Звук твоей иллюзии

      Восход разлился по небу золотом и розой, как будто само небо оплакивало тех, кого забрала эта ночь. Восемь человек стояли на ступенях Алфеи, и тени от их фигур тянулись назад, в темноту академии, которая больше не была домом — слишком много крови, слишком много криков, слишком много тишины там, где раньше звучал голос профессора Вернона.       Никто не говорил. Слова кончились еще в подвале, когда Чанбин отбил последний фиолетовый шар, а Чонин упал на колени, истощенный, но живой. Слова были не нужны. Была только усталость — такая глубокая, что она просачивалась в кости, в мышцы, в каждую клетку тела, напоминая о том, что они всего лишь люди. Даже здесь, в мире магии, даже с крыльями за спиной и искрами на пальцах, они оставались людьми. И люди умирали. И люди оплакивали.       Чан первым нарушил тишину. — Мне нужно побыть одному, — сказал он, и голос его был пустым, как выжженная земля. Не спросил разрешения, не извинился, а просто развернулся и пошел прочь, в сторону сада, где деревья светились в утренних лучах, пытаясь убедить мир в том, что жизнь продолжается.       Чанбин шагнул было за ним, но Минхо остановил его, положив руку на плечо. — Не надо, — сказал Минхо. — Ему нужно время. Он вернется. — А если нет? — спросил Чанбин, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на страх. — Вернется, — повторил Минхо. — Он лидер. Лидеры не уходят так просто.       Но в его глазах не было уверенности. Только усталость. Такая же, как у всех.

***

      Они разошлись по комнатам, но никто не спал. Феликс сидел на подоконнике в своей комнате в Алфее и смотрел, как лучи солнца пробиваются сквозь листву деревьев, падая на землю золотыми монетами. Крылья были сложены за спиной, но он чувствовал их тяжесть — не физическую, а ту, что бывает, когда носишь не только свою боль, но и чужую. Хенджин лежал на его кровати, уставившись в потолок, и не двигался. Он не спал — Феликс видел это по его дыханию, слишком ровному для сна, слишком контролируемому. — Ты как? — спросил Феликс, не оборачиваясь. — Живой, — ответил Хенджин. — Это уже много. — Этого недостаточно. — Иногда достаточно, — Хенджин сел на кровати, и Феликс услышал, как скрипнули пружины. — Иногда просто остаться в живых — это уже победа. — Вернон не остался. — Вернон был профессором, — голос Хенджина стал тише. — Его работа — защищать студентов. Он сделал свою работу. И умер, как и хотел — в бою, с честью. — Ты веришь в это? — Я хочу верить, — Хенджин подошел к окну и встал рядом. Его плечо касалось плеча Феликса, и это прикосновение было единственным, что удерживало их обоих от того, чтобы разлететься на куски. — Потому что если бы он умер просто так, без смысла, то… то мы все тоже можем умереть просто так. — Не можем, — Феликс повернул голову и посмотрел на него. — У нас есть смысл. Друг в друге.       Хенджин смотрел на него долгим взглядом. В его глазах отражался утренний свет, и Феликс видел там то, чего не видел раньше — не холод, не защиту, не иронию. Только тихую, спокойную благодарность. — Ты прав, — сказал Хенджин. — Ты всегда прав. Это бесит. — Я знаю, — Феликс почти улыбнулся.       Они стояли у окна, глядя на восход, и молчали. В этом молчании было больше, чем в любых словах, которые они могли бы сказать.

