But He’s My Man

Следующие девять дней Эндрю превратился в безмолвного призрака, покорно идущего на казнь за лекарство. Попросить Рене приносить еду Дрейку и ингредиенты для создания настойки Эндрю после их неутешительного разговора не решился — было стыдно даже смотреть ей в глаза после раскрытия страшной тайны, поэтому, оставив записку с указаниями и странной просьбой для Дэн, Эндрю снабдил Дрейка всем необходимым. Дэн, как верная подруга Натаниэля, могла всё рассказать барону, но другого выхода Эндрю не видел. После первой полученной склянки в голове у Эндрю зародилась мысль узнать рецепт злополучного лекарства, но весь его план злостный Дрейк пресекал на корню. Эндрю хотел лично присутствовать при приготовлении, однако Дрейк строго оборвал такое желание, заявив, что если Эндрю будет перечить их бесполезному устному контракту, то он расскажет об их порочной связи. Даже если Натаниэль простит измену, его доброе имя в кругах вельмож, в которых ему по долгу титула барона приходилось находиться, будет навеки запятнано гнусным прозвищем — как когда-то поступил Ники, позволив себе несколько добрачных связей ещё задолго до отношений с Эриком. Натаниэль сделал для Эндрю и для его семьи так много, что Эндрю не имел права на такую подлость. Во второй раз Эндрю попытался узнать рецепт из принесённых по велению Дрейка ингредиентов, но каждый раз они пестрили разнообразием: то горькая полынь соседствовала со сладким мёдом диких пчёл, то сушёные коренья неведомых растений, пахнущие сырой землёй, сменялись лепестками цветов, названий которых Эндрю никогда не знал. Дрейк словно нарочно путал следы: сегодня он просил принести толчёный корень имбиря и можжевеловые ягоды, завтра — шафран, которого хватило бы на годовой доход зажиточного крестьянина, а послезавтра — какую-то тёмную смолу, липнущую к пальцам и пахнущую так резко, что кружилась голова. Эндрю запоминал каждую мелочь, каждую щепотку, каждый запах, пытаясь мысленно воссоздать проклятое снадобье, но ингредиенты не складывались в единую картину — они рассыпались, как бусины с порванного ожерелья, и Дрейк, наблюдавший за его тщетными попытками, лишь скалился в своей мерзкой ухмылке, наслаждаясь беспомощностью баронессы. Он знал, что Эндрю не сможет выведать рецепт. Знал — и этим знанием продлевал свою власть над ним ещё на одну встречу. Эндрю подозревал, что Дрейк не готовил никакого лекарства, — просто невозможно, чтобы он каждый новый день перемешивал разные ингредиенты. По завершении ужасной телесной пытки Эндрю получал настойку одинакового цвета, запаха и консистенции; возможно, они уже имелись у него в небольшом скарбе, однако усомниться и прекратить обогащать Дрейка бессмысленными ингредиентами — или попросту украсть — Эндрю не смел, боясь его злости. Всё больше Эндрю стал замечать за собой зловещий, обхватывающий кожу, покрывающий противными мурашками липкий страх. Страх стал его постоянным спутником — он просыпался с ним, завтракал, ехал через лес, чтобы никто не увидел, и ложился в чужую постель, и уже не разобрать было, где кончается страх и начинается сам Эндрю. Ужас вцеплялся в веки и заставлял распахивать глаза, безмолвно наблюдая, как огромная туша сверху вдалбливала его в кровать. Холод прокатывался волной, забирая шанс на крохотное спасение в одеялах. Кошмары, преследующие по ночам, превратились в реальность: Эндрю задыхался в одиночестве, шепча имена своих детей и мужа, напоминая себе, ради кого он терпит ежедневные унижения. Он боялся Дрейка, как когда-то в детстве боялся Тильды, заносящей руку для удара, вот только, мать хотя бы иногда уходила развлекаться со своими любовниками и забывала о нём, а Дрейк никогда не выпускал его из своих рук и грязных мыслей. Дрейк становился всё наглее. Железно вознамерившись получить больше свободы, он вдруг решил, что может