Коллекция кошмаров Джона Доу

Статистику смертности в частной клинике «Бетел» донна Аугуста изучила задолго до того, как отправила резюме в их отдел кадров. На собеседовании менеджер по персоналу гордостью показывала графики: послеоперационная летальность на три процента ниже среднего по региону, пациенты с терминальными стадиями живут дольше, жалоб нет. Аугуста кивала. Через три недели работы она привыкла к апельсиновому ароматизатору в холлах и начала замечать странности в отделении онкологии на восьмом этаже. В каждой палате — люди, чьи часы сочтены, но не настолько, чтобы умирать каждую ночь. Сначала Аугуста заметила доктора Морроу в коридоре в два часа ночи. Главный врач не должен был здесь находиться, потому что его смены заканчивались в шесть. Он зашел к пожилой пациентке в триста двенадцатую палату. В диагнозе были указаны серьезные метастазы в печени, но ей прогнозировали как минимум еще два месяца. Аугуста вернулась на пост и проверила журнал назначений. За последний час никто не вносил изменений в схему лечения пациентки из триста двенадцатой. Аугуста нахмурилась, но не придала этому значения — мало ли, доктор просто пришел поговорить. Через двадцать минут доктор Морроу вышел из палаты, поправил манжеты, кивнул Аугусте и уехал на лифте вниз. Еще через пятнадцать минут вторая медсестра позвала на помощь: в триста двенадцатой остановка сердца. Реанимацоннные мероприятия прошли впустую. Доктор Морроу вернулся обратно по первому зову, сделал все возможное, искренне расстроился и говорил, что так не должно было случиться. Аугуста поверила ему. Она поверила и во второй раз, когда в триста седьмой умер мужчина с лимфомой. И в третий, когда скончалась девятнадцатилетняя анорексичка, поступившая с истощением, но еще не с терминальным диагнозом. Еще через месяц Аугуста перестала верить и начала вести учет: дата, палата, диагноз, время визита Морроу, время смерти. За три месяца набралось восемнадцать записей о смертях в течение часа после его ухода и ни одного случая, чтобы пациент умер в его отсутствие. Аугуста не знала, что он им колет. Медкарты умерших хранились в закрытом архиве на первом этаже, куда медсестры заходили только по разрешению старшей. Она не могла даже взять пробу крови или мочи — все, что оставалось после смерти, утилизировали по регламенту. Она показала свои записи адвокату, который вел дела о врачебных ошибках и брал процент от выигрыша. Тот полистал страницы и покачал головой: — Это корреляция, а не причина. Любой судья скажет, что чаще всего тяжелобольные умирают ночью. Вам нужно свидетельство очевидца. Аугуста нашла такую свидетельницу. За месяц до ее трудоустройства в «Бетел» из клиники уволилась медсестра. Она жила в соседнем городе и согласилась поговорить. Аугуста исподтишка включила диктофон. За чашкой кофе бывшая сотрудница рассказала ей, почему ушла: доктор Морроу просил ее готовить шприцы с мидазоламом и верапамилом, говорил, что это «протокол глубокой седации». Она готовила, не задавая вопросов, пока однажды не увидела, как после такого укола пациент перестал дышать через пять минут. — Я спросила его, зачем, — сказала она. — Он ответил: «Ты хочешь, чтобы он мучился еще две недели?» Я уволилась на следующий день. Бывшая сотрудница согласилась дать показания, но через два дня перестала отвечать на звонки. Аугуста приехала к ней домой, постояла у закрытой двери и поспрашивала соседей. Те ответили, что женщина уехала к родственникам в другую страну и не сказала, когда вернется, и вернется ли вообще. Через месяц мать Аугусты упала в ванной и сломала шейку бедра. Операция прошла успешно, но врачи рекомендовали восстановление в пансионате — хотя бы три недели полежать под наблюдением, а потом можно и домой. Аугуста