***

      Чонин не пошел в свою комнату. Он пошел на луг, тот самый, где лежал вечером, до того, как начался кошмар. Трава была мокрой от росы, и холод пробирался сквозь форму, заставляя кожу покрываться мурашками, но он не обращал внимания. Он лег на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в небо.       Облака плыли над ним, такие белые, пушистые, равнодушные. Они не знали, что внизу умер человек. Они не знали, что восемь парней пытаются собрать себя заново, как разбитые вазы, склеивая трещины золотом, которое все равно не скроет шрамов. Облака просто плыли, и в этом была своя жестокость — в том, что мир не останавливается, даже когда твой мир рухнул.       Гортензия молчала. Она сидела на его груди, сжавшись в тугой бутон, и не издавала ни звука. Даже она, вечно болтливая, капризная, язвительная, понимала, что сейчас не время для слов. — Он был хорошим, — сказал Чонин в пустоту. — Вернон. Он был строгим, но справедливым. Он верил в нас. Он учил нас.       Гортензия молчала. — Я чувствую его, — продолжил Чонин. — Земля помнит его. Каждый шаг, который он делал по этой земле, остался в ней, как отпечаток. Он не ушел полностью. Часть его здесь. В корнях, в траве, в камнях. Он стал частью этого места. — Ты поэтому пришел сюда? — спросила гортензия, и голос ее был тихим, почти нежным — таким Чонин не слышал ее никогда. — Чтобы почувствовать его? — Чтобы попрощаться, — ответил Чонин. — Я не пошел на похороны. Не смог. Думал, что если не увижу, как его тело опускают в землю, то смогу притворяться, что он просто уехал. Что он вернется. Но он не вернется. — Нет, — согласилась гортензия. — Не вернется. — И это больно, — Чонин провел рукой по траве, и та засветилась зеленым под его пальцами. — Больнее, чем я думал. Я думал, что привык к потерям. В мире людей у меня не было никого, кого я мог бы потерять. А здесь… здесь я нашел. И сразу потерял. — Ты нашел не одного, — напомнила гортензия. — У тебя есть Чан. И Феликс. И Сынмин. И все остальные. Ты потерял одного, но остальные-то остались здесь, с тобой. — Знаю, — Чонин закрыл глаза. — Но это не делает боль меньше. — Ничего не делает боль меньше, — гортензия качнула лепестками. — Кроме времени. Время лечит. Медленно, но лечит. — Сколько времени нужно, чтобы вылечить такую боль? — Не знаю, — честно ответила гортензия. — Я цветок. Мы живем меньше, чем люди. Но я знаю, что боль — это часть жизни. Без нее не было бы радости. Не было бы любви. Не было бы ничего.       Чонин не ответил. Он лежал в траве, и солнце поднималось все выше, согревая его лицо, его руки, его грудь, на которой сидела маленькая гортензия, и думал о том, что жизнь действительно продолжается. Даже когда не хочется. Даже когда кажется, что мир должен был остановиться. Она продолжается, потому что у нее нет выбора.

***

      Час спустя к нему пришел Чан.       Он шел медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Глаза его были красными — он плакал, хотя на его лице не было следов слез. Просто глаза были красными, и это было страшнее любых рыданий. — Можно? — спросил Чан, останавливаясь на краю луга. — Можно, — ответил Чонин, не открывая глаз. — Места много.       Чан лег рядом. Трава была мокрой, но он не обратил внимания. Он смотрел на небо, на облака, которые все еще плыли, равнодушные и прекрасные, и думал о том, что Вернон никогда больше не увидит этого неба. — Я не смог его спасти, — сказал Чан. — Я стоял в двух метрах и не смог. — Ты и не мог, — ответил Чонин. — Тени были слишком быстрыми. Ты бы погиб вместе с ним. — Может, я должен был погибнуть, — голос Чана дрогнул. — Он был старше. Опытнее. Важнее для этого мира. А я… я просто парень из Сеула, который умеет писать музыку и теперь еще считать формулы. — Ты — лидер, — Чонин открыл глаза и повернул голову, чтобы видеть лицо Чана. — Ты — тот, кто вел нас через этот кошмар. Ты — тот, кто не сломался, когда другие могли сломаться. Ты — важный. Не менее важный, чем Вернон. Просто по-другому. — Я не чувствую себя важным, — Чан провел рукой по лицу, вытирая невидимые слезы. — Я чувствую себя никчемным. Беспомощным. Маленьким. — Это нормально, — Чонин взял его за руку. Пальцы Чана были холодными, и Чонин сжал их, пытаясь передать свое тепло. — Чувствовать себя маленьким — это нормально, когда теряешь кого-то большого. Но ты не маленький, Чан. Ты просто устал. Мы все устали. — Я не могу вести их завтра, — сказал Чан. — На похоронах. Я не могу стоять перед ними и говорить слова, в которые сам не верю. — А ты и не будешь один, — Чонин сжал его руку сильнее. — Мы будем с тобой. Все вместе. Мы встанем рядом, и ты скажешь то, что чувствуешь. Не то, что должен сказать. То, что чувствуешь. И этого будет достаточно.       Чан молчал. Солнце поднималось все выше, и его лучи пробивались сквозь облака, падая на луг золотыми столпами. Где-то вдалеке пели птицы — чужие, неземные, но их пение было красивым, и в этой красоте было что-то утешительное. — Ты прав, — сказал Чан наконец. — Как всегда. — Это моя работа, — Чонин почти улыбнулся. — Говорить правильные вещи в неправильное время. — Это не неправильное время, — Чан повернулся к нему. — Это единственно возможное время.       Они лежали рядом, глядя на небо, и их пальцы были переплетены. Гортензия на груди Чонина смотрела на это своими листьями-глазами и молчала. Даже она понимала, что некоторые моменты не требуют слов.

***

      Похороны Вернона прошли на рассвете следующего дня.       Небо было чистым — ни облачка, ни ветерка. Солнце только начинало подниматься из-за горизонта, и его первые лучи падали на каменные плиты площади перед Алфеей, где собрались студенты, профессора и все, кто знал Вернона. Было тихо — так тихо, что слышно было, как трава шевелится под ногами.       Тело Вернона лежало на каменном возвышении, укрытое белой тканью, расшитой серебряными нитями — символами Редфонтауна, его академии, его дома. Рядом стояли его меч и щит — те, с которыми он не расставался никогда, даже на лекциях. Они были поцарапаны, в некоторых местах покрыты копотью, но все еще блестели, отражая утренний свет.       Чан стоял перед возвышением, и все взгляды были устремлены на него. Он не готовил речи. Он не спал всю ночь, но так и не придумал слов, которые могли бы выразить то, что он чувствовал. Поэтому он решил не придумывать. — Я не знаю, что сказать, — начал он, и голос его был тихим, но твердым. — Я знал профессора Вернона всего месяц. Этого недостаточно, чтобы называть его другом. Но этого достаточно, чтобы понять, каким он был человеком.       Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Он был строгим, — продолжил Чан. — Он не прощал ошибок. Он заставлял нас тренироваться до изнеможения, а потом — еще немного. Он говорил, что в бою нет места слабости. Но он никогда не требовал от нас того, чего не мог сделать сам.       В толпе кто-то всхлипнул. — Он умер, защищая нас, — голос Чана дрогнул, но он продолжил. — Он мог убежать. Мог спрятаться. Но он остался. Потому что он был профессором. Потому что он верил в то, что студенты — это будущее. И он отдал себя, чтобы наше будущее продолжалось.       Чан замолчал. Слова кончились. Он стоял перед телом Вернона и чувствовал, как слезы подступают к горлу, но он не позволял им вылиться наружу. Не сейчас. Не здесь.       Позади него стояли остальные. Феликс с золотыми крыльями, которые светились в лучах рассвета. Хенджин в черной форме Облачной Башни, с лицом, которое не выражало ничего — но его рука сжимала руку Феликса так сильно, что костяшки побелели. Джисон, с фиолетовыми искрами, которые вылетали из пальцев непроизвольно, как будто хаос внутри него тоже оплакивал. Минхо, с тенью, которая лежала у его ног неподвижно, как никогда раньше. Чанбин, сжимающий рукоять меча, который он принес в знак уважения. Сынмин, с идеальной, но пустой физиономией, которая не могла обмануть никого. Чонин, с гортензией на плече, которая сегодня не произнесла ни слова.       Восемь человек. Восемь студентов. Восемь детей, которые стали взрослыми за одну ночь.       Профессор Сарафина вышла вперед и положила руку на плечо Чана. — Спасибо, — сказала она тихо. — Ты сказал достаточно.       Чан кивнул и отошел назад, в строй. Он чувствовал, как руки дрожат, как сердце колотится где-то в горле, как мир вокруг сужается до одной точки — тела Вернона, укрытого белой тканью, которая скоро станет его саваном.       Сарафина подняла руку, и тишина стала еще глубже. — Профессор Вернон служил Редфонтауну двадцать с лишним лет, — сказала она. — Он был лучшим специалистом своего поколения. Он обучил сотни студентов, многие из которых стали героями. Он сражался в трех войнах и никогда не проигрывал ни одной битвы. Но сегодня… сегодня он проиграл последнюю. Потому что он защищал тех, кто не мог защитить себя сам. И это не поражение. Это — высшая победа для него.       Она подошла к телу и коснулась белой ткани. Та засветилась золотым отблеском, и тело Вернона медленно поднялось в воздух, окруженное светом, который становился все ярче, все чище, все теплее. — Вернон, — сказала Сарафина, и голос ее дрогнул — впервые за все время, что они ее знали, — ты был моим другом. Ты был моим братом. Ты был моей совестью. И я буду помнить тебя всегда. Академия никогда не забудет твоего подвига...       Свет вспыхнул в последний раз — так ярко, что все зажмурились — и когда они открыли глаза, тела Вернона больше не было. Только меч и щит лежали на каменном возвышении, и золотая пыль кружилась в воздухе, оседая на плечи, на волосы, на лица тех, кто пришел проститься. — Он стал звездой, — прошептал кто-то в толпе. — Говорят, лучшие из нас становятся звездами.       Чан смотрел на золотую пыль, которая медленно оседала на его руки, и чувствовал, как слезы наконец прорываются наружу. Он не вытирал их. Он стоял и плакал, и никто не осуждал его за это.       Чонин шагнул вперед и обнял его. Не говоря ни слова — просто прижал к себе, позволяя плакать в свое плечо. Гортензия на его плече тихонько пискнула, но не возражала. — Я здесь, — прошептал Чонин. — Я рядом. Я не уйду.       Чан всхлипнул и обнял его в ответ — так сильно, что кости захрустели.       Они стояли в центре площади, обнявшись, а вокруг них толпа расходилась, оставляя их наедине с горем, которое не могло быть разделено, но могло быть облегчено присутствием друг друга.       Феликс и Хенджин стояли в стороне. Феликс плакал — тихо, беззвучно, и слезы катились по его веснушкам, падая на золотистую форму. Хенджин обнимал его за плечи, и его собственная магия — магия искажения — впервые не пыталась ничего менять. Она просто была. Как и он. — Он был хорошим человеком, — сказал Феликс. — Был, — ответил Хенджин. — И останется в нашей памяти таким. — Навсегда? — Навсегда.       Джисон стоял рядом с Минхо и смотрел на золотую пыль, которая все еще кружилась в воздухе. Фиолетовые искры вокруг его рук затихли — впервые за долгое время. Хаос внутри него молчал. — Я никогда не был на похоронах, — сказал Джисон. — Я тоже, — ответил Минхо. — Страшно, — Джисон посмотрел на него. — Не сама смерть. А то, что после. Пустота. — Не пустота, — Минхо взял его за руку. — Память. Она остается. И пока мы помним, он жив. — Ты веришь в это? — Я хочу верить.       Джисон сжал его руку и не отпускал.       Чанбин стоял в стороне, и его лицо было каменным. Он не плакал — он не умел плакать на публике. Но внутри него все сжималось от боли, которую он не мог выразить. Рядом с ним стояла Лиа — та самая фея Воды и Отражений, которую он встретил в саду. Она не говорила ни слова, просто стояла рядом, и этого было достаточно. — Ты в порядке? — спросила она наконец. — Нет, — честно ответил Чанбин. — Но буду. — Ты сильный, — сказала Лиа. — Не сильнее Вернона, — Чанбин покачал головой. — Но он научил меня, что сила — это не только мышцы. Это еще и сердце.       Лиа посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала. Она просто взяла его за руку, и они стояли так, глядя на пустое возвышение, где еще недавно лежал человек, который научил их быть воинами.       Сынмин стоял в одиночестве. Он не любил, когда его трогали, когда его обнимали, когда пытались утешить. Он предпочитал справляться сам. Но сегодня даже его идеальная маска не могла скрыть того, что творилось у него внутри. — Ты как? — спросил его Чонин, когда они с Чаном наконец разомкнули объятия. — Нормально, — ответил Сынмин. — Врешь, — сказал Чонин. — Вру, — согласился Сынмин. — Но это моя привычка. — Не надо врать, — Чонин положил руку ему на плечо. — Не сейчас. Не нам.       Сынмин посмотрел на него. В его глазах стояли слезы, но он не позволял им упасть. — Я не умею по-другому, — сказал он. — Научишься, — пообещал Чонин. — Мы все научимся. Вместе.       Сынмин кивнул и опустил голову. Слеза все-таки скатилась по его щеке, упала на форму и исчезла, оставив после себя только мокрый след.

