Коллекция кошмаров Джона Доу

Уэйн узнал, как пахнет смерть, задолго до того, как начал зарабатывать на ней деньги. Двенадцать лет за рулем рефрижератора, шесть из них — с двойным дном и параллельным графиком доставок, и он уже не различал, где заканчивается запах охлажденной говядины, и начинается другой, оседающий пачкой чистых купюр в кармане после ночной поездки по проселочным дорогам Флориды. Криминал в этом штате работал тихо, аккуратно и с предсказуемой жестокостью. Уэйну платили за то, чтобы он забирал неудобные вопросы и превращал их в удобные ответы, растворившиеся в негашеной извести где-нибудь, допустим, за Эверглейдс. В этот раз заказ пришел от людей Ромеро, и в нем не было ничего необычного ровно до того момента, пока двое молчаливых парней в спортивных костюмах не закатили в фургон не мешок с расчлененкой, а живое тело. Они уложили на холодный пол связанного по рукам и ногам парня лет двадцати двух — кляп во рту, синяки на лице и настолько обезумевшие от ужаса глаза, что, казалось, этот парень видел абсолютно все, что только может увидеть человек перед смертью. — Живого довезти? — спросил Уэйн, затягиваясь сигаретой. — Скажем так, еще не мертвого, — ответил тот, что слева, и хлопнул парня по щеке для острастки. — До утра должен доехать. Дальше не твоя забота. Адрес дали не слишком подробный — заброшенная лесопилка в Джорджии, пятьсот километров пути. Оплата — три штуки наличными, половина уже в кармане. Уэйн кивнул, выбросил окурок и захлопнул двери рефрижератора. Температура внутри держалась на отметке «плюс два» — достаточно, чтобы продукты не портились, и хватит, чтобы человек не замерз насмерть за шесть часов дороги. По крайней мере, Уэйн на это надеялся. Двигатель завелся с пол-оборота, и «Кенворт» 2008 года выкатился со склада на пустынное шоссе, оставляя позади огни Таллахасси. Уэйн включил радио, и поехал вперед под какой-то кантри-блюз о потерянной любви и разбитых надеждах. Дорога тянулась ровной серой лентой, по обе стороны — сосны и кипарисы, иногда болотистые низины с мутной водой. Уэйн знал каждый поворот этого маршрута, каждую заправку, где можно взять кофе, и каждый полицейский пост, где лучше не останавливаться. Первый час прошел спокойно. Уэйн думал о том, что пора менять тормозные колодки, и о дочери, которая в прошлую пятницу снова не взяла трубку, потом подумал о парне в фургоне — о том, что тот, вероятно, кого-то ограбил или застрелил, или, может быть, просто оказался не в том месте в не то время. Не его дело. Уэйн давно научился не задавать вопросов, ответы на которые сделают его следующим грузом. Где-то после второго часа, когда «Кенворт» полз по шоссе 319 через национальный лес Апалачикола, в фургоне началась какая-то возня. Сначала Уэйн принял ее за скрип подвески или дребезжание какого-нибудь крепления — старичку-грузовику уже семь лет без вменяемого обслуживания, и он кряхтит на каждой кочке — но звук повторился. Уэйн выключил радио и прислушался — ничего общего с механикой. Тот парень пытался докричаться до него через кляп во рту. Потом из фургона донеслись глухие ритмичные удары, словно связанный бился головой о внутреннюю обшивку. Парень очнулся. — Заткнись, — сказал Уэйн, прекрасно понимая, что через изолированную перегородку его никто не услышит. Удары на минуту прекратились, потом возобновились с новой силой, и к ним добавилось отчаянное мычание, слышное даже отсюда. Парень явно молил о чем-то. Уэйн сбросил скорость, свернул на грунтовку, уходящую вглубь леса, и заглушил двигатель. Фары погасли, и ночь обрушилась на грузовик всей своей южной тяжестью — влажной, душной и пахнущей цветами. Он сидел в кабине целую минуту, потом вытащил из-под сиденья фонарик и вышел на воздух. Мычание прекратилось, когда Уэйн открыл двери фургона и посветил внутрь фонариком: парень лежал на боку среди ящиков с замороженными куриными окорочками. Пластиковые стяжки на запястьях впились в кожу до крови, веревка на лодыжках ослабла от попыток вырваться, но еще держалась. Кляп съехал, и парень, щурясь от яркого света, выплюнул его вместе с ниткой запекшейся слюны. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, не надо. Я ничего не сделал. Они ошиблись. — Все так говорят, — сказал Уэйн, не двигаясь с места. Он посветил фонариком парню в глаза. Тот зажмурился и отвернулся: разбитые губы, синяки от пальцев на шее — над ним явно неплохо поработали, прежде чем сдать его дальше. Уэйн сдвинул луч фонаря в сторону. — Меня зовут Дэнни, — парень говорил, глотая слова, словно каждая секунда могла стать для него последней. — Я студент, учусь на ветеринара. Они сказали, что я должен десять тысяч за аренду квартиры, но я ничего не подписывал. Это была подстава, мой сосед подставил, он взял на меня кредит, а я даже не знал. А когда пришел разбираться, эти двое уже ждали у дверей. Уэйн перевел луч фонарика на ящики с курицей, потом обратно на парня — три тысячи за рейс, половина уже при нем, остальное отдадут на лесопилке. Парню не заплатят ни деньгами, ни попыткой спасти свою никчемную, наверное, жизнь. Уэйн частично знал, что происходит в том сарае по адресу, когда двери закрываются и отрезают от внешнего мира бетонный пол и людей с инструментами, которым платят не за разговоры. — Я не могу тебя отпустить, — сказал он как человек, который просто выбрал не ту работу двенадцать лет назад. — Почему? — Дэнни зашевелился, попытался сесть, но завалился на бок и ударился плечом о стенку. — Ты же не такой. Я вижу, ты не такой. У тебя глаза... у тебя глаза человека, который устал. Уэйн выключил фонарик, и в темноте парень продолжил говорить — о матери, которая ждет его в Таллахасси, о собаке по кличке Пиксель, о зачете по анатомии, который он должен сдать в понедельник. Он срывался то на шепот, то на крик, и в этой мольбе звучало что-то немного гипнотическое. Уэйн отошел к обочине, сел на траву и достал новую сигарету. Зажигалка не слушалась, гасла, и прикурить ему удалось только с третьей попытки. Парень, потеряв его из виду, наконец замолчал — то ли выдохся, то ли осознал бесполезность уговоров — и Уэйн был ему за это премного благодарен. Он просидел так, может, пять минут, может, полчаса, представляя, какими последствиями для него обернется любое его действие — вот он режет стяжки, помогает парню подняться, уводит его в лес, в темноту, в никуда, а потом приезжают люди Ромеро, видят пустой фургон, и через неделю самого Уэйна находят в канаве с перерезанным горлом. Или не находят. Или находят, но не целиком. Со стороны шоссе донесся звук мотора — машина шла с юга, вдогонку. Звук становился все громче, и в нем не было ничего угрожающего: обычный автомобиль, обычные люди, едущие по своим обычным делам, вот только по ночам по этой трассе за всю карьеру Уэйна не ездили обычные машины — только те, кто ищет кого-то или что-то, что после этого кого-то осталось. Уэйн поднялся, отряхнул джинсы от прилипшей хвои и подошел к фургону, так для себя и не решив, кем он, Уэйн, сейчас станет — спасителем или могильщиком. Машина сбросила скорость и начала сворачивать на грунтовку.