But He’s My Man

Стоя в своих покоях, ныне позабытых, кажется, навсегда, не осмелившись подойти ближе чем на расстояние вытянутой руки, Эндрю хотелось упасть в объятия Натаниэля и, зарывшись в его тёплую кожу, наконец-то согреться, оголясь до морозных откровений, плача навзрыд. Сгрести в охапку детей, пощекотать их за мягкие бока и больше никогда не отпускать. И одновременно с этим преобладало желание с позором скрыться из виду, зализывая раны. Эндрю не был романтичным омегой, чувственно вздыхающим над лепестками роз и мечтательно грезящим о своём возлюбленном. А растрогать его возвышенную холоднокровную скалу стойкости духа приторными, слащавыми балладами о прекрасных рыцарях, не имеющих ничего общего с действительностью, — до смешного невозможно. Его проявления любви были весьма разнообразны и тщательно скрыты от посторонних, но те, кто знал его достаточно близко, улавливали нежность не в красивых бездушных речах, а в обыденных мелочах жизни: в тёплом плаще, накинутом на плечи без единого слова, в чашке горячего вина, поданной прежде, чем Натаниэль успевал замёрзнуть, в кротком переплетении пальцев после страстной близости. Эндрю не писал любовных посланий и не бросался громкими клятвами, но всякий, кто осмеливался задеть его супруга резким словом или едким взглядом, обнаруживал себя припёртым к стене с клинком у горла быстрее, чем успевал понять, кого оскорбил. Эндрю мог не проронить ни слова за целый вечер и сидеть в другом конце залы, но стоило мужу поднять глаза, как их чувства встречались — и в этом безмолвном касании было сказано больше, чем в любом супружеском обете. Эндрю никогда не целовал на людях и редко говорил о чувствах вслух, но пальцы всякий раз находили чужое запястье под столом, а в темноте покоев он прижимался губами к виску и дышал так редко, бережно лаская, будто держал в ладонях нечто хрупкое и бесконечно драгоценное. Эндрю помнил всё: любимый сорт яблок, привезённый заморским купцом, имя коня, на котором его супруг скакал ещё до их встречи, точный изгиб шрама под левым ребром и то, в какой день года, именуемый днём смерти матери Мэри, тому особенно тяжело — и всегда оказывался рядом, ничего не объясняя. В любви и материнстве Эндрю всегда находил покой. Когда он узнал о своей первой беременности, то боялся так сильно, что Аарону приходилось ежедневно готовить ему успокоительные отвары, а понимающая Бетси мягко гладила по голове, но даже тогда, мимоходом задумавшись об аборте, сразу отмёл эту мысль. С Джорджем было проще: в уютных покоях, после трёх лет попыток зачать наследника и продолжить недавно начавшийся молодой знатный род Веснински, выслушивая сетования Натаниэля, что ему будет достаточно одного ребёнка и Эндрю не должен переживать об отсутствии преемника-альфы, они наконец-то обрадовали взволнованных радостной новостью жителей замка о пополнении в семье. Натаниэль, заливаясь торжественным смехом, кружил ворчащего Эндрю на руках, а после расцеловал маленькую Робин, возвещая о скором появлении братика или сестрички. Сердце, равномерно бьющееся вместе с детьми и мужем, не убегающее подальше в безумном ритме, успокаивалось только в присутствии своей семьи. Поэтому чем-то недовольная, необычно тихая Робин, взявшая на руки Пушистика, ловко выскользнувшая из объятий и избегающая поцелуя в щёку на ночь, ускользнувшая в свои покои прежде, чем Эндрю успел спросить, в чём дело, невольно принесла ему новую порцию боли, которой он за сегодня уже и так наелся до отвала. Беспомощный Джордж, ласково подхваченный на руки во сне и донесённый до своих покоев, также, как и сестра, капризно забил руками в воздухе, сжатыми в кулаки. Джордж всё ещё