***

      После похорон они вернулись в Редфонтаун.       В гостиной было тихо. Никто не говорил. Все сидели: кто на диване, кто на полу, кто на подоконнике — и смотрели в одну точку. Горе висело в воздухе, как туман, и невозможно было от него спрятаться. — Он хотел, чтобы мы продолжали, — сказал Чан, нарушая тишину. — Вернон. Он не хотел, чтобы мы останавливались из-за него. — Знаю, — ответил Минхо. — Но сегодня можно остановиться. Сегодня можно горевать. — А завтра? — спросил Джисон. — Завтра продолжим, — сказал Чан. — Завтра встанем и пойдем дальше. Потому что он хотел бы этого. Потому что мы должны. — Потому что мы команда, — добавил Феликс. — Потому что мы семья, — закончил Хенджин.       В комнате снова стало тихо. Но это была не та тяжелая тишина, которая была раньше. Это была тишина людей, которые приняли свою боль и решили жить с ней дальше.       Чонин сидел на полу, прислонившись к стене, и гладил гортензию, которая наконец раскрыла лепестки. Чан сидел рядом, и их плечи касались. Феликс и Хенджин лежали на диване, переплетя пальцы. Джисон и Минхо сидели в кресле, и тень Минхо обвивала их обоих. Чанбин стоял у окна, глядя на закат. Сынмин сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту.       Восемь человек. Восемь сердец. Восемь историй, которые сплелись в одну.       И где-то далеко, среди звезд, зажегшихся на вечернем небе, горела новая звезда — та, что когда-то была профессором Верноном, человеком, который научил их быть воинами. Они не забыли его. Они никогда не забудут.