Коллекция кошмаров Джона Доу

Дом они выбрали за прозрачность. Клэр говорила, что стены давят на психику, а стекло — это честность, невозможность спрятаться ни от леса, ни от неба, ни друг от друга. Дэвид соглашался, хотя в глубине души понимал, что стекло работает в обе стороны: изнутри видно все снаружи, но снаружи — тоже все, что внутри. Он не говорил этого вслух, потому что любил ее уверенность больше, чем собственную осторожность. Они купили этот дом в августе, когда листва скрывала горизонт сплошной зеленой стеной, а панорамные окна казались лучшей идеей на свете. Первую неделю они спали с открытыми шторами, когда лес за стеклом становится продолжением комнаты, а сама комната — безопасным наблюдательным пунктом внутри чужой территории. Зимой же, в феврале, дом виднелся за двести метров — коробка из стекла и бетона, теплый желтый квадрат в глубине поляны. Клэр всегда оставляла свет на кухне включенным, чтобы Дэвид видел дорогу издалека. Фонарики появились на десятую ночь. Огоньки блуждали на границе видимости, метрах в двухстах от дома, там, где сосны редели и начинался настоящий лес. Клэр решила — охотники. Дэвид не возражал, хотя знал: сезон охоты закрыт еще в декабре, а сейчас конец февраля, но объяснение казалось удобным, а удобные объяснения защищают сон лучше ставен. Они смотрели на желтые пятна, пробирающиеся между стволами, пили вино и улыбались друг другу. Клэр говорила о том, как хорошо иметь свой угол, защищенный от всего мира стеклом и кирпичом. Дэвид кивал, не добавляя, что стекло защищает только от ветра. На пятнадцатую ночь фонариков стало больше. Семь, восемь, десять огней двигались по лесу, но странным образом — не хаотично, как бродят охотники, а выверенно, будто обходили поляну по периметру. Дэвид задержался у окна дольше обычного, пытаясь разглядеть фигуры за огнями, но видел только черные силуэты, мелькающие между сосен. Клэр позвала его в постель, и он подчинился, потому что страх перед неизвестным уступал страху показаться трусливым перед женщиной, которая ничего не боялась. Двадцать первая ночь стала последней спокойной. Дэвид задержался в городе — работа, пробки, бесконечные дела, которые он ненавидел ровно настолько, чтобы не бросать их ради дома в лесу. Он сбавил скорость перед последним поворотом — там всегда надувало, и «Логан» мог зарыться носом в сугроб, как прошлой неделе. Днем шел снег, и к вечеру земля покрылась толстым свежим слоем, пока еще белым и нетронутым, записывающим каждое движение. Он заметил следы в двадцати метрах от крыльца — глубокие, широкие, размашистые. Дэвид насчитал семь отпечатков, идущих в лес от дома. Рядом с этой цепочкой тянулась другая, более странная — широкая борозда, будто кто-то волок по снегу тяжелый мешок или тело, оставляя за собой неровный желоб с рваными краями. Местами борозда прерывалась короткими отпечатками, похожими на следы коленей или локтей, словно тот, кого тащили, иногда пытался подняться, но его снова опрокидывали на снег и тянули дальше в черноту между соснами. Желтый свет в доме горел ровно, словно ничего вокруг и не произошло. Дэвид пошел к крыльцу, стараясь не смотреть под ноги, обошел дом и не обнаружил ничего необычного. Внутри тоже все было прекрасно — Клэр мирно спала. Гостиная, кухня, кладовая — нигде ни следа борьбы, ни крови, ни сломанных вещей. Все стояло на своих местах: чашки на сушилке, полотенце на ручке духовки, его книга на журнальном столике, раскрытая на середине. Он вернулся в спальню, проверил Клэр еще раз и погасил свет во всем доме. Глаза привыкали к темноте медленно. Потом из черноты начала проступать серая плоскость — снег, освещенный звездами. Потом черные вертикальные полосы — стволы сосен на опушке. Потом граница поляны, где лес обрывался и начинался открытый склон к дому. Сначала Дэвид подумал, что это ствол поваленной сосны — прямой, темный, неестественно вертикальный на фоне хаоса ветвей. Но стволы не стоят на границе леса там, где три часа назад ничего не было. Стволы не смотрят в сторону дома. Темная фигура напротив подняла руку и начала загибать пальцы. Один. Дэвид сглотнул. Два. Фигура не приближалась, не меняла позы и продолжала отсчитывать что-то, что Дэвид отказывался понимать. Безымянный палец медленно, почти неохотно сложился за двумя предыдущими. Три. Луна вышла из-за облаков, и на секунду поляна осветилась ярче, так что стала видна фактура снега, каждая лунка от следов, ведущих в лес, и странная борозда, уходящая в темноту между соснами. Мизинец сложился четвертым. Четыре. Рука замерла с одним торчащим большим пальцем. Дэвид молился всем богам, которых помнил, чтобы этот палец остался прямым, чтобы фигура опустила руку и ушла, растворилась в лесу, оказалась охотником, заблудившимся пьяницей, галлюцинацией, чем угодно. Пять. Рука опустилась. Фигура сделала шаг назад и исчезла между соснами так же бесшумно, как и появилась. Дэвид, сам не понимая как, закрыл глаза. Он прислонился лбом к холодному стеклу и простоял так, наверное, минут десять, пока не успокоился. В соседней комнате скрипнула кровать и послышались легкие шаги Клэр. — Дэвид? Ты пришел? — голос сонный, теплый, с той интонацией, которая всегда его успокаивала. — Да. Иди спать, — ответил он, не оборачиваясь. — Я сейчас. Она помолчала, потом шаги удалились, кровать скрипнула снова. Дэвид отлепился от окна и медленно, все еще не веря самому себе, пошел на кухню за стаканом воды, проверил дверь, окна и только после этого зашел в спальню. Клэр спала, свернувшись калачиком. Дэвид лег рядом, глядя в потолок, и слушал, как ветер гуляет за окном, как снег шуршит по стеклу, как где-то в лесу хрустнула ветка. В доме кроме них двоих никого не было. Никто не выходил на снег, но следы вели из дома. Он не спросил Клэр об этом утром, не спросил и через неделю, а когда через месяц снег начал таять и они вышли осматривать участок, следов на опушке уже не было, если не считать вытоптанной травы. Клэр сказала, что это, наверное, косули приходили. Дэвид кивнул. В ту ночь они снова увидели огни, и, когда Клэр уснула, Дэвид выключил весь свет в доме и сел у окна ждать. Через полчаса глаза привыкли к темноте, и он увидел фигуру на том же месте — высокую, неподвижную, с опущенными руками. Он ждал, что рука поднимется снова, что пальцы начнут загибаться, что счет продолжится, но фигура постояла еще немного и ушла. Фонариков в соснах стало на один меньше.