он. — Тогда будем тренироваться вечно, — ответил Хенджин. — Я не против делать это с тобой.       Он отпустил руки Феликса, но не отошел. Дождь лил, серебряный свет заливал площадку, и они стояли под ним, двое, которые две недели назад были чужими, а теперь не могли дышать друг без друга.

***

      Три дня спустя.       Чонин сидел на подоконнике в комнате Сынмина и смотрел, как тот создает иллюзию. Бабочка золотистая, с переливающимися крыльями порхала по комнате, оставляя за собой шлейф из света. — Ты стал лучше, — сказал Чонин. — Я стал терпеливее, — поправил Сынмин, не отрывая взгляда от бабочки. — Это не одно и то же. — Для иллюзий терпение важнее таланта. — Может быть, — Сынмин щелкнул пальцами, и бабочка рассыпалась в тысячу искр. — Твоя гортензия сегодня тихая. Она заболела? — Она не разговаривает с тех пор, как я не дал ей полить соседний цветок. Обиделась. — Цветок обиделся на тебя? — Она сказала, что я не уважаю ее потребности, — Чонин вздохнул. — И что мне нужно учиться слушать, прежде чем отказывать.       Сынмин усмехнулся и сел рядом на подоконник. За окном сад Алфеи купался в золотистом свете — две луны уже взошли, и их отражения дрожали в пруду, где плавали светящиеся рыбы. — Странная у вас связь, — сказал Сынмин. — Ты и она. — Она часть меня, — Чонин коснулся своего плеча, где обычно сидела гортензия. — Или я — часть ее. Я не знаю. Но когда она рядом, я чувствую себя… цельным. — А когда нет? — Как будто чего-то не хватает, — Чонин помолчал. — Как будто я не полностью здесь.       Сынмин смотрел на него долгим взглядом. В полумраке комнаты его лицо казалось мягче, чем обычно, Будто не идеальная маска, а просто лицо парня, которому не нужно ничего доказывать. — Я понимаю, — сказал он. — У меня тоже есть что-то, без чего я не цельный. — Иллюзии? — Нет, — Сынмин покачал головой. — Друзья. То есть вы. Вы все. До того, как я попал сюда, я не знал, что такое быть частью чего-то. Я был идеальным Сынмином, который всем улыбается и никогда не ошибается. А здесь… здесь я могу быть просто собой. Неидеальным. Усталым. Злым даже иногда. И вы не отворачиваетесь. — Потому что мы такие же, — Чонин положил руку на плечо Сынмина. — Мы все неидеальные. И это нормально.       Сынмин улыбнулся; не своей идеальной улыбкой, а настоящей, немного грустной и очень теплой. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — Чонин убрал руку. — Ты сам справился. Мы просто были рядом.       За окном сад светился. Две луны поднимались все выше, и их свет смешивался с золотистым сиянием фонарей Алфеи, создавая цвета, которых не было на земле.

***

      В тренировочном зале Редфонтауна Чан и Чанбин заканчивали разминку.       Они не говорили друг с другом — и не нужно было. Чанбин атаковал, Чан уклонялся, и в их движениях было что-то от танца, грубого, мужского, но красивого в своей силе. — Ты слишком много думаешь, — сказал Чанбин, пропуская удар. — А ты слишком мало, — ответил Чан, уходя в сторону. — Это комплимент? — Это факт.       Чанбин остановился, опуская меч. — Ты боишься, — сказал он. — Чего? — Что не справишься, — Чанбин посмотрел ему прямо в глаза. — Что мы не справимся. Что кто-то из нас погибнет в следующей битве. И ты винишь себя заранее.       Чан замер. Пот медленно стекал по виску, но он не вытирал. — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Потому что я чувствую то же самое, — Чанбин воткнул меч в стойку и подошел ближе. — Я самый сильный физически. Я должен защищать. Но в лесу я чувствовал себя бесполезным. Моя сила не могла остановить теней. Мои удары не достигали цели. — Ты спас нас, — сказал Чан. — Ты держал фронт. — А ты спас Чонина, — ответил Чанбин. — Ты вытащил его, когда он упал. Ты рассчитал траекторию атаки. Ты был лидером, которого мы искали. — Я не искал лидера, — Чан покачал головой. — А никто не ищет, — Чанбин пожал плечами. — Лидером становятся. Потому что другие смотрят на тебя и видят того, кто знает, что делать. Даже когда ты не знаешь.       Чан молчал, переваривая слова. — Ты поэтому сказал, что мы должны тренироваться вместе? — спросил Чанбин. — Потому что веришь в меня? — Я верю в нас, — поправил Чан. — В команду. В то, что вместе мы сможем то, что не сможем поодиночке. А ты — часть этой команды. Не главная, не единственная. Но важная. — Спасибо, — тихо сказал он. — Не за что, — Чан хлопнул его по плечу, направляя Чанбина к выходу. — Отдыхай. Завтра тяжелый день.       Чан остался один в зале. Он смотрел на свою руку, на которой проступали и исчезали серебряные формулы, и думал о том, что Чанбин прав. Он боялся. Боялся, что не сможет защитить их. Боялся, что кто-то пострадает по его вине. Боялся, что его недостаточно.       Но, может быть, в этом и есть лидерство — не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы идти вперед, несмотря на страх.       Он глубоко вздохнул и вышел из зала.