пил грудное молоко. Эндрю отказался нанимать в замок кормилицу, его не тяготила ежедневная обязанность расшнуровывать камизу, усаживать на колени и гладить сына по рыжим волосам, заплетая забавные крохотные косички. Прижать к груди и вдыхать исходящий, наполненный теплотой запах, искусно сплетённый из своего молока и феромонов обоих родителей, — ведь только к тринадцати годам у их детей появится собственный отличительный запах. В такие моменты Эндрю испытывал особое уединение с Джорджем, а раньше — и с Робин. Старательно вырываясь из папиных рук, сидя на коленях, Джордж отворачивался от любых касаний и всем видом показывал своё нежелание не то что есть, а общаться — и самое больное: позволять касаться себя, угрюмо морща нос и плотно смыкая губы. Безусловно, он был голодным, Эндрю чуял это, как омега чувствует угрозу ребёнку, находясь при этом на дальних расстояниях. Раскрытие платья с целью оголения осквернённой чужими касаниями груди, перед кормлением заранее проверенной на наличие укусов, засосов и иных следов Дрейка, всполохнуло невыносимый стыд под хрупкими дрогнувшими рёбрами. А мягкое кресло под ним превратилось в холодные нары. Джордж злобно зыркал на него очаровательными слезливыми сапфировыми глазами из-под длинных пушистых ресниц, отталкивал от себя папу, никогда не причинявшего ему боли, громко кричал, приказывая отпустить, — и каждый удар, каждый крик мучил терзаемого муками измены Эндрю, вынуждая истязать себя ещё больнее. — Да что с тобой! Почему ты капризничаешь? — детские взбалмошные прихоти тихо и верно выводили из себя. Эндрю неимоверно устал, сегодняшний изнурительный день истощил все его силы, и кормление сына было единственной надеждой спокойно отдохнуть, уткнувшись в своего любимого ребёнка, играючи укусить ухо, долго расцеловывать, пока тот окончательно не заснёт. — У тебя ничего не болит? Попытка утихомирить беспричинную истерику укачиванием на руках, баюкая мелодичным напевом колыбельной, которую когда-то Эндрю пела Бетси, упорно не слушая его недовольства по поводу слишком большого возраста для детских сказок, увенчалась крахом — громким плачем, пуще прежнего. — Нет, не болит! — отчётливое отвращение, исказившее лицо Джорджа при приближении папы, заставило поражённого брезгливостью Эндрю оборвать утешительные объятия. Его дети всегда тянулись к нему, даже в ссорах, неизбежно случающихся в любой семье, всегда вешались на шею, прося прощения, непременно получая в ответ нежную улыбку. Отчего они вдруг стали вести себя так странно, Эндрю не знал, и обычно всегда послушный Джордж не желал или не мог объяснить. — Отпусти. — Ты должен покушать. — Не прекращая медленно качать, Эндрю выровнял голос в относительно нормальный тон, пытаясь уговорить его поесть хоть немного. — Не хочу! — Как это не хочешь? Ты давно не ел, милый. — Не буду! Глубокий вдох, протискиваясь через плотно сжатую грудную клетку, не смог распутать болезненный узел, туго затягивающийся в животе, как запутавшиеся нити на веретене. Невиданное баловство, исходящее от скрытой обиды и чего-то неизвестного, что гложет малыша Джорджа так сильно, не разрешая прильнуть к папе, укутавшись в раскрытое платье, как в плед, попытаться объять крохотными ручками его величественный стан или рассмеяться, слушая выдуманные рассказы о рыцарских подвигах, забирало у Эндрю последние крохи самообладания. Овладев вспыхнувшим гневом, поглаживая ладонью уже не сына, а самого себя за плечо, он спокойно спросил беспощадно, разрывая своё сердце на рваные части: — Ты не хочешь кушать или не хочешь, чтобы тебя кормил именно я? Эндрю не знал, что бы сделал с собой, услышав утвердительный ответ о нежелании сына прикасаться к нему. Вопреки необоснованной истерике, притихший на долгую минуту, с блестящими драгоценными слезинками на глазах, Джордж тоскливо нахохлился, робко отводя взгляд, словно понимая, как сильно обижает папу своими капризами, — ему становилось стыдно от хрупкого детского осознания, как много значат его крики. И всё же, когда Эндрю было решил, что опечаленное выражение лица и прекращение громкого плача — намёк на перемирие, обхватывая лицо сына и наклоняясь, чтобы поцеловать в лоб, Джордж толкнул его так сильно, нечаянно надавив на синяк, оставленный Дрейком, что принёс не только режущую боль, но и вспышку раздражения. — Джордж Веснински, перестань проказничать. — Измождённый глупыми выходками, побледневший Эндрю, несмотря на протесты, несильно сжал ноги и запястье сына, чтобы тот не вырывался, и встряхнул его, приводя в чувство. — Тебя что, Робин укусила? Ты никогда не вёл себя так непослушно. — Не трогай меня! Эндрю застыл, сидя на кресле, не смея более прикасаться к сыну своими мерзкими, худощавыми руками, тем самым загрязняя невинную румяную кожу въевшейся зловонной грязью. Болезненность от услышанного, окрасившая лицо нездорово белыми, синими и серыми красками, походившая на последствия хвори, какой страдал отец, испугала Джорджа, и он юрко спрыгнул с невысоких колен, медленными стыдливыми шажками отходя назад. Воздух в детской сгустился и стал вязким, не давая вдохнуть, сжимая горло толстыми пальцами Дрейка. Эндрю смотрел на свои ладони, причинившие семье боль, вызывающие отвратительную тошноту одним отталкивающим присутствием, навевающие гадкое желание отмыться, на обручальное кольцо, обвивающее его безымянный палец дикой лозой. Ему казалось, что опалённое изменой тело намертво впитало чужой запах, чужую грязь, чужие прикосновения, и теперь всё, к чему он прикасался, неизбежно осквернялось мазками вонючего пота, яркой крови, спермы и смазки. Переведя взгляд на Джорджа, встревоженного внезапной переменой настроения, не сдерживающего бесконтрольно льющиеся слёзы, Эндрю потерянно смотрел на блестящие капельки, скатывающиеся по щекам, как с горки, опоясывающие жемчужным ожерельем шею. Джордж стоял в нескольких шагах, прижимая ладошку к губам, преисполненный искренней растерянностью, и не знал, куда себя деть. — Папа... — надломленный детский голосок в своей беспощадности чудовищно крошил кости Эндрю, тыкал носом в скверну, давая понять, каким порочным для детей, мужа, семьи и всего замка он стал. Джордж свёл брови грустным домиком, натужно рыдая. — Ладно. — Удивляясь, как ноги всё ещё держали его, Эндрю резко встал, скомандовав так же холоднокровно, без лишних эмоций, как общался с посторонними. Колени дрожали — то ли от усталости, то ли от обиды. Он смотрел на сына сверху вниз и видел в нём Натаниэля: те же беспорядочно вьющиеся кудри, тот же хитрый разрез глаз, та же притаившаяся в голубой листве глаз любовь. И разве мог Эндрю злиться на отражение своего мужа, на оторванную от пуповины частичку самого себя? А если нет, то что это за горячая, быстро растекающаяся по венам, противно шершавая лента, алым комком скапливающаяся в груди, ломающая в труху рёбра, странное чувство? — Спи голодным. Отчеканив жестокие слова, Эндрю быстро, дрожащими пальцами зашнуровал рубаху, поправил коричневую котту, потяжелевший расписной орнаментом подол, который Эндрю волок до двери, словно пытался вернуться обратно к сыну, теперь требующему его утешения. Испуганный гневом папы и удивлённый своим же необычно строптивым поведением, Джордж размазал слёзы по лицу, шмыгнув носом, полным соплей, и подбежал к кровати, зарываясь под одеяло. Хлопать дверьми Эндрю не