Коллекция кошмаров Джона Доу

Конрад потерял зрение в тридцать семь в результате разрыва сетчатки, который хирурги в мемориальной больнице Оук-Ридж называли «несвоевременным» и «агрессивным», хотя от этих эпитетов легче не становилось. Первые три года он учился жить заново, как человек, внезапно пересевший с мотоцикла на инвалидное кресло — сначала это было медленно и унизительно, а потом Конрад привык. Он выстроил оптимальные маршруты, научился считать шаги от бордюра до бордюра и различать магазины по запаху, просачивающемуся через закрытые двери. Магазин на пересечении Черри-стрит и Третьей авеню он выбрал за близость к дому и постоянство ассортимента. Там всегда пахло перезрелыми бананами и ванилью и иногда — рыбой, когда морозильная установка начинала сбоить и подтекать. Продавщица работала там уже два года, и Конрад запомнил, что ее голос идеально сочетается с ароматом ее духов. Духи назывались «Токийские цветы». Конрад узнал название совершенно случайно, когда предположил, что девушка пахнет жасмином и чем-то зеленым, от чего хочется чихать. Она рассмеялась и сказала, что зеленого там нет, и вообще это бергамот и белый чай. Конрад в шутку не согласился и терпел этот зеленый кошмар, потому что приветливость в его положении стоила дорого. Девушку звали Эстер, и Конрад за пару месяцев узнал о ней больше, чем о многих зрячих людях, с которыми работал до потери зрения. Ее голос звучал мелодично, перед сменой она пила кофе без молока, а когда стояла за прилавком — шаркала левой ногой. Эстер называла его «мистер Смит», хотя он просил просто Конрад, и каждый раз, когда он заходил ровно к восьми, когда магазин только открывался, потому что в половине девятого начинался поток родителей с детьми, в котором Конраду не хотелось толкаться, подсказывала: — Ваше любимое печенье на третьей полке справа. Сегодня привезли. Утро, когда все изменилось, началось так же, как и все предыдущие: Конрад вышел из дома в семь сорок, отсчитал от крыльца до калитки двенадцать шагов, прошел мимо кофейни на углу и газетного киоска. Конрад переступил порог, чуть поморщился от привычного запаха бананов и тухловатой сладости от переполненного ящика с цитрусовыми и сразу понял, что что-то не так — Эстер не гремела кассой сразу же после открытия и не переставляла банки на стеллаже. — Доброе утро, — поздоровался незнакомый женский голос. — Доброе утро, — ответил Конрад. — Вы сегодня рано. Эстер всегда отвечала на его замечания каким-нибудь беззлобным ворчанием вроде «лучше рано, чем никогда». — Да, пришлось заменить коллегу, — сказал голос. — Белый в нарезке и шоколадное печенье, пожалуйста. Женщина за стойкой развернулась. Конрад уловил шорох одежды: синтетическое платье вместо хлопковой рубашки, которую носила Эстер. Звук шагов тоже изменился — эта женщина ходила не так пружинисто, как Эстер. Продавщица вернулась и под запахом ее духов Конрад уловил хлорку — как в бассейне, в который он ходил по вторникам, но в магазине настолько едко ей никогда не пахло, даже в те дни, когда уборщица была в ударе. — Эстер заболела? — спросил он. — Да, простуда, — слишком быстро ответили ему. — Ваш хлеб сегодня с отрубями, как вы любите. Под запахом хлорки Конрад наконец разобрал еще один: так пахнет кровь, если разбить губу или порезать палец о крышку консервной банки, но здесь крови было больше. Ей тянуло откуда-то из-под прилавка, где у Эстер всегда стояло ведро с тряпкой. Конрад заметил еще одно несовпадение — руки новой продавщицы пахли хозяйственным мылом, а не кремом с кокосом. — Сколько? — Пять сорок. По тому, как звякнула касса, Конрад понял, что человек, стоящий сейчас перед ним, никогда тут не работал — тянулся неуверенно, не знал на уровне привычек, где здесь что лежит, и пробивал чек левой рукой, хотя намного удобнее делать это правой. Ему протянули сдачу. У Эстер пальцы были тонкими, сухими, с длинными ногтями, которыми она иногда царапала ему ладонь. Эти же — шире, тверже, и ногти коротко острижены. Конрад забрал монеты. — Передайте Эстер, что завтра я приду в обычное время, — сказал он перед уходом. Женщина ему не ответила. Конрад все еще чувствовал запах крови и хлорки, но мог ошибаться — может, уборщица действительно перестаралась, может, у него самого сегодня разыгралось обоняние. На следующее утро он в магазин не пошел. В одиннадцать ему позвонил сосед и сказал, что магазин на Черри-стрит закрылся: двери опечатаны, повсюду ленты, к крыльцу припаркован полицейский фургон. — Что случилось? — спросил Конрад. Сосед сказал, что не знает и спросит у прохожих. Через два часа он вернулся со свежими новостями: продавщица Эстер Гейл пропала вечером в понедельник. Полиция нашла за прилавком много крови, следы, будто что-то тяжелое тащили к подсобному помещению и дальше к черному входу, но пока не обнаружила ни тела, ни орудия. — Когда-когда? — переспросил Конрад. — В понедельник вечером. Последний раз ее видел покупатель в девять тридцать, когда она закрывала магазин. Сегодня среда. Тот день, когда голос изменился — вторник. Конрад попросил соседа уйти и сел в кресло: вчера утром он стоял напротив женщины, которая убила Эстер, взял у нее покупки, получил сдачу и ушел. Если бы он спросил, что происходит, та женщина все равно соврала бы ему или сделала бы с ним то же, что и с Эстер. Через пару дней сосед привел к Конраду детектива. Детектив опрашивал его так, словно приехал сюда исключительно для галочки, потому что чем вообще может помочь следствию слепой старик? — Вы сказали, что знаете продавщицу, мистер Смит. — Да. Мы общались каждое утро. Я слепой, но я помню ее голос, ее запах, как она двигалась. — Вы можете что-нибудь нам рассказать? Конрад хотел признаться, что вчера разговаривал с кем-то в магазине, и этот кто-то знал, какой хлеб он покупает, рассказать про хлорку и кровь, мыло и другие духи, но не решился. А вдруг он ошибся? Конрад засомневался в себе: он все еще принимал голос одного человека за голос другого, путал запахи, если они были похожи, и даже осязание иногда подводило, когда он пытался определить монету на ощупь. Он не мог опереться на самое главное — на глаза. Что, если он все перепутал, и на самом деле вчера разговаривал именно с коллегой Эстер, которая ни в чем не виновата, и обслуживала она его именно потому, что он пришел невовремя, а обижать незрячего она не хотела? Он бесполезен. Потому что если он ошибся, то отвлечет полицию на ложный след и заставит их тратить время на старческие бредни. А даже если не ошибся, то убийца все равно знает, что вчера утром перед ним стоял слепой, который никогда не сможет его опознать. Его слова ничего не стоят — он не способен даже помочь составить фоторобот, не увидел лица, не запомнил роста, не сможет описать голос так, чтобы его показания приняли в дело. Что даст следствию информация о другой походке или одежде? Ничего. Он слепой старик, который путает запахи. — Мистер Смит? — позвал детектив. — Вы хотели что-то сказать? Конрад покачал головой. — Нет, — сказал он. — Просто переживаю. Мы были знакомы.