***

      Две недели спустя после той тренировки под дождем Феликс и Хенджин стояли на опушке Запретного Леса. Тени пришли снова — не такие многочисленные, как в прошлый раз, но более агрессивные, более плотные, более живые. — Их посылает кто-то, — сказал Хенджин, глядя на черные фигуры, которые выползали из-за деревьев. — Я вижу структуру. Она управляется извне. — Тогда нам нужно прорваться к источнику, — Феликс расправил крылья. Золотой свет залил поляну, и тени зашипели, отступая. — Мы не знаем, где источник, — Хенджин создал вокруг них кокон из иллюзий, полупрозрачный, мерцающий, сквозь который тени не могли пройти. — Сначала нужно очистить поляну. Потом будем искать.       Они сражались бок о бок, как учились последние две недели. Феликс бил звуком точно, сконцентрировано, оставляя после каждого удара выжженную землю и рассыпающихся теней. Хенджин искажал реальность вокруг них, заставляя теней атаковать друг друга, терять ориентацию, замирать в нерешительности.       Но теней было много. Слишком много. Они лезли из земли, из воздуха, из самих деревьев, и их становилось все больше. — Феликс! — крикнул Хенджин, отбиваясь от троих, которые прорвались сквозь его иллюзии. — Нам нужно отходить! — Не можем! — Феликс ударил звуковой волной, но она была слабее, чем обычно. Он чувствовал, как силы покидают его, как звук внутри начинает затихать, сбиваться. — Слишком много!       Он сделал еще один шаг вперед, поднял руки, чтобы ударить снова, но в этот момент мир вокруг него поплыл. Голова закружилась, ноги стали ватными, и звук внутри — тот самый, чистый, живой — вдруг замолк. — Феликс! — голос Хенджина донесся откуда-то издалека, как сквозь воду.       Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног, как тело становится чужим, тяжелым, непослушным. Он падал медленно, как сквозь сон, и в последний момент увидел, как черные тени тянутся к нему, как тьма сгущается вокруг, как Хенджин бросается наперерез, отталкивая его в сторону.       А потом была только темнота.

***

      Хенджин не думал. Он просто действовал.       Когда Феликс упал, мир для него перестал существовать. Не стало теней, не стало леса, не стало страха. Остался только один человек на земле, который лежал без движения, и черная масса, которая тянулась к нему.       Хенджин создал кокон.       Он делал это сотни раз на тренировках — иллюзию, которая становилась почти реальной, защитную сферу, сквозь которую не могла пройти никакая атака. Но сейчас он не думал о технике, не думал о структуре, не думал о том, как правильно искажать реальность.       Он думал только о Феликсе.       И его иллюзии стали реальными.       Серебряный свет вырвался из него, обтекая Феликса, поднимаясь над ними обоими куполом, плотным, непроницаемым, живым. Тени бились об него, как мухи о стекло, и рассыпались в прах. Кокон держался.       Хенджин опустился на колени рядом с Феликсом и взял его за руку. Пальцы были холодными, безжизненными, и сердце Хенджина пропустило удар. — Не смей, — прошептал он. Голос дрожал, но он не мог это контролировать. — Не смей, слышишь?       Феликс не отвечал. Лицо его было бледным, как полотно, крылья сложились сами собой, и золотой свет, который всегда исходил от него, погас. — Мы только начали, — Хенджин сжал его руку так сильно, что костяшки побелели. — Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не после того, как…       Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что в этот момент кокон вокруг них засветился ярче — не серебром, как обычно, а золотом. Золотом Феликса, которое смешалось с его собственной магией и создало что-то новое, что-то, чего не было ни в одном учебнике.       Иллюзии Хенджина стали материальными.       Он не просто создавал защитную сферу, он создал реальность, в которой тени не могли существовать. Он создал мир, где Феликс был жив. Он создал любовь, которая стала оружием.       Тени закричали. Их крик был похож на вой ветра, на скрежет металла, на плач тысячи потерянных душ. Они отступали, рассыпались, исчезали, и вскоре поляна опустела.       Кокон рассеялся.       Хенджин остался сидеть на коленях в грязи, держа Феликса за руку, и не мог дышать. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста.       Феликс не шевелился.