выбрала ближайший к ее дому, потому что дотуда можно было добежать за пятнадцать минут. Она навещала мать каждый день после смены в одноместной палате на первом этаже, приносила детективы, и та жаловалась только на скуку и на то, что терпеть не может овсянку. Через неделю Аугуста заметила в истории болезни матери новую запись: «Консультация анестезиолога — рекомендации по обезболиванию». Подпись — доктор Морроу. Она спросила у дежурной медсестры, почему главный врач частной клиники осматривал ее мать. Медсестра пожала плечами: — Он консультирует всех пациентов старше шестидесяти пяти. У нас с ним договор. На следующий день Аугуста пришла к матери раньше обычного. Мать вязала — единственное занятие, которое приносило здесь удовольствие. — Тебя осматривал доктор Морроу? — спросила Аугуста. — Да, милый мужчина, — Марта улыбнулась. — Сказал, что я молодец, быстро восстанавливаюсь. Сделал укол, мне после него стало легче. — Какой укол? — Не знаю, дорогая. Он сказал, витамины. Аугуста еще раз попросила посмотреть в сестринской журнал назначений. Там значилось: «Мидазолам 2 мг, внутримышечно, однократно, для коррекции сна». Легально и не смертельно. Перед уходом она сфотографировала страницу, а дома не спала всю ночь и думала: мидазолам сам по себе безопасен, но в комбинации с другими препаратами, которые принимала ее мать (бета-блокаторы от давления, варфарин после операции), он мог вызвать брадикардию. Мог, но не обязан. Если что-то случится, доказать ничего не получится. В три часа ночи Аугусте позвонили. Старшая медсестра пансионата извиняющимся голосом сообщила: внезапная остановка сердца, реанимация не помогла, приносим соболезнования. Аугуста примчалась сразу. Тело еще лежало в палате. Мать выглядела спокойной, словно уснувшей. Следствие длилось три месяца. Экспертиза показала, что уровень верапамила в крови матери не превышает терапевтической дозы. Патологоанатом сказал, что причина смерти — тромбоэмболия легочной артерии. Это частое осложнение после переломов шейки бедра. Адвокаты доктора Морроу предоставили его алиби: в ту ночь он находился дома, что подтверждали данные с его GPS на телефоне и показания жены. Подпись в журнале — подделка, и это докажет почерковедческая экспертиза. Аугуста наняла своего эксперта. Тот подтвердил, что подпись, скорее всего, настоящая, но для окончательного вывода нужен оригинал документа, а не фотография. Пансионат «потерял» оригинал журнала за ту неделю. Судья отказал в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления. Гражданский иск Аугусты отклонили: фотография журнала — неизвестно, где и когда она сделана, показания бывшей сотрудницы — не засчитаны, так как свидетель не явился, блокнот — личная запись, нотариально не заверенная. Адвокаты Морроу потребовали компенсацию за моральный ущерб их клиенту, но судья посчитал это чрезмерным. После суда Аугуста зашла в аптеку и купила шприцы и две ампулы быстродействующего инсулина, который при неверной дозировке вызывает гипогликемическую кому за пятнадцать минут. У доктора Морроу, как она выяснила, диабет второго типа. Аугуста вышла из аптеки, достала телефон и набрала номер. — Алло? — Доктор Морроу, это Аугуста, — сказала она. — Вы меня помните. Я хочу извиниться. Я была неправа. Она услышала, как он выдохнул. — Помню, — ответил Морроу. — Мне очень жаль, что ваш иск не удовлетворили. Я понимаю, что вы чувствуете. Если хотите поговорить, я в клинике до шести. — Хорошо, спасибо. Я приду. Аугуста нажала отбой и сунула телефон в карман. Милосердие — это когда прекращаешь чужие страдания. А когда останавливаешь чужие преступления — это уже не милосердие, а что-то другое. У этого слова пока нет названия, но в шесть вечера Аугуста его обязательно придумает.