обхитрить Эндрю и беспрепятственно выходить за пределы дома — своей каменной клетки, — и, выломав замок, направился развлекаться в местные таверны, спуская выигранные в кости деньги на выпивку и женщин. Узнав от постороннего мужчины, завсегдатая этой злачной клоаки, о похождениях шумного неизвестного незнакомца, лапающего чужих жён, Эндрю сделался белее снега, и тому добросердечному мужчине пришлось удерживать пошатнувшуюся баронессу. Дрейк выходил в город, а это могло значить всё что угодно: от мелких незначительных пустяков вроде рассказа о встрече с баронессой до раскрытия страшной тайны о похотливой натуре мужа прославленного барона. Влетев в дом, Эндрю потребовал у пьяного как сапожник Дрейка, валяющегося в облёванных лохмотьях на кровати, разъяснить своё грубое поведение. На что последовал глупый ответ, смешанный с неприкрытой угрозой и неразборчивым произношением, — иного Эндрю от него не ожидал: — Мне скучно сидеть в четырёх стенах. Успокойся и не трясись, как будто сам выпил, я ничего о нас не расскажу, пока ты выполняешь свою часть сделки. И да, Эндрю, ты должен кое-что запомнить: ты не имеешь права мне приказывать. Все эти придурки, живущие здесь, относятся к тебе с почтением, почти что с благоговением, но я-то знаю, какая ты шлюха. И если хочешь, чтобы эти идиоты и дальше смотрели тебе в рот, не смей перечить мне и приставлять стражников. Я выхожу из этого дома когда захочу и вхожу когда захочу. Понял? У Эндрю была полноправная воля творить с этим ублюдком всё, что взбредёт в голову, имея вескую причину. А причину всегда можно придумать на ходу. Эндрю мог сослаться на приставания к его нетронутой никем, кроме супруга, омежьей сущности и отправить Дрейка на плаху, мог убить прямо сейчас запрятанным ножом и уже после разбираться с последствиями, — но после приятного душе возмездия за обман следовало прекращение снабжения лекарством, а значит, прекращение лечения Натаниэля. Поэтому у Эндрю снова не оставалось выхода, кроме как принять запугивания Дрейка как наказание за свою распущенность. Каждый вечер, возвращаясь в замок, Эндрю первым делом шёл не к мужу и не к детям — больше он не предлагал им своего молчаливого присутствия, — он угрюмо шагал к тазу с ледяной водой, стоявшему в углу его покоев, и смывал с себя следы чужого присутствия. Эндрю строго запретил служанкам помогать ему умыться и привести себя в порядок — было невозможно тяжело вытерпеть заботливые касания посторонних, — он сам таскал вёдра с горячей водой из кухни, сам выливал в сточную канаву под окном. Осенний воздух нагло врывался, словно просачивался через замковый камень, смешивая пар от воды с холодом. Он оттирал кожу жёстким стригилом до красноты и саднящей боли, пока вода не окрашивалась розовым из-за выступающей крови. Менял платье на более незаметное, а старое забрасывал глубоко в шкаф, планируя потом втайне сжечь опороченную ткань. Растирал по метке свежие лепестки лилии — Рене прознала его секрет, но остальные не подозревали о совершаемом грехе, —наверное садовник недоумевал, отчего баронесса вдруг так полюбила цветы, которые прежде вовсе не замечала. И только после всех изнуряющих процедур, проверив себя в зеркале — не осталось ли следов, не проступает ли сквозь лилейный запах чужой феромон, — он выходил к семье. Эндрю не знал, чувствовали ли дети изменения, как говорила Рене, но раскол в семье замечали все: слуги, стражники, рыцари, наверное, даже сервы, проходя мимо, шепотом спрашивали друг у друга, отчего баронесса выглядит так, будто провинилась перед всеми в замке. Робин больше не просилась на руки — Эндрю, проглатывая материнскую тоску, застрявшую в горле невысказанными криками, сам не тянулся к дочери, наблюдая за её забавными играми со стороны молчаливого свидетеля. Джордж перестал беспричинно капризничать, потому как Эндрю более не подходил к нему слишком близко, опасаясь навредить одним своим существованием. Дети полностью перешли на воспитание к Бетси; Эндрю не знал, что по этому поводу думает женщина, когда-то заменившая ему мать, и не собирался узнавать — с ней он, как и с Рене, тоже прекратил общение. Натаниэль медленно шёл на поправку. Его всё ещё впалые щёки порозовели, дыхание стало равномерным, а усталость поглощала все силы не так быстро, как раньше; он уже мог сидеть в постели без помощи подушек и даже шутил о том, что скоро снова возьмётся за меч. Эндрю не позволял ему переутомляться, пресекая прыткую резвость. Пушистик не отлипал от своего хозяина и, к огромному разочарованию детей, желающих поиграть с питомцем, устраивал настоящие битвы с собственным хвостом на спящем Натаниэле. Обычно к мужу Эндрю приходил поздно ночью, чтобы заснувший Натаниэль с лисёнком под боком не видел трескающуюся маску спокойной баронессы; ложился рядом, вдыхая родной запах, гладил сухую кожу и наслаждался теплом несколько минут, прежде чем встать и, поправив постель, скрыться, словно ничего не произошло. Больше, чем Дрейка, Эндрю страшился увидеть разочарование, исказившее лицо Натаниэля, узнай тот об измене — предательском ноже в спину. Раньше Эндрю был уверен в его безграничной любви и понимании, но каждое грязное слово Дрейка, произнесённое в перерывах между толчками, заставляло его усомниться в том самом главном стержне, ради которого он просыпается по утрам. Сможет ли Натаниэль принять его обратно? Что, если есть предел? Что, если есть черта, за которой даже самые сильные чувства превращаются в пепел? — Да ладно тебе, не корчи такую недовольную рожу, — Дрейк подцепил его пухлыми пальцами за подбородок и заставил смотреть на себя. Условия брать только сзади Дрейк нарушил сразу же, на второй день, мерзко ссылаясь на большее удовольствие для Эндрю в позе лёжа на спине. — Тебе это нравится, я же знаю. Ну же, признайся, тебе самое место в борделе. Как ты так ловко скрываешь от мужа свою настоящую суть? Силясь не плюнуть в ненавистное лицо, искажённое сладким удовольствием, железными руками вцепившись в кровать, Эндрю пытался сохранить хоть каплю самообладания, невзирая на пошло раздвинутые ноги с мокрым лоном, откуда сочилась смазка, благодаря которой Дрейк без преград скользил по сжимающимся складкам. Мужское естество Эндрю вяло лежало на сводящем болезненными спазмами животе; иногда Дрейк игрался с ним, сжимая в огромной ладони, но чаще всего эта часть тела его не сильно волновала. Возможно, Аарон смог бы объяснить странную физиологию омег — не зря ведь он потратил свои лучшие годы жизни в медицинском университете ради непонятной для большинства людей страшной «науки», задвигая жену Кейтлин на задний план. Громкие стоны Дрейка заглушали неспокойный ветер за стенами дома; погода бушевала, словно чуяла нарастающий мрак внутри сердца баронессы. Повернув голову набок и уставившись в тёмный угол, где грубо отёсанные камни кладки кое-где выкрошились, обнажая известковый раствор, а мох упрямо пробивался между щелями, отбрасывая чужие пальцы, Эндрю невольно задумался о своём брате. После третьего изнасилования — как бы Эндрю ни хотел называть эту сделку иначе, он не должен отрицать очевидного — умение не обращать внимания на грубые удары бёдер, на шершавый язык, лижущий шею, на запах гнилой рыбы изо рта и на прочие прелести порочной близости возросло до такого превосходства, что Эндрю мог часами плашмя лежать на спине с закинутыми ногами на плечах Дрейка и, пока чужой альфа ублажал свою похоть в его нутре, размышлять, какое прелестное платьице Элисон сшила для радостной Робин, каким умным стал Джордж, делая успехи в учёбе, и о том, что после выздоровления мужа они обязаны вдвоём с Натаниэлем съездить в их лесную хижину и раствориться друг в друге. Если, конечно, Эндрю когда-нибудь сможет позволить любимому мужчине касаться себя — и если Натаниэль брезгливо не отвернётся от него. Наверное, это было мерзко — думать о чистом, невинном образе своей семьи, пока Дрейк вдалбливается внутри так сильно и глубоко, будто вбивает клин, оставляя повсюду свои воспоминания. Но разве Эндрю уже не опустился до самого дна? Потные водоросли в пучине нескончаемых мук туго опоясали конечности, с противной игривостью подбирались к горлу, перекрывая дыхание, кокетливо спускались вниз по животу, расширяя узкое место. Эндрю грозился отправить к Аарону пару людей и чуть не волоком притащить брата к Натаниэлю, но их замок разваливался на глазах опечаленных жителей, прячущих тоскливое уныние. Все с рассвета до заката занимались хозяйством, отмалчиваясь о надвигающейся буре под страшным названием «смерть хозяина»; им попросту было некогда тратить несколько долгих недель на извилистых дорогах с кишащими разбойниками, мчась к таинственному Аарону, что неизменно должен был вернуть им покой. Однако даже в это верилось всё слабее. Да, Натаниэлю стало намного лучше, но это был не первый раз, когда предположительное исцеление давало им ложную надежду. Болезнь накрывала волнами, выжимая из Натаниэля громкие стенания и метания по кровати до мокрых от пота грязных простынь. — О чём думаешь, Эй-джей? — растворённые около головы руки Дрейка вновь обхватили лицо Эндрю, опасно приближаясь. — Отстань от меня, — Эндрю вжался в кровать, пытаясь быть как можно дальше от его лица, — одному Богу известно, что творится в этой безмозглой голове. — Я к тебе не разговаривать прихожу. Слёзы высохли где-то после третьего насилия. Дальше Эндрю приходил в злополучный дом, словно на работу: сам раздевался и принимал позорную стойку — животом на кровать и задницей кверху. Эндрю даже научился уменьшать порцию кровоточащей боли, правда, искоренить её полностью не мог — закрываясь в покоях, вставал на четвереньки и растягивал себя пальцами, размышляя, сможет ли сегодня без криков принять Дрейка. Иногда Эндрю пытался представить Натаниэля. Нежные касания мужа пробуждали в самых сокровенных частях Эндрю задорную отдачу насадиться сильнее; ласковый шёпот о том, как хорошо Эндрю справляется, как красиво выглядит без одежды, призрачным пером трогал покрывающуюся мурашками кожу. Натаниэль, смеясь, говорил, будто нахмуренные брови и каменное лицо с притаившейся угрозой только добавляли Эндрю обольстительные чары соблазнения. За лесть он несомненно получал пинок в рёбра и приказ продолжить поцелуи. Они любили друг друга долго и сладостно, пока не убеждались, что каждый из них получил наслаждение после желанной близости. Страсть Дрейка была так далека от страсти Натаниэля. Пару раз Эндрю закрывал глаза и вспоминал губы мужа на своей коже, около зудящей метки, однако грубые толчки и властное прижатие к кровати тут же возвращали его в реальность. К тому же Дрейк ненавидел, когда Эндрю не смотрел на него. — Ты всегда был так прекрасен и остёр на язык. Должно быть, высокомерные баронессы завидуют такой красоте и шепчутся, как такое искусство могло родиться в крестьянской лачуге, — Дрейк оттолкнулся от него, опираясь на расставленные руки, и это дало Эндрю больше пространства вдохнуть кислый, спёртый от запаха вспотевшего альфы воздух. — Но ребёнком ты был намного очаровательнее. С такими милыми щёчками и вздёрнутым носиком. Такой прелестный малыш. Когда я последний раз видел тебя, перед тем как мать наругала меня за подглядывание, твоя ладошка едва смогла бы обхватить мой член. Заледенелый ужас охватил слишком быстро, превращая Эндрю в ледяную безжизненную статую, — страх с изумлённым ликом и молчаливым криком полного отчаяния пронзил насквозь. Потрясённый мерзкими словами о себе, Эндрю, в детстве беззащитный ребёнок, оставленный собственной матерью, понятия не имел, что на земле, совсем близко, рядом с ним, существует такой монстр, вожделеющий его. Ребёнок Эндрю вприпрыжку бегал по городу, помогая Аарону вырывать сорняки, складывал красивых разноцветных жучков к себе на ладонь — а вдали стоял Дрейк, притаившийся в тени деревьев, похабно облизывался и размышлял о грязных вещах. — Господи, как ты можешь говорить такое? — бессмысленно взывать к совести человека, не имеющего понятий о морали. Тщетная попытка сжавшегося в крохотный комок Эндрю обернулась разразившимся поросячьим смехом. — Я не собираюсь врать, как врут сотни мужчин, подверженных той же страсти, что и я. Тело омеги — в детстве или в старшем возрасте, неважно в каком, — всё ещё остаётся телом омеги, и это естественно, что альфа откликнется на зов природы. — Мощно прижав Эндрю за плечи к пропитанным спермой простыням и удобно оседлав его бёдра, Дрейк прошептал то, отчего у Эндрю замерло сердце на несколько долгих мучительных минут: — Думаешь, на твою малютку Робин альфы не смотрят тем же взглядом, каким я смотрел на тебя? В мире существовали сотни вещей, которые Эндрю смог бы стерпеть — начиная от изнасилования и публичной порки и заканчивая заключением в темнице, — но его дети были святой темой, недопустимо было произносить даже их имена устами этого мерзавца. Эндрю попытался вырваться, брыкаясь ногами, словно пойманный верёвками за шею блеющий баран, в чьих зрачках отражался силуэт приближающей смерти. Его прелестная Робин. Его первенец, зачатая в первую близость со своим ныне законным мужем. Эндрю не мог даже допустить ужасающую мысль, что кто-то смел посмотреть на его сокровище так же, как Дрейк раньше смотрел на него. Всё это казалось далёкими разговорами проходящих мимо людей. В ушах зазвенело десятками барабанов, заглушающих отталкивающие звучания смеха Дрейка и шлепков внизу живота вперемешку с хлюпаньем от смазки. Дом поплыл перед вспыхнувшими от горящей злости глазами, словно его переместили на огромную лодку и отправили в открытый шторм без шансов на спасительное возвращение. — Не смей говорить о моих детях! — сдирая голос воплем раненого животного, Эндрю укусил Дрейка за предплечье; Дрейк айкнул, по-детски дуя на место укуса, а Эндрю, воспользовавшись моментом, отполз влево, за что получил сильный удар кулаком в грудь. Хруста не последовало, но режущая боль расползлась по всему телу, будто влитое в жилы жидкое горячее железо. — О чём угодно, но только не о них! — Не кричи, Эй-джей, иначе тот нож, который ты каждый раз приносишь с собой, окажется в твоём брюхе. — Только услышав угрозу придавленного сверху Дрейка, Эндрю вспомнил про нож в кошельке, но тот был сброшен с кровати, и всё же Эндрю, тщетно лёжа полубоком, потянулся в сторону кожаной сумки на полу. — А что насчёт Джорджа? Он слишком пухлый, не в моём вкусе, хотя, как говорят некоторые, «есть за что поддержаться». Нет! Нет! Нет! Его Джордж, его Робин в безопасности, далеко в замке, в объятиях их отца, а не в похотливых руках Дрейка, и никогда не будут жертвами подобных насильников. Эндрю скорее сдерёт с себя кожу заживо, чем позволит своим чадам испытать то, чего он сам горько испился по полной. — Я за детей сам тебе глотку перегрызу. Ты меня понял? — резко повернувшись, Эндрю огрызнулся прямо в довольное рыло, где порочное желание расплывалось ослепительным сиянием до самых ушей, выжигая глаза. Ожидание второго удара оборвалось внезапным поцелуем. Они никогда раньше не целовались — Дрейк брал его тело, но никогда не интересовался глупыми влюблёнными причудами. Проворный язык просочился сквозь плотно сомкнутые в злобе губы; обескураженный Эндрю, потеряв бдительность, расслабил мышцы, и Дрейк, воспользовавшись возможностью, снова подмял его под себя. Можно было откусить этот противный язык и выплюнуть кусок мяса прямо в него, но Эндрю боялