Коллекция кошмаров Джона Доу

Грета Восс устроилась на работу в «Эдемские сады» два года назад в конце марта, когда во дворе уже отцвели лимонные деревья. Директор Харрисон представил ее коллегам и постояльцам как дипломированную сиделку с семилетним стажем и рекомендациями от трех уважаемых частных клиник. Старики в креслах проводили новенькую мутными взглядами, а Эдит Фэрроу, которая еще помнила, как их кормили три раза в день, а не два, заметила странную легкость в походке новой сотрудницы. Первая пропажа случилась через две недели. Бывший нотариус мистер Хендерсон потерял золотые запонки, подаренные ему к тридцатилетию службы. Он не нашел их в шкатулке на тумбочке, и Грета Восс, заступившая на смену в четыре утра, обнаружила старика полностью погруженным в процесс масштабных поисков. Она позвала медсестру, принесла мистеру Хендерсону стакан воды с растворенной таблеткой диазепама и ласково объяснила, что запонки, должно быть, потерялись, когда он накануне принимал душ. Наутро мистер Хендерсон смотрел на шкатулку с выражением глубочайшего интеллектуального унижения, которое испытывает человек, когда ему наперебой начинают доказывать, что его собственная память — никуда не годное дырявое решето. Система работала безотказно. Грета выбирала жертв с ювелирной осторожностью: только тех, чьи комнаты располагались в дальнем крыле, только в те ночи, когда дежурная медсестра запиралась в ординаторской с вязанием, и только из тех, к кому посетители приходили крайне редко. В укол вечернего снотворного, как обязательную процедуру для всех пациентов старше восьмидесяти, она добавляла точно высчитанную дозу мидазолама, и старики засыпали так крепко, что их не поднял бы и пожарный набат прямо над головой. Через пару часов Грета бесшумно открывала двери запасными ключами, которые Харрисон выдал ей за «исключительное усердие», и забирала все, что можно было унести в кармане форменного халата, не вызывая подозрений: обручальные кольца, старинные броши, серебряные цепочки, пару раз — наличные из кошельков. К октябрю в «Эдемских садах» пропало семнадцать ценных вещей. Харрисон назначил общее собрание для персонала, на котором заявил, что учащающиеся жалобы постояльцев на «воровство» — это клинический симптом прогрессирующей деменции. В подтверждение своих слов он раздал всем копии результатов когнитивных тестов, на которых черным по белому было расписано, что у миссис Эбботт, заявившей о пропаже бриллиантовой броши, краткосрочная память функционирует на двадцать три процента от возрастной нормы. Грета сидела в последнем ряду и вздыхала, всем видом выражая искреннее сочувствие. Эдит Фэрроу, в свою очередь, устроила маленький бунт — в свои восемьдесят семь лет она сохранила то, что ее покойный муж называл «проклятым упрямством устрицы». Брошь с жемчугом, пропавшая в июне, еще могла быть случайностью, серебряный портсигар, исчезнувший в августе, — нелепой оплошностью, но когда в сентябре из ее комнаты пропала заколка для волос, которую она снимала только на ночь и клала строго в левый ящик тумбочки, Эдит решила, что с нее хватит. Воруют не случайные люди. Вор знает распорядок дня, у него есть ключи, и он работает в те часы, когда все пациенты мирно спят после вечернего укола. Эдит начала наблюдать. Она притворялась, что засыпает, но каким-то упрямым и почти нечеловеческим усилием умудрялась удерживать себя в сознании после того, как в палатах гасили свет. Три ночи подряд ничего не происходило. На четвертую дверь все же открылась. Силуэт в форменном халате пошарил в тумбочках и забрал единственную оставшуюся здесь ценность — старую фотографию в серебряной рамке. Утром Эдит потребовала встречи с Харрисоном. Она перечислила даты, время и вещи. Харрисон молча слушал, а когда Эдит закончила, нажал на кнопку селектора. Грета Восс заглянула в кабинет начальства ровно через тридцать секунд. — Миссис Фэрроу утверждает, что ночью вы входили в ее комнату, — сказал Харрисон. Грета опустила глаза и горько вздохнула. — Эдит, дорогая, — мягко сказала она, — ты забыла, как мы вчера пили чай в общей гостиной? Ты сама дала мне фотографию, чтобы я протерла рамку. Мы положили ее в карман моего халата, а потом я убрала в тумбочку. Ты помнишь? Эдит не помнила. Память действительно иногда подводила — миссис Фэрроу забывала имена новых сиделок, периодически путала дни недели и один раз приняла санитарку за свою давно умершую сестру, но кражу фотографии сегодня ночью она помнила отчетливо. Проблема была в том, что все, кто ее окружал, так или иначе заставляли ее сомневаться в себе. — У миссис Фэрроу деменция прогрессирует, — добавила Грета. Харрисон кивнул и сделал пометку в карте. Через два дня до Эдит попыталась дозвониться дочь из Аризоны, чтобы согласовать свой следующий визит. Трубку взяла Грета. — Ваша мать очень беспокойна в последнее время, — тихо и сочувствующе сказала она. — Она обвиняет персонал в кражах, представляет себе вещи, которых не существует. Доктор считает, что ей нужен более интенсивный уход. Дочь долго молчала, и все же дала ответ: — Делайте что считаете нужным. Я вам доверяю. Во вторник Эдит перевели в закрытое отделение и поместили в палату без окон в самом конце коридора. Лампа в ней горела круглосуточно, потому что пациенты в этом отделении уже не отличали день от ночи. Уколы теперь делали три раза в день, и после каждого Эдит плавала где-то на границе между сном и явью, слабо понимая, где верх, где низ, и где она сама. В последний раз, когда сознание вернулось ровно настолько, чтобы мыслить хоть как-то более связно, Эдит навестила Грета. Когда сиделка поправляла подушку, из-под рукава халата на запястье сполз тонкий серебряный браслет. — Ты ведь не помнишь эту вещь, правда? — спросила Грета. Эдит попыталась ответить, но впустую — мидазолам делал свое дело слишком хорошо. В этом крыле уже никто не мог ничего ни вспомнить, ни пожаловаться, ни узнать собственную дочь, даже если бы та стояла прямо перед кроватью. Дочь Эдит приехала в пятницу. Ее провели в кабинет Харрисона. Тот рассказал ей о «временных мерах», о «щадящем режиме» и о том, что состояние миссис Фэрроу значительно улучшилось благодаря круглосуточному наблюдению. Ненадолго заглянувшая в кабинет с папкой документов Грета добавила, что Эдит стала спокойнее, меньше тревожится и больше не жалуется на пропажи, что, безусловно, говорит о правильности выбранной терапии. Дочь расплакалась, поблагодарила и в коридоре предложила Грете конверт с деньгами за «чуткий уход». Грета сказала, что не возьмет, объясняла, что это неправильно, нельзя подкупать деньгами человека, нашедшего свое призвание, говорила про долг обществу и прочие красивые слова, но в итоге сдалась. Она взяла конверт двумя пальцами, спрятала в кармане халата и вежливо проводила гостью до самых дверей. — Все будет хорошо, — сказала Грета на прощание. — Мы о ней позаботимся. Не беспокойтесь.