собирался, но замок, услышав злость одного из хозяев, свирепо рокотал и мстительно гремел мебелью: позади ставни в детской содрогнулись, пропуская назойливый сквозняк, камин выплюнул горячий сноп искр, а камень под ногами жалобно взвыл, оплакивая что-то безвозвратно сломанное в этот вечер. Эндрю, не оборачиваясь, миновал тёмный коридор; шаги отдавались в промозглом одиночестве глухим, глубоким утробным эхом, словно крепость вела счёт его грехам и находила их число непомерным. Эндрю почувствовал как задел твёрдым, сгорбленным под угрюмой поступью плечом, обтянутым сжимающим чувством ненависти, чужое плечо хрупкое и изящное. Встревоженная чем-то неслыханным, не терпевшим отлагательств, в уверенной грациозной манере Элисон не отдала должный поклон — она терпеть не могла слащаво лебезить перед людьми выше её по статусу, это было ниже её достоинства. Эндрю через пелену печальной злости плохо видел, даже не различая идеального сочетания цветов на её пышном платье. — Ваша светлость... — она намеревалась начать некую просьбу или вопрос; по иному случаю Элисон с Эндрю почти не разговаривала. Они, находясь каждый в своём мирке, слишком отдалённом друг от друга, не были так близки, как Эндрю с Рене. Элисон скорее была подругой для Дэн и Мэтта, и холодного к окружающим Эндрю это вполне устраивало. — Что тебе нужно? — неохотно остановившись, вставая полубоком, Эндрю желал только одного — скрыться ото всех и спрятаться так далеко, как только было возможно. Неуважительное обращение к своей персоне Элисон разозлило, хмуря тонкую линию бровей. Её красные, припухшие от страстных поцелуев губы криво изогнулись, но желчи из них не вырвалось. В минуты лживой горячки Натаниэля Элисон была рядом, удерживая рыдающих навзрыд детей, просящихся к папе и отцу; она видела, что творилось с Эндрю и как близость смерти изменила его побледневший и оттого белый лик. — Робин просила передать, что сегодня хочет уснуть без вашей колыбельной. Конечно. Робин больше не хочет слушать его сказки. Джорджу отвратительна мысль прикоснуться к порочной коже. Эндрю не удостоил ответом, развернулся от беззвучно сетующей о нахальстве господ Элисон, быстрым шагом удаляясь дальше вглубь замка, в свой кабинет. Стражники, не вовремя утратившие облик каменного молчаливого изваяния, заметив заплаканную, с непролитыми слезами баронессу, торопящуюся быстрым галопом, но не переходящую на бег, чтобы не привлекать к себе и так излишнего внимания, учтиво и обеспокоенно поинтересовались, что случилось, — но Эндрю не поднял на них разбитого горем взора, весь мир сузился до двери кабинета, где он сможет спрятаться от всех и где сможет спрятать всех от себя. Громкий хлопок несчастного дерева оглушил умиротворённую тишину. Важные пергаменты, печати, непрочитанные письма слетели со стола одним нечаянным взмахом — и Эндрю, устало упавший на колени и уткнувшийся лицом в обивку кресла, впервые зарыдал навзрыд, пачкая всё вокруг жалкими слезами. Цветущий в темноте большой дивный белоснежный цветок — подарок, привезённый Натаниэлем из дальних стран, — чуть не упал, разбив красочный горшочек, когда Эндрю неуклюже переставил ноги, словно подстреленные на жестокой охоте безжалостным Дрейком. В своём кабинете, в своём замке, в своей постели, в своём доме Эндрю чувствовал себя неуютно. Мебель и хрупкие предметы, оказавшиеся слишком близко, либо разбивались, ломаясь безвозвратно, либо чернели, запятнанные опошленным клеймом. Опухшие веки зудели, назойливо напоминая, как низко Эндрю пал, раз снизошёл до громкого надрывного плача, заглушённого локтем. Злосчастный клубок, что ранее терзал внутренности живота, вспоров все органы, поднялся до самого горла и застрял толстым липким комком, подгоняя не приносящий облегчения льющийся водопад из глаз и носа. Эндрю давился отчаянием, захлёбывался им, как бездарный моряк в штормовом море, и не было рядом ни одной заботливой руки, которая вытащила бы его на берег, ни тихого голоса его рыжего рыцаря, который, ни сказав ни слова, прижался бы, обнял его со спины и уложил в их постель, накрыв тёплым одеялом. Эндрю сделал для них так много. Натаниэль, заместо того чтобы замолчать и беспрекословно принимать страдальческую помощь, стал настырно допрашивать, как тюремщик, смотря щенячьими глазами, от которых у Эндрю щемило ноющее по забытой любви сердце. Робин, в минуты грусти веселившая его задорным смехом, утягивая в шумные танцы, стоило ей заметить некрасивую кляксу печали на папином лице, превратилась в незнакомку; когда Эндрю по-настоящему нуждался в поддержке близких, показательно отвернувшись, отказалась от колыбельной. Джордж, в минуты папиных удручённых блужданий по замку вешавшийся на ногу и глядевший прелестным, просящимся на ручки взглядом, мило лепетавший о важных детских делах, отвлекая папу от тяжёлых мыслей, — Джордж больше не искал родительских прикосновений и брезгливо отворачивался от сосков, налитых неиспитым молоком. — Ты больше не пахнешь их отцом. Только железное заявление Рене, одним взмахом разрезая невидимые нити ужасной боли, склубившиеся над головой Эндрю, напомнило о том, что он забыл закрыть дверь перед тем, как влетел в кабинет и, преданный ослабшими ногами, упал на пол лицом в кресло. Эндрю не вздрогнул, не поднимаясь и не поворачиваясь, бессмысленно прятал слёзы — должно быть, весь замок слышал его истерику. — Не пахну? — Распущенные волнистые волосы противно прилипали к мокрым щекам, небрежно струясь на промокший рукав платья. Это просто не могло быть правдой. Эндрю содрал кожу до колючей красноты, растёр лепестки лилии по своей метке, как безумец, будто пытался впитать цветок глубже в кровоток. Премерзкого запаха Дрейка не могло остаться. — Зачем ты пришла? Элисон отправила? Рене устало помотала головой из стороны в сторону. Не смея подойти ближе и разозлить тем самым съёжившегося в крохотный комок Эндрю — испуганную кошку, растерявшую котят, — она медленно, чтобы следящий за ней через дрожащее плечо Эндрю смог видеть все движения, подняла упавшие пергаменты и печати с пола, аккуратно расставляя на столе. Сжимая подлокотник кресла, силясь больше не лить слёзы понапрасну, вгоняя прозрачный ручей обратно, размазывая ладонью липкий след на шее и щеках, Эндрю внимательно разглядывал, как Рене наклонялась, подбирая испачканное разлившимися чернилами перо, приводила хаос на столе в более-менее приличный вид. — Нет. Элисон молчала. — Закончив небольшую уборку, Рене выпрямила спину и посмотрела на Эндрю. — Робин плакала, сказала, что у неё как будто вырвали сердце и оставили совсем одну. Что хотела, чтобы папа сегодня переночевал в её покоях и обнимал, пока она не уснёт, а через минуту запретила тебе приближаться. Я пыталась выяснить, в чём дело, но она сама не знает, почему льются слёзы, а злость перемешалась с любовью. Теперь я поняла, в чём дело. — Дыхание сбилось: сразу как резко вскочивший на ноги Эндрю, схватившись о край стола, — иначе ноги снова подведут и он упадёт ниц перед подругой, — услышал о страданиях его дочурки. — Ты искусно укрыл феромоны чужого альфы, но дети чуют всё куда острее. Кто он? Дотронувшись до зажившей метки, оставленной Натаниэлем в день их свадьбы, Эндрю пытался ухватиться за воспоминания их переплетения душ и тела в брачную ночь: Натаниэль бережно уложил его на постель в их уютных покоях, целовал ступни, живот и грудь, хотел быть нежным со своим теперешним законным мужем, но Эндрю так долго ждал своего избранника, что резво оседлал его бёдра, страстью сметая все медлительные ласки. Острые клыки проткнули шею над ключицей, Эндрю слабо взвизгнул скрещёнными ногами за спиной Натаниэля, потягивая того ближе. Во время близости с Дрейком Эндрю тщательно следил, чтобы тот не перешёл грань, после которой было бы невозможно оправдаться перед мужем. Метка Дрейка не смогла бы заменить собой метку Натаниэля, однако на какое-то время перекрыла бы собой первую связь. Малыши мучаются из-за него. Эндрю никогда не простит себя за это и позже накажет себя за каждую пролитую слезу. Их покой беспощадно разбит, их безмятежные улыбки подёрнуты тенью непонимания, их крохотные сердца, уже познавшие настоящую боль от болезни отца, сжимаются от смутного, необъяснимого страха — потому что родители больше не пахнут друг другом. Они всю жизнь росли в любви, видели, как отец лелеял папу, словно поливал нежный цветок в своём саду, пододвигал вкусную еду во время общей трапезы, одаривал дорогими подарками; они становились молчаливыми наблюдателями, подмечая, как папа всегда старался встать рядом с отцом, чтобы случайно задеть рукой, брал на себя домашние дела, давая отцу немного отдохнуть от суматошных проблем. Джордж и Робин бесчисленное количество раз замечали, как родители, словно играющие дети, прятались от них и слуг, чтобы, обнявшись, поцеловаться, будто они не были законными мужьями, а их связь — эта тайная, почти что сакральная вещь, которую нужно беречь и прятать. Было естественно, что изнеженные в любви, которая источалась из самих стен замка, Джордж и Робин также испытают на себе стискивание в крепких объятиях и другие прелести крепкой родительской заботы. Теперь всё кончено. Эндрю своими решительными действиями спасти Натаниэля уничтожил семейные узы, связывающие его с детьми. Джордж не понимает, почему его тошнит от родного запаха, почему хочется оттолкнуть, а не прижаться. Робин не понимает, отчего внутри неё растёт злое, необъяснимое чувство, от которого хочется огрызаться и прятаться по углам. Они не знают слова «измена». Они не знают приказа «так надо». Им не объяснишь грязную правду — у Эндрю язык не повернётся сказать такое бесстыдство. Укрепление их маленького мира, что было прочнее замковых владений, треснуло, вгоняя колючий холод. — Слугам не дозволено судачить о постели господ. — Как, наверное, смешно звучит сейчас Эндрю, напуская на себя мнимое достоинство, навеки утраченное после встречи с Дрейком. Без поддержки в виде кресла он бы точно упал, но при этом умудряется стоять и прожигать в Рене дыру своей ненавистью к самому себе. Она догадывалась об измене, прямым текстом без утаивания спросила об этом человеке, посмевшем забрать у Натаниэля мужа. Но причину предательства не знала и знать не могла. Другим о своих размытых догадках тоже не расскажет — Эндрю был в ней уверен больше, чем в себе. Однако то, что Рене считает его гнусным изменником, облило хрупкую посрамлённую честь тухлыми помоями. — Слугам — нет. — Согласилась Рене, делая шаг ближе. Как охотник, стараясь не спугнуть жертву, передвигаясь бесшумно. — Друзьям — да. В своём беспросветном горе Эндрю успел позабыть о добрых людях, окружающих его: Бетси несколько раз предлагала возобновить их посиделки, но у Эндрю не было времени на такие мелочи, греющие душу; Рене также искала его внимания, пытаясь поддержать друга хотя бы издалека. Даже Мэтт и Дэн, являющиеся по большей части друзьями Натаниэля, чем Эндрю, бросали сочувствующие взгляды, не смея спрашивать, что случилось и почему баронессе резко потребовался Дрейк Спир. — Что мне делать с Джорджем? — не выдержав, спросил Эндрю, сглотнув горькую слюну, заставляя себя договорить. Плюгаво сутулясь, нервно кусая блёклые, землистые губы, Эндрю с опухшими покрасневшими глазами выглядел жалким побитым щенком, молящим о сочувствии у жестокого мира; к счастью, Рене, зная его неодобрительное отношение к жалости к самому себе, не выражала открытого сочувствия, молча подойдя, оперлась об стол, подставляя своё плечо, в которое Эндрю всегда мог выплакаться. — Он голоден, я-то знаю. Я сам заснуть не смогу, пока дети не будут сыты. — Понурив опечаленный взор, Эндрю сцепил свои пальцы на животе, суматошно покручивая кольцо. — Но он не берёт мою грудь. Отворачивается и плачет, будто я его пытаю. Никогда такого не было. Никогда. — Уж точно, не кормить насильно. — Рене выдержала паузу, подбирая слова с осторожностью лекаря, знающего, что верное снадобье может оказаться противным на вкус. — Ему три года — настал черёд отучать от груди. Ты хотел повременить, но... ввиду некоторых обстоятельств, сделай это сейчас. Я велю поварам приготовить ему кашу. Эндрю не хотел. Он понимал, что рано или поздно Джордж больше не будет сидеть у него на коленях и, причмокивая, прижиматься к груди, пока Эндрю гладил его по волосам, но всеми силами пытался отсрочить этот момент. Судьба-злодейка снова сыграла с Эндрю злую шутку и заставила сына отдалиться от папы именно тогда, когда Эндрю нуждался в своих детях больше всего. — Эндрю. — Рене протянула ладонь, давая возможность соприкоснуться, передать частичку тепла замёрзшему в одиночестве Эндрю, но тот отшатнулся, как ошпаренный кипятком, отворачиваясь к окну, не двигаясь с места. С сумраком пришла безмятежная тишина, шелестящая кронами могучих деревьев, улавливающая отголоски ухающих сов; даже ночной караул вёл себя по-странному тихо, мужчины, беспокоясь за здоровье барона, боясь даже обсуждать сегодняшнюю ложную «предсмертную агонию», не травили байки и не шутили скабрёзные шутки, неловко умалчивая о давящих на плечи тяжёлым грузом делах. — Рене. — Повторил с той же интонацией Эндрю, не оборачиваясь, прислушиваясь к миру за безжизненным кабинетом, безутешно находя среди тьмы и молчания ещё большую тоску, чем в замке. — Мне проще поверить, что твердь небесная рухнет наземь прямо сейчас, нежели в то, что ты разлюбил сэра Натаниэля Веснински. — Это не так. — Эндрю наконец удостоил Рене взглядом, и в его покрасневших, воспалённых глазах, подмечающая любимые детали, тем более касающиеся её друга, Рене увидела бесконечную, выжженную чужим альфой до дна любовь к мужу, которую Эндрю в брачной клятве поклялся оберегать, которую холил и баюкал долгие годы, взращивая её с тонкого молодого побега до прекрасного крепкого дерева. — Тогда что происходит? Почему ты дрожишь? — Удивлённый Эндрю посмотрел вниз и вправду заметил, как тело не останавливалось, бившись в коротких конвульсиях. — Отчего испуганные Мэтт и Дэн отмалчиваются о чём-то важном, стоит мне лишь попытаться расспросить, как прошла поездка до лесничей? Как так выходит: в начале дня ты еле держался на ногах, путаясь в мыслях, когда видел своего мужа в тяжёлом припадке, а после уезжаешь неизвестно куда и возвращаешься с чужим запахом? Обвинения, сыплющиеся на непокрытую голову Эндрю первым снегом, стали роковой точкой, отчего еле сдерживаемая снежная лавина со смертельной скоростью и неимоверной силой покатилась вниз по склону, сметая всё на своём пути. — Хватит! — Стук кулака по столу грохотом покатился по кабинету, подпрыгнула и жалобно звякнула чернильница, а белоснежный цветок, стоящий рядом, содрогнулся, вобрав в себя эхо чужой ярости. — Заткнись! Я не желаю об этом говорить, и никто — слышишь? — никто не смеет упоминать об этом! Обезоруженная внезапным криком Рене замерла, поджимая тонкие губы. Её безжалостные слова, носящие благие намерения, с целью исцелить кровоточащую рану, истерзали до костей сломленного Эндрю. Рене смотрела на его побелевшие костяшки, всё ещё прижатые к столу, на вздымающуюся от частого дыхания грудь, на заплаканные глаза, в которых клубилось отчаяние загнанного в угол зверя, — и Эндрю кожей ощущал, как к ней подступает горечь раскаяния. Эндрю не только чувствовал, но и видел, как дрогнула её непоколебимая осанка, невозмутимое выражение лица изменилось сожалением, а угрызения совести мелкими жучками кусали её кожу. Она не оправдывалась и не пыталась смягчить удар — стояла и принимала его гнев, как принимают заслуженное наказание. — Хорошо, будь по-твоему. Ты прав, я сказала много лишних резких слов. — Рене помолчала, смочив пересохшее горло, подбирая слова с той же тщательностью, с какой собирала свои снадобья; Эндрю мысленно благодарил её за то, что в её голосе не было фальшивой сладости утешительных речей, присущей большинству людей, совершивших ошибку, — лишь усталая, выстраданная честность. — Я тоже... слишком устала от всего. Мои отвары не помогают, и постоянное чувство вины душит по ночам. Мне снова снятся кошмары, где сделанные мной лекарства оказываются ядом, и я просыпаюсь с криком, разбудив Элисон. Но знай: я говорю не со зла. Я искренне пытаюсь помочь. Думала, может, если буду жёстче, то ты одумаешься и расскажешь, что случилось. Но ты как всегда упёрт и скрытен. Я никому не скажу, хотя и не понимаю, как ты позволил кому-то оставить на тебе свой запах. Это была любовная близость — несомненно, только её ты бы стал прятать. Но зачем? Ты измучен болезнью мужа, я понимаю, но это слишком жестоко по отношению к барону Натаниэлю, ты бы так никогда не поступил. Эндрю молчал, слушая искренние объяснения Рене, и глядел куда-то мимо неё, в тёмный угол кабинета, где плясали танцующие тени от догорающего камина. Гнев схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь выжженную пустошь усталости. — Я знаю, что ты сказала эти слова не нарочно. — Эндрю медленно разжал кулак, и кровь прилила к побелевшим пальцам, возвращая чувствительность. Не став лукаво отводить глаза, он впервые за их разговор посмотрел прямо на неё, не скрываясь. — Я тоже пытаюсь помочь. Думай, что хочешь. Считай меня шлюхой, мне плевать. Объясняться я не собираюсь. — Я никогда не буду думать о тебе так, Эндрю. — Рене знала ответ на свой вопрос, но всё равно решила спросить. — Хочешь поговорить? Эндрю без замедления отрицательно покачал головой: — Нет. Рене коротко кивнула, задумчиво сминая ткань своего платья. Она развернулась, чтобы уйти, без слов понимая, как необходимо Эндрю побыть одному, и на пороге задержалась ровно на мгновение; тёплый свет камина обрисовал её стройный силуэт, подчёркивая мягкие черты, отчего Эндрю залюбовался своей подругой. Без неё и без Бетси он бы наверняка сошёл с ума в суматохе дней, полных болезни мужа и страданий детей. — Когда будешь готов — я рядом, — сказала она и, не дожидаясь ответа, тихо притворила за собой дверь. Эндрю сомневался, что он когда-нибудь будет готов рассказать всю правду, что с ним вытворял Дрейк. Стыд жгучими цепями обхватывал горло, не давая признаться в совершённом грехе. Пусть уж лучше Рене будет думать, что Эндрю изменяет Натаниэлю по своей воле, ложась с другим мужчиной, чем узнает то, как жалко и глупо выглядел Эндрю, придавленный жирной тушей на грязной кровати, с выступающими слезами, облизывая чужие пухлые пальцы с собственной кровью и смазкой.