Коллекция кошмаров Джона Доу

К семи вечера стол уже ломился от закусок, бармен в жилетке протирал бокалы для виски, а гости — все, как на подбор, нужные люди из юридической конторы, — толпились у террасы с бокалами «Боллинджера». Патрик приехал на день рождения отца ровно в семь десять, чтобы не выглядеть неблагодарным. Винсент терпеть не мог, когда люди опаздывают, но для сына делал исключение в виде пятнадцатиминутного окна. Отец уже что-то рассказывал гостям про свой последний выигранный судебный иск. Все слушали — то ли потому что история действительно интересная, то ли потому, что внимание к имениннику могло позже вернуться определенной выгодой. — Патрик! — Винсент заметил сына, едва тот показался в дверях, и поднял бокал. — Ты вовремя, мы только начали. Они обменялись сухим рукопожатием. Патрик сунул подарок — коробку с запонками из белого золота, которые отец наденет ровно один раз на следующую вечеринку, просто чтобы показать, что получил их и оценил. Час прошел в обычных разговорах. Кто-то из младших партнеров обсуждал слияние двух фармацевтических компаний, жена Винсента рассказывала соседке про ремонт в ванной и мрамор, который везли из Италии три недели. Патрик пил виски, делал вид, что слушает, и ждал момента, который наступает всегда. Он начал ждать его еще в четырнадцать, когда впервые попросил отца прекратить. Тогда Винсент просто посмеялся и сказал: «Не будь такой неженкой, Патрик, это же просто смешно». В пятнадцать это случилось снова, и в шестнадцать тоже, и в восемнадцать, когда Патрик уже брился и втихаря курил за гаражом. Иногда Винсент рассказывал эту историю и в другие дни в других компаниях — на Рождество, на День благодарения, на любом другом празднике, где Патрик тоже присутствовал. Дни рождения отца бесили Патрика больше всего. Винсент отставил пустой бокал, вытер губы салфеткой и откинулся в кресле с видом человека, который сейчас расскажет свой любимый анекдот. — Кстати, — сказал он, и все мгновенно притихли, потому что уже знали, что будет после этого «кстати». — А я тут вспомнил историю про нашего Патрика. Ну просто классика. Патрик не донес бокал до губ и опустил на стол. — Пап, не надо. Пожалуйста. Винсент посмотрел на него с искренним недоумением. — Чего не надо? — Винсент повернулся к нему, а потом и к гостям в поисках поддержки. — Разве нельзя рассказать забавный случай? — Я просил тебя много раз. Просто не надо. — Ну что ты, Патрик. Неужели правда глаза режет? Ты у меня такой чувствительный вырос. Кто-то из гостей нервно хохотнул, не зная, как реагировать. Еще один улыбнулся, потому что истории Винсента всегда были смешными, а Винсент терпеть не мог, когда не смеялись в нужных местах. Патрик молчал. — Было это еще перед младшей школой, — начал Винсент. — Патрик ходил в подготовительный класс, года четыре ему было, может, пять. Они делали театральную постановку на Рождество, все в костюмчиках, красивые, причесанные. Винсент сделал паузу и глотнул виски. — И вот представьте: наш Патрик в костюмчике, галстук бабочкой, стоит посреди зала и собирается читать стих. Родители сидят, кто-то камеру достал, все ждут и умиляются. И тут — бац! Винсент хлопнул ладонью по подлокотнику, и двое гостей вздрогнули. — Патрик вдруг замирает, становится таким... сосредоточенным. А потом — ну, в общем, вы поняли. Винсент помолчал для эффекта, потом продолжил, уже почти задыхаясь от смеха: — Прямо посреди зала, перед всеми родителями. И ведь никто сначала не понял, что случилось. Преподаватель подбежала, а он стоит в луже и плачет — от обиды, что стих не дочитал. Вот такой у меня был перфекционист. Гости засмеялись — сначала неуверенно, потом громче, потому что смех Винсента звучал слишком заразительно. Его жена прикрылась ладошкой и отвернулась, самый толстый партнер заржал и хлопнул себя по пузу. Патрик даже не шелохнулся — эту историю про себя именно в таком исполнении он слышал уже столько раз, что и не сосчитать. — А самое смешное, — почти всхлипнул Винсент, — что он до сих пор обижается, когда я эту историю рассказываю. Представляете? Ему уже двадцать пять, а он до сих пор переживает. — Да ладно, — сказал кто-то из гостей, — это ж милота. — Милота? — не поверил Винсент. — Это называется характер. Упертый, как баран. Весь в меня. Он подмигнул Патрику. Патрик подумал, что лучше бы отец плюнул ему в лицо. — Извините, — сказал он и встал. — Мне нужно идти. — Патрик, ну зачем ты так, — жена Винсента попыталась его остановить. — Останься, торт еще не принесли. — Спасибо, не могу. Утром рано вставать. Винсент бросил ему вслед: — Ну вот, опять обиделся. Чувствительный парень растет, что поделать. Ладно, кто хочет добавки? Патрик дошел до своей машины, сел за руль и выдохнул. Он доехал до дома, не замечая огней от встречных машин. Ему недавно исполнилось двадцать пять, он с отличем закончил колледж, устроился на работу в исвестное архитектурное бюро, сам платит за квартиру, в которой живет, сам готовит себе ужин и стирает рубашки. Он взрослый человек, который может сказать «нет» и уйти, когда ему неприятно. И он ничего не может сделать с тем, как отец каждый раз рассказывает эту дурацкую историю, называет его «чувствительным», а гости смеются, потому что не знают, что можно вообще не смеяться. Где-то на середине пути пошел дождь, и дворники размазали грязь по лобовому стеклу. Патрик поднялся в квартиру, когда дожь уже лил как из ведра — бессмысленный, как и весь сегодняшний вечер. Он не успел даже толком разуться, когда ему позвонил коллега по работе, с которым они вместе тянули проект жилого комплекса в Сан-Диего. — Патрик, прости, что поздно, — виновато начал Стоукс. — Я тут пересматривал твои чертежи по восточному крылу, и у меня вопрос про несущие стены на третьем этаже. Ты не мог бы объяснить? Стоукс был хорошим парнем и звонил по делу. Патрик отложил фразу о том, что сейчас не время, что он устал и хочет просто лечь и накрыться одеялом с головой, и вздохнул: — Давай. Они минут пять проговорили о расстояниях между опорами, о том, выдержат ли перекрытия нагрузку и сколько процентов нужно заложить на предел прочности. Разговаривать о работе было легко, как обо всем понятном и честном, где нет подмигиваний и «смешных историй». Перед тем, как попрощаться, Стоукс спросил: — Слушай, прости за дурацкий вопрос, но ты сегодня какой-то не такой. У тебя голос странный. Все в порядке? Патрик замялся, не желая вдаваться в подробности и рассказывать про отца, про день рождения, про то, как почти двадцать лет слушает про себя одну и ту же унизительную историю. Промолчать он не смог, а соврать ему было стыдно. — Да так, — сказал Патрик. — На дне рождения у отца был. Все нормально. — День рождения — это же весело, — хохотнул Стоукс. — Или ты из тех, кто ненавидит праздники? — Нет, просто... Отец каждый год рассказывает одну историю про то, как я в детстве обмочился. И всем смешно, а мне нет. — Ну и что ты сделал? Когда Патрик услышал последнюю фразу, он понял, что десять секунд назад сделал то же самое, что делал Винсент каждый год — взял эту старую, противную, липкую и ненужную историю и развернул ее перед коллегой как дешевую открытку, чтобы разрядить обстановку и показаться уязвимым и настоящим. Более того, он рассказал ее тем же до тошноты притворно-легким тоном, как отец. — Патрик? — забеспокоился Стоукс. — Ты там? Патрик посмотрел на свое отражение в черном стекле — размытое, серое, чужое. — Патрик? Стоукс сбросил вызов.