***

      Лазарет Алфеи пах травами и светом.       Белые стены, высокие окна, сквозь которые лился лунный свет, и тишина, которая давила на уши. Феликс лежал на кровати, укрытый одеялом до подбородка, и его лицо было спокойным, слишком спокойным для того, кто просто спал.       Хенджин сидел у изголовья уже три часа.       Он не двигался, не говорил, не смотрел по сторонам. Он просто сидел и сжимал руку Феликса, боясь, что если отпустит, тот исчезнет навсегда. — Он поправится, — сказал Чан, стоящий в дверях. — Профессор Аркадия сказала, что это просто перегрузка. Он отдал слишком много силы. — Я знаю, — голос Хенджина был пустым, безжизненным. — Тогда почему ты так смотришь?       Хенджин поднял голову. В его глазах было что-то, чего Чан никогда не видел — не холод, не усмешку, не защиту. Боль. — Потому что я чуть не потерял его, — сказал Хенджин. — А если бы потерял, я бы…       Он замолчал, не находя слов. — Ты бы исказил реальность, — закончил за него Чан. — Ты бы создал иллюзию, в которой он жив. И жил бы в ней вечно.       Хенджин смотрел на него долгим взглядом. — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Потому что я бы сделал то же самое, — ответил Чан. — На месте Чонина. Если бы он упал, я бы не смог жить в реальности, где его нет. Я бы создал свою. И никому не позволил бы в нее войти. — Это безумие. — Это любовь, — Чан покачал головой. — Она и безумие — одно и то же.       Он вышел, оставив Хенджина одного.       В лазарете снова стало тихо. Луны светили в окна, и их свет падал на лицо Феликса, делая его похожим на статую, красивую, но неживую. — Ты слышишь меня? — спросил Хенджин, сжимая его руку. — Я знаю, что ты не слышишь. Но я все равно скажу.       Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я никогда не верил в любовь, — сказал он. — До встречи с тобой. Я думал, что это иллюзия, которую люди создают, чтобы не чувствовать себя одинокими. Я сам создавал такие иллюзии. Красивые, яркие, идеальные. Но они были ненастоящими. А ты... ты настоящий. Твой звук, твои крылья, твои веснушки. Твой смех. Твоя глупая привычка улыбаться, когда грустно. Твоя вера в людей, которые этого не заслуживают.       Он провел пальцами по тыльной стороне ладони Феликса, чувствуя слабый пульс. — Я не хочу тебя терять, — прошептал он. — Я не хочу жить в реальности, где тебя нет. Поэтому проснись, пожалуйста. Проснись, и я скажу тебе все, что должен был сказать раньше. Я скажу, что…       Он не договорил.       Потому что пальцы Феликса дрогнули.       Хенджин замер. Сердце его колотилось где-то в горле, и он боялся дышать, боялся, что это иллюзия, которую создал его собственный разум, чтобы утешить себя. — Феликс? — позвал он.       Веки Феликса дрогнули. Медленно, с трудом, как будто они весили тонну, они поднялись, и золотистые глаза посмотрели на Хенджина, мутные, непонимающие, но живые. — Хенджин? — голос был хриплым, слабым, но это был его голос. — Что… что случилось? — Ты отключился, — Хенджин сжимал его руку, боясь отпустить. — Перегрузка. Ты спал три часа. — Три часа? — Феликс попытался приподняться, но сил не хватило. — А тени? — Ушли, — Хенджин помог ему сесть, подкладывая под спину подушку. — Я их… уничтожил. Или они сами ушли. Я не помню. — Ты спас меня, — Феликс посмотрел на него. В глазах его была благодарность, но было и что-то еще. — Ты был рядом. — Я всегда буду рядом, — Хенджин убрал прядь волос с его лица. — Я говорил тебе. Я не уйду.       Феликс смотрел на него. В лазарете было тихо, только луны светили в окна, и их свет падал на них обоих, делая их похожими на старую, красивую, немного печальную картину. — Ты плакал? — вдруг спросил Феликс. — Нет, — слишком быстро ответил Хенджин. — У тебя глаза красные. — Это от усталости. — Хенджин, — Феликс поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. — Ты плакал. Из-за меня.       Хенджин хотел солгать, хотел сказать что-то колкое, хотел спрятаться за своей обычной маской. Но маска треснула. Исчезла. Остался только он — Хван Хенджин, который три часа сидел у кровати человека, которого боялся потерять больше всего на свете. — Я думал, ты умер, — сказал он, и голос его сломался. — Я думал, что ты ушел, а я не успел сказать… — Что сказать? — Феликс смотрел на него, и в его глазах было столько нежности, что Хенджин не выдержал.       Он наклонился и поцеловал его.       Не нежно — сначала. Слишком резко, слишком отчаянно, как будто боялся, что если не сделает это сейчас, то не сделает никогда. Но Феликс ответил, и поцелуй стал мягче, глубже, правильнее. Как будто они оба ждали этого момента всю жизнь, а не две недели.       Когда они отстранились, Хенджин дрожал. Феликс обхватил его лицо ладонями, большими пальцами вытирая дорожки от слез, которые Хенджин все-таки не смог скрыть. — Я здесь, — сказал Феликс. — Я никуда не ушел. — Знаю, — Хенджин прижался лбом к его лбу. — Знаю.       Они сидели так, не двигаясь, не говоря ни слова. Луны светили в окна, и в их свете Феликс видел Хенджина таким, каким его никто никогда не видел — без иллюзий, без масок, без защиты. Просто человеком, который любит. — Я тоже, — сказал Феликс. — Люблю тебя. Я не говорил раньше, потому что боялся. Но теперь… теперь не боюсь. — Я тоже люблю, — ответил Хенджин. — И я тоже боялся. Но теперь…       Он не договорил. Вместо слов он снова поцеловал Феликса нежно, почти благоговейно, как будто тот был сделан из самого дорогого материала во вселенной.       Феликс ответил. И в этот момент звук внутри него, который затих после перегрузки, снова запел. Тише, чем раньше, но чище. Гораздо чище.       Как будто наконец нашел свою идеальную ноту.

***

      В дверях лазарета стоял Чонин, прижимая к плечу гортензию. Та молчала — впервые за долгое время — и смотрела на Хенджина и Феликса своими маленькими листьями-глазами. — Они наконец-то, — прошептал Чонин. — Тихо, — шикнула на него гортензия, но голос ее был мягче обычного. — Не мешай. У них важный момент. — Я и не мешаю, — Чонин улыбнулся. — Я просто рад за них. — Я тоже, — гортензия свернула лепестки. — Даже я, при всей моей капризности, понимаю, когда людям нужно побыть вдвоем.       Чонин тихо закрыл дверь и пошел по коридору, оставляя их наедине с лунами, тишиной и любовью, которая наконец обрела голос.

***

      Через час в лазарет заглянул Чан. Он принес чай, травяной, с медом, который профессор Аркадия рекомендовала для восстановления. Войдя, он застал Феликса спящим — на этот раз спокойно, без напряжения на лице. Хенджин сидел рядом, держа его за руку, и смотрел на него с таким выражением, которое Чан не мог описать иначе, как «обожание». — Чай, — тихо сказал Чан, ставя кружку на тумбочку. — Спасибо, — Хенджин не отрывал взгляда от Феликса. — Как он? — Спит. Восстанавливается, — Хенджин погладил пальцы Феликса. — Профессор сказала, что завтра будет как новый. — А ты?       Хенджин наконец поднял глаза. — А я? — переспросил он. — Ты как? — Чан сел на соседнюю кровать. — Ты сегодня выложился не меньше него. Я видел твой кокон. Иллюзии стали реальными. Это… это высший уровень, Хенджин. — Я не знал, что так могу, — честно признался Хенджин. — Я просто… не хотел, чтобы он умирал. И реальность подчинилась. — Потому что ты любишь его, — сказал Чан. — Любовь — это самая сильная магия. Сильнее хаоса, сильнее природы, сильнее иллюзий. Она может все.       Хенджин посмотрел на спящего Феликса, на его веснушки, на губы, которые все еще были припухшими после поцелуя. — Знаю, — сказал он. — Теперь знаю.       Чан встал и направился к выходу. У двери он обернулся. — Вы заслуживаете друг друга, — сказал он. — Оба. Вы заслуживаете счастья. — Спасибо, — Хенджин кивнул. — Ты тоже.       Чан вышел.       В лазарете снова стало тихо. Луны светили в окна, и их свет падал на двоих: золотоволосого с крыльями и темноволосого в черной форме, которые держались за руки даже во сне.       Они не знали, что ждет их впереди. Новые битвы, новые потери, новые открытия. Но в этот момент, в этой тишине, между ними было что-то, что не могли разрушить никакие тени.       Любовь, которая стала реальностью.