Коллекция кошмаров Джона Доу

В конторе всегда было многолюдно: шесть бригад, двадцать четыре уборщика, девять микроавтобусов и стопка конвертов, которую дон Энрике каждое утро лично раздавал своим работникам. Над договорами и чеками здесь никто не заморачивался — в ходу были только наличные в коричневых конвертах и адреса, написанные его рукой. Мигель работал у Энрике восемь месяцев, и за это время научился не задавать вопросов, потому что любопытство в этой конторе стоило дороже, чем он мог себе позволить. Клининговая фирма с оборотом в полмиллиона в месяц, но без единого договора — такая вещь либо пахнет гениальными увертками от налогов, либо чем-то, о чем лучше не задумываться за ужином и вообще никогда. Он предпочитал первое. Когда третью пятницу подряд бригада убирала дом на окраине Вилья-де-Лейва, а через неделю в новостях показывали ту же улицу и полицейское ограждение, Мигель просто выключил телевизор. Когда в мусорном мешке после очередного заказа хрустнуло что-то твердое, и он, перетряхнув собранное, увидел женские часы с разбитым циферблатом, Мигель затянул мешок и выбросил его в контейнер вместе с остальными. Логика подсказывала: если он ничего не видит, он ничего не знает. Если ничего не знает, то спит спокойно и его не тронут. Список адресов на следующий понедельник дон Энрике выдал в десять утра без задержек — шесть домов, три в черте города, три за городом. Хозяин по привычке не стал дожидаться вопросов и скрылся в подсобке, захлопнув за собой дверь, что всегда означало конец разговора. Мигель пожал плечами и забрался в микроавтобус к бригаде номер три, проверил ведра, швабры и пакеты с одноразовыми тряпками. Они ехали долго, пересчитывая все светофоры на дороге. Дом стоял в глубине участка, заросшего акациями — с бассейном, в котором плавали сухие листья, и пустым гаражом на две машины. Бригада рассредоточилась: двое взяли первый этаж, один ушел наверх, Мигелю досталась ванная комната на втором этаже и прилегающая к ней спальня, из которой тянуло чем-то сладковатым, как от цветущего олеандра, хотя никаких растений в доме Мигель не заметил. Он работал молча, как привык: сначала выгреб мусор из корзин, протер зеркала, потом занялся плиткой. Нагнувшись над старой чугунной ванной, Мигель заметил, что плинтус в углу отошел. Он протер ножки в виде львиных лап, встал на колени, сунул пальцы в щель, чтобы выгрести оттуда пыль, и почти сразу нашарил что-то маленькое и металлическое, намертво застрявшее между пластиком и бетоном. Кольцо выскользнуло почти само, когда он потянул находку сильнее — обычное обручальное, желтое золото, поцарапанное, но не помятое. Мигель повертел его в пальцах, поднес к свету и попытался разглядеть гравировку на внутренней стороне ободка — буквы мелкие, нечеткие и почти стершиеся от долгой носки. Он вспомнил новости трехнедельной давности: по дороге из супермаркета домой пропала женщина — ее звали Мария Рестрепо, сорок два года, домохозяйка, двое детей. Муж дал интервью, плакал на камеру, показывал их свадебное фото и свое обручальное кольцо. Аналогичное, по его словам, носила жена. «Она никогда его не снимала», — сказал муж, и Мигель тогда подумал, что это ничего не значит, потому что люди теряют кольца каждый день. Теперь он стоял на коленях на полу ванной комнаты в чужом доме, держал это кольцо в руках, и сладковатый запах из коридора вдруг показался ему запахом разложения. Мигель сунул кольцо в карман комбинезона, как ни в чем не бывало закончил уборку и весь обратный путь молча смотрел в окно на проплывающие эвкалипты. Дома, уже за полночь, он достал кольцо, положил на стол и долго сидел, раздумывая, что делать дальше. На следующий день он не пошел на работу, и через день не пошел, а на третий дон Энрике сам позвонил ему на мобильный. Работодатель разговаривал с ним спокойно, даже ласково, словно отчитывал немного провинившегося сына. — Мигель, — сказал дон Энрике, — ты, наверное, заболел. Бизнес без тебя грустит. Я заеду, привезу лекарства. Мигель хотел сказать, что увольняется, что он больше не хочет, найдет себе что-нибудь другое, что ничего не видел, ничего не знает и уж тем более никому не проговорится, но вместо этого ответил: — Я в порядке, дон Энрике. Завтра выйду. — Вот и хорошо, — ответил хозяин. — Мы своих не бросаем. Эти слова прозвучали как обещание, но Мигель услышал в них приговор: если он встрянет — его вытащат, если он рыпнется — его в любом случае найдут. Вопрос заключался только в том, кого именно дон Энрике считает своими, и сколько длится такая благосклонность. Он пришел на следующий день, потому что побоялся того, что случится, если он не придет. Дон Энрике встретил его в конторе, улыбнулся, похлопал по плечу и вручил конверт с адресами. Мигель хмыкнул, взял конверт, отошел к микроавтобусу, вскрыл. Стандартные шесть адресов. Пять из них он видел впервые, но шестой знал слишком хорошо. Калье 24, дом 15-82. Угловой, с палисадником и синей дверью, которую Мигель сам красил прошлым летом. Дом его родителей. Он поднял глаза на дверь конторы, но дон Энрике уже закрыл ее изнутри. В окне первого этажа Мигель увидел, как хозяин поднял телефон, набрал номер и начал какой-то разговор. Микроавтобус завелся не сразу. Бригада номер три ждала, когда Мигель докурит и сядет за руль. Один из напарников спокойно поторопил Мигеля — время деньги, чем раньше начнем, тем быстрее закончим, нет смысла что-то спрашивать, потому что платят хорошо. Мигель перечитал адрес еще раз, и кольцо с инициалами Марии Рестрепо в кармане комбинезона вдруг показалось тяжелее, чем полчаса назад.