Коллекция кошмаров Джона Доу

Старик Эмилиано Рохас умер в понедельник в пять утра, когда из скотобойни еще не разлетелись летучие мыши, нашедшие себе на ночь убежище под потолком. Он умер так, как и жил — один в кабинете с забранными решеткой окнами над накладной на поставку субпродуктов. Даниэль узнал об этом от женщины, которая представилась его тетей по материнской линии, хотя никакой тети он в их семье даже близко не помнил. Тело нашел Рауль, двоюродный брат, который жил при бойне последние десять лет, выполняя любую работу — от забоя скота до подтирания за стариком мочи. Даниэль ненавидел бойню с самого детства, когда еще мальчишкой возвращался со школы и видел текущую в реку красную воду. Он уехал как можно дальше отсюда, едва получив аттестат, и за все годы не написал домой ни строчки. На сами похороны он не успел, но надеялся доехать хотя бы к моменту подписания бумаг — земля в долине стоила достаточно, чтобы начать жизнь заново как можно дальше от воспоминаний о мяснике в заляпанном фартуке. Даниэлю потребовалось четыре дня, чтобы добраться из столицы до Санта-Элен — настолько крохотного городка, что его даже не на всех картах отмечали. Автобус ломался трижды, заглох намертво в тридцати километрах от бывшего дома, и остаток пути Даниэль трясся в кузове грузовика с живыми курами в качестве соседей. Вонь от скотобойни он почувствовал еще до того, как увидел ее очертания. Этот запах Даниэль ненавидел больше, чем отца. В шестнадцать лет он поклялся себе, что вернется сюда только для того, чтобы поджечь все и смотреть, как дым съедает небо. Нотариус открыл завещание и повернул его в сторону Даниэля, чтобы тот тоже видел текст. — Ваш отец, — сказал он, — в последние годы внес изменения в завещание. Все активы предприятия переходят к Раулю Рохасу, вашему двоюродному брату. Вам же, согласно шестому параграфу, отходит дом в восточной части города и единовременная выплата в размере пяти тысяч песо. Даниэль не поверил и прочитал сам: все — земля, здания, оборудование, права на водопользование и три грузовика — переходило Раулю Рохасу, сыну сестры покойного. Самому же Даниэлю досталась развалюха на окраине, вышеобозначенная сумма денег, медный подсвечник и старая фотография женщины, которую он никогда не видел. — Дом, — повторил Даниэль. — Тот, где обвалилась крыша в прошлом году? Нотариус развел руками: документы подписаны, печати стоят, и даже если привести свидетелей из могилы, никто ничего не менять не будет. Рауль ждал Даниэля в отцовском кабинете. Кресло осталось тем же, только за прошедшие годы вытерлось еще сильнее, и Рауль сидел в нем так, будто для него и родился — развалившись и ногу на ногу. Перед ним стояла бутылка рома, которого в кабинете отца отродясь не водилось. — Дядя Эмилиано знал, что ты не вернешься, — сказал Рауль. — Он не винил тебя. Просто распорядился иначе. — Я его сын. — Ты тот, кто уехал. А я остался. — Это несправедливо. — Кузен, — вздохнул Рауль, — не будь дураком. Дом продашь, получишь свои пять тысяч. Или можешь остаться. Я дам тебе долю — два процента от прибыли. Но только если не будешь орать про то, как старик сливал отходы в реку, и про налоговые схемы, которые он мутил еще с восьмидесятого. Даниэль посмотрел на окна с решетками. — Два процента, — повторил он. — Ты предлагаешь мне два процента за то, чтобы я не говорил о преступлениях, за которые дают двадцать лет тюрьмы. Рауль плеснул рома в грязный стакан, не предложив кузену. — Четыре, — поправил он. — Я сказал — четыре. Ты плохо слушаешь. В тот вечер Даниэль обошел всех пятерых адвокатов в Санта-Элен. Первый сказал, что не разбирается в наследственном праве, хотя его вывеска обещала «любые юридические услуги». Вторая куда-то торопилась и посоветовала «принять предложение родственника». Третий нажрался в стельку уже к шести вечера и клятвенно пообещал, что завтра, возможно, будет трезв, но не факт. Четвертый оказался самозванцем, собиравшим предоплату за консультации. Дон Хесус Гальвес, самый уважаемый из всей местной адвокатской братии, принял его. Он пролистал бумаги, но не стал задавать вопросов. — Я помню, как твой отец покупал первый пресс для туш, — сказал Гальвес. — В шестьдесят третьем. Он пришел ко мне за разрешением. Я сказал: «Эмилиано, река не простит». Он засмеялся. Река не простила — она просто перестала быть рекой. Даниэль ждал продолжения, но Гальвес только покачал головой и позвал внука проводить гостя до выхода. Ночью Даниэль не спал, ворочаясь на убогой кровати в гостинице на самой окраине. Ему было двадцать девять, он ненавидел отца за жестокость, за то, как тот разговаривал с рабочими и считал их продолжением конвейера и деталями, которые в любой момент можно легко заменить. Он ненавидел запах крови, который въедался в волосы и одежду настолько крепко, что до конца отмыть его так и не удавалось. Ненавидел и реку, в которую сливали отходы — теперь почти черную, без рыбы, птиц, текущую уже медленно, потому что спешить ей уже было больше некуда. Утром он отправился в муниципалитет. Чиновник с фамилией Рохас — троюродный брат, как выяснилось — вежливо объяснил, что все документы оформлены правильно, что претензии к налоговой отчетности отсутствуют и экологическая инспекция не выявила нарушений за последние пять лет. — Пять лет? — переспросил Даниэль. — А что было до? Рохас только улыбнулся. — Документы за предыдущие периоды уничтожены из-за того, что архив затопило. В две тысячи десятом, помнишь наводнение? Даниэль не помнил никакого наводнения. Он вообще ничего не помнил об этом городе кроме запаха. — Твоего отца больше нет, — добавил чиновник. — Но его дела остались. И твой брат теперь ими распоряжается. — Он не брат. Он двоюродный. — Для закона это не имеет значения. Завещание составлено грамотно, подписи заверены. Ты можешь оспорить, но процесс займет годы. Адвокаты в столице возьмут с тебя дом, который ты надеешься купить. В банке, где отец держал счета, клерк отказался разговаривать с Даниэлем без доверенности. Менеджер посоветовал «уладить дело полюбовно» и закрыл дверь перед носом. Даниэль хотел вернуться в столицу, найти адвоката там, подать иск, но потом успокоился и подсчитал: проезд, судебные издержки, время, когда адвокаты будут тянуть дело, пока деньги не кончатся. Три сотни в кармане против предприятия, которое кормит три округа. Рауль нашел его сам, когда Даниэль собирал вещи в гостинице. Он без стука вошел в номер. — У тебя есть время до утра, — сказал он. — Потом предложение снижается до одного процента. Или до нуля — как пойдет. — Ты боишься, — ответил Даниэль. — Иначе не пришел бы. Рауль усмехнулся. — Конечно, боюсь. Ты — сын. У тебя есть право голоса, даже если по бумагам ты никто. Можешь кричать на каждом углу, что старик травил реку, что налоги уходили по карманам, что на мясо, которое мы продаем, смотреть страшно. Но кто тебя услышит? Даниэль промолчал. — Я не враг тебе, — добавил Рауль. — Я просто делал то, что должен был. Эмилиано хотел, чтобы бойня осталась в семье. Ты не хотел оставаться. Я остался. Все просто. — Ты собираешься и дальше сбрасывать отходы в реку? — Нет, — сказал он. — Знаешь, как называется наше новое предприятие? «Эко-мясо». Зеленая упаковка, наклейка «био-продукт», грант от министерства экологии на переработку отходов. Полтора миллиона песо. Только что подписали. — Ты будешь чистым на бумаге. — Я буду чистым везде, где это увидят люди. А река... река когда-нибудь очистится сама. Или нет. Но это будет уже не моя забота. Даниэль уехал на рассвете тем же грузовиком, только уже без кур. Через полгода он увидел рекламу в газете — яркий зеленый логотип, довольная корова, текст: «Эко-мясо — забота о природе начинается с заботы о вас». Статья занимала целую полосу, туда вклинили фотографию Рауля, пожимающего руку министру, и подпись: «Семейное предприятие Рохаса получило премию за вклад в экологию региона».