Коллекция кошмаров Джона Доу

Насосная станция стояла на границе трех затопленных карьеров, и Пауль со временем привык к бесконечному шуму воды в трубах, который сначала приходилось перекрикивать, а потом оказалось, что и совершенно незачем. Он проводил здесь по двенадцать часов в день, следя за стрелками манометров и уровнем воды в затопленных карьерах, оставшихся от старого известнякового разреза. Работа простая: откачиваешь воду, сбрасываешь в реку, смотришь, чтобы насосы не перегрелись — скучища, конечно, смертная, но платят исправно, а начальник Герберт не придирается без причины. Ночная смена как назло тянулась медленнее обычного. Когда Пауль на втором обходе привычно проверял уровнемеры, стрелка на третьем откачном узле дрогнула не так, как должна. Вместо привычного плавного снижения вода уходила рывками, словно где-то по пути открывалась дополнительная магистраль. Пауль спустился на нижний ярус проверить клапан на третьей линии откачки, куда обычно никто не заглядывал, потому что вся работа обычно сосредотачивалась где-то в районе пульта управления, и нашел следы нового сварочного шва — плохо обработанного и явно сделанного на скорую руку. Врезанная труба привела его к цистерне. Пауль забрался наверх, открыл смотровую задвижку, и оттуда пахнуло чем-то едким. Он закрыл колодец и спустился вниз, оставив в конце смены запись в вахтенном журнале о несанкционированной врезке. На следующий день запись исчезла — кто-то вырезал страницу и на ее место аккуратно подклеил новую с идеально ровными цифрами дневных откачек. Пауль перепроверил показания счетчиков и нашел несоответствие: за последнюю неделю через третий узел прошло на триста кубов воды больше, чем вообще позволяло его сечение. Пауль пошел к начальнику за объяснениями. Герберт курил у рубильников, стряхивая пепел прямо на масляные пятна на полу, и говорил о модернизации, о дополнительных фильтрах, о временных технических решениях, которые не требуют лишних вопросов, и только отмахнулся, когда Пауль заговорил о цистерне и трубе. — Тебе зачем это, Пауль ? — спокойно спросил Герберт. — Ты насосы смотри, а не трубы. Все согласовано, все законно. Временная схема утилизации. — От нее воняет, — сказал Пауль. — И льется прямо в карьер. А оттуда — в подземные воды. Герберт раздраженно повернулся к нему как человек, который уже много лет объясняет идиотам одно и то же. — Ты гидролог? — спросил он. — Нет. Ты насосник. Иди работай. Пауль кивнул и больше не спрашивал ничего — до тех пор, пока не увидел, что течет по трубам на самом деле. Тяжелая жидкость оранжевого цвета появилась в отстойнике через неделю после сварки. Пауль набрал этой воды в стеклянную банку и посмотрел на свет — жидкость почти сразу расслоилась на маслянистую пленку и густой осадок. От слизи на стенке банки на коже пальца появился едва заметный волдырь. В экологической службе его принял молодой человек в отглаженной рубашке, который записывал жалобы в компьютер и улыбался так широко, будто Пауль пришел поздравлять его с днем рождения. Когда банка с пробой оказалась на столе, улыбка не исчезла, но стала другой — молодой человек сказал, что для проверки нужны документы, разрешения, подтверждения полномочий, что частные лица не могут инициировать экспертизу без участия юриста, что лучше обратиться в другое место. Он вернул банку, даже не открыв ее. Второе место почти ничем не отличалось от первого. Женщина в очках тараторила так быстро, что слова теряли всякий смысл. Она посоветовала написать заявление в двух экземплярах и ждать ответа тридцать дней. Пауль спросил, будет ли кто-то проверять трубы сейчас, сегодня, пока эту дрянь продолжают гонять через водосброс. Женщина отказалась отвечать на этот вопрос и выставила его вон. Ответ пришел на пятый день — отписка на официальном бланке, подписанная кем-то, кто явно годами не выходил из кабинета: «Проведена проверка, нарушений не выявлено. Благодарим за гражданскую позицию». Пауль аккуратно сложил письмо и убрал в ящик стола. Анонимное письмо в газету он переписывал четыре раза, меняя почерк и убирая любые детали, которые могли выдать его должность или имя. В итоге получилось короткое сообщение о незаконном сбросе химических отходов в затопленные карьеры, где находится станция, куда уходит труба, какой цвет и запах у жидкости, которая предположительно уходит в подземные пласты, из которых город берет воду. Пауль опустил письмо в ящик на другом конце города, считая, что теперь он точно сделал все, что мог. Через три дня его нашли мертвым. Диспетчер оборвал телефон, а потом разбираться приехала и полиция. Пауль лежал на полу между кухней и коридором лицом вниз в позе человека, упавшего не потому, что сердце остановилось, а потому что кто-то другой попросил его лечь и не вставать. На шум выглянула соседка — ее спросили, как у почившего было со здоровьем. Та ответила, что курил, но не больше других, а пил только по праздникам. Приехавший на освидетельствование врач пожал плечами и констатировал острую сердечную недостаточность. Тридцать четыре года, крепкое телосложение и отсутствие хронических заболеваний в анамнезе не помешали выдать заключение, которое подписали без лишних вопросов. Похороны назначили на субботу. Место выбрали на краю кладбища, где места подешевле. Проститься пришло человек тридцать — соседи, бывшие коллеги, родственники, соседка и несколько лиц, которых никто не знал. Герберт пришел под самый конец, не подходил к родственникам и не выражал соболезнований. Он выкурил несколько сигарет, и, когда все разошлись, бросил окурок в грязь и тоже ушел. Насосная станция работала как обычно. Нового парня привели в понедельник утром — еще молодого, готового соглашаться и слушаться. Герберт лично провел его по бетонному боксу, показал щиты, краны, аварийную сигнализацию — терпеливо, как человек, который за долгие годы привык повторять одно и то же. Парень кивал и улыбался — его ценят, раз сам начальник вводит его в курс дела в самый первый день. В конце обхода Герберт остановился и положил новенькому руку на плечо. — Слушай сюда, сынок, — негромко сказал он. — Работа у нас простая. Смотришь за насосами, следишь, чтобы стрелки не зашкаливали. Если что-то тебе покажется странным — не лезь. Главное — не лезь не в свое дело.