Коллекция кошмаров Джона Доу

Лес помнил все. Фрэнсис Маккенна знал это, потому что сам начинал забывать. Работать егерем его взяли через год после возвращения, когда старый Холлис, местный лесничий, умер от сердечного приступа прямо у порога своей хижины. Кто-то сказал, что Маккенна подходит — он привык к одиночеству, не задает лишних вопросов и умеет обращаться с ружьем, не впадая в истерику при каждом щелчке затвора. Жители городка жалели ветерана, но никогда не смотрели ему в глаза, побаиваясь криков, доносящихся из сторожки у северного ручья. Три года Фрэнсис чинил заборы, проверял следы незаконной рубки, подкармливал оленей в суровые зимы и учился не вздрагивать, когда ветки хрустели сами по себе, а ему в этих щелчках слышались чьи-то шаги. Новому он учился плохо, но лес его прощал и принимал таким, как есть — с изуродованной рукой, кучей шрамов на спине и бесконечными ночными кошмарами. Он нашел девочку в четверг за час до заката. Она пропала неделю назад. Ее звали Амелия Харт, и последний раз ее видели у заправки, где она покупала леденцы, перед этим сказав матери, что идет к подруге, но никуда в итоге так и не дошла. Поисковые группы прочесали восемь миль вокруг городка, лазали по оврагам, простукивали палками замшелые стволы упавших деревьев, даже спустились к старому карьеру, и несколько совсем отчаянных добровольцев рискнули нырнуть в черную стоячую воду. Шериф Блэквуд объявил, что девочку, вероятно, увезли — какой-нибудь дальнобойщик или другая мерзкая личность, которых просто немерено шатается по трассе семнадцать. Фрэнсис нашел ее в лощине за Мшистым хребтом неподалеку от того места, где три ручья сливаются в один. Она лежала лицом вниз, раскинув руки, и уже усыпанная желто-красными листьями кленов — ветер принес их сюда уже после того, как девочка перестала дышать. Он первые пять минут стоял на краю лощины, не решаясь подойти, потом спустился. Маккенна шел медленно, потому что склон осыпался, и любая спешка закончилась бы поездкой вниз на заднице, а он не хотел оказаться рядом с телом быстрее, чем того требовали обстоятельства. Ленты в ее волосах не выцвели под местными дождями. Теплые ночи ускорили процессы, которых Маккенна предпочел бы не представлять, но память не спрашивала разрешения. Он ненавидел это ощущение за то, что оно появлялось всегда, когда он оказывался на грани между тем, что можно вынести, и тем, что должно сломать его окончательно. На войне граница отодвигалась каждый день, но здесь, в лесу, она оказалась на удивление хрупкой. Он откинул волосы с лица девочки и поднялся, решив, что увидел более, чем достаточно — синеватую кожу, припухлость, темные полосы на шее как от руки взрослого крупного мужчины. Фрэнсис нахмурился, пытаясь сопоставить ширину с чем-то знакомым, но в голове зашумело, и он отдернул руку, побоявшись рассматривать дальше. Рация села еще вчера, когда он проверял дальнюю засеку у Медвежьей горы и забыл зарядить. Пешком до городка — четыре мили по лесу, потом еще две по проселочной дороге. Если идти быстро, то через час с небольшим он мог бы добраться до дома шерифа, но и оставлять тело без присмотра тоже не хотел — лесные звери почуют запах, а койоты не побрезгуют ничем, даже если человек умер не вчера. Маккена закурил, простоял так минут двадцать, пока небо не начало темнеть, вздохнул и пошел в город. Шериф Блэквуд выслушал его, помолчал минуту, а потом сказал: — Ты уверен, что это она? — Я узнал ленты. И кроссовки. Мать описывала их на собрании. — Ленты и кроссовки, — повторил шериф. — Ты не врач, Маккенна. И даже не коронер. Ты егерь, который иногда видит то, чего нет. — Я видел тело, — возразил Маккенна. — Оно там, в лощине за Мшистым хребтом. Нужно выезжать сейчас, пока совсем не стемнело. Блэквуд настолько медленно покачал головой, что Фрэнсису захотелось ударить его, просто чтобы увидеть хоть какую-то эмоцию, кроме этой маслянистой безмятежности. — Завтра с утра поедем. Соберем группу, составим протокол. Сейчас смысла нет — стемнеет через полчаса, ты сам знаешь, что в лесу ночью делать нечего. — Она там уже пять дней. Еще одна ночь ничего не изменит, кроме того, что койоты... — Не говори мне про койотов, — Блэквуд поднялся из-за стола. — Я знаю про койотов. Но я также знаю, что если мы поедем сейчас, завтра утром весь округ будет знать, что нашли труп ребенка в двух милях от туристической тропы. Ты представляешь, что начнется? Лагерь «Три ручья» закрывает запись через неделю, у них все места заняты до самого декабря. Рыболовная база Харриса только вышла в ноль после двух лет убытков. А ты хочешь, чтобы я вытащил из оврага труп двенадцатилетней девочки на глазах у всех? Фрэнсис не поверил собственным ушам. — Она не «труп». У нее есть имя. — Я знаю ее имя. Я говорил с ее матерью три раза за эту неделю, каждый раз вытирая ей сопли своим носовым платком. Но сейчас не время для сантиментов. Завтра, на рассвете, мы поедем тихо и без лишнего шума. Ты покажешь место, я вызову коронера, мы увезем тело и объявим, что нашли ее через неделю после исчезновения, без подробностей. Люди успокоятся. Бизнес не пострадает. Все будут счастливы, кроме мертвой девочки, а мертвым, как ты знаешь, все равно. Фрэнсис хотел сказать, что мертвым не все равно, что он видел глаза убитых, которые даже после смерти спрашивали о чем-то, на что им никогда не ответят, но не стал. Он кивнул, потому что спорить с Блэквудом — все равно, что спорить с целым городом: с досками объявлений, на которых пишут «Добро пожаловать» вместо «Прощай», с мотелями, еле успевающими в сезон приводить номера в порядок после постояльцев с детьми, с лавчонками на обочинах, торгующими открытками с видами хребта Уошаки. Перед тем как пойти домой, Маккенна свернул к заправке, где неделю назад Амелия покупала леденцы, и говорил с ночным оператором до тех пор, пока тот не признался, что камеры не работают уже два месяца, потому что хозяин экономит на обслуживании. На рассвете он вернулся в лощину вместе с Блэквудом и двумя его помощниками, показал место. Тело накрыли брезентом и погрузили в фургон так поспешно, словно стыдились самого факта его существования. Коронер выдал заключение: смерть от переохлаждения, девочка заблудилась, ночь была холодной, несчастный случай. Маккенна прочитал эту бумажку перед тем, как подписать показания, и едва не бросил заключение шерифу в лицо. — Переохлаждение, — сказал он. — В сентябре, когда ночью плюс десять. В лощине, где три ручья создают парниковый эффект. На теле, у которого на шее синяки, похожие на синяки от пальцев. Блэквуд пожал плечами. — Коронер сказал — переохлаждение. Ты медик? Нет. Я медик? Тоже нет. Есть заключение, и оно официальное. Дело закрыто. — А следы? — Какие следы? Ты сам сказал — «похожие». Похожие не значит являющиеся. У тебя посттравматический синдром, Маккенна. Ты сам знаешь. Ты приходил ко мне два года назад, просил не отправлять тебя на принудительное лечение, обещал, что справишься. Я поверил, дал тебе работу, крышу над головой. А теперь ты приходишь с историями про следы от пальцев на трупе, который пять дней пролежал в лесу. Ты понимаешь, как это выглядит? Маккенна и сам прекрасно понимал это с того момента, как переступил порог этого кабинета в поисках работы и увидел на столе шерифа папку с его именем, на обложке которой кто-то жирным маркером намалевал «Психологическое наблюдение». Он подписал эти чертовы показания. Вечером его накрыл очередной приступ — сначала звуки стали громче, потом цвета ярче. Под конец появились и запахи, которых не могло быть в закрытой комнате в сторожке посреди леса — горящей резины, озона, крови, чужого пота и страха. Ему привиделась лощина за Мшистым хребтом, но не такая, какой он ее видел в последний раз. У ручья стояла девочка, но не Амелия, а кто-то другой — выше ростом, с длинными черными волосами и лицом, похожим одновременно на лицах всех тех, кого Фрэнсис потерял на войне. — Ты хотел найти правду, — сказала девочка. — Но правда в том, что ты не помнишь той ночи. Очнулся Маккенна на полу в собственной крови — разбил губу о край ванны, когда упал. На часах — половина четвертого утра. Он поднялся, вытер лицо, натянул куртку и ушел в лес, потому что в сторожке не мог больше оставаться ни минуты. Утром ему пришло уведомление об увольнении. Блэквуд лично не пришел. Он прислал помощника с конвертом, в котором лежало письмо на бланке лесничества — без права обжалования и с предписанием покинуть служебное жилье в течение сорока восьми часов за «неадекватное поведение, создающее угрозу общественной безопасности». Фрэнсис прочитал письмо, вышел на крыльцо, сел на ступеньку и закурил — опять, хотя бросал уже дважды за эту неделю. Впервые за много дней руки не дрожали — как у человека, который принял решение и больше в нем не сомневается. Через час лес сомкнулся за его спиной, и больше Маккенну никто не видел. Никто из тех, кто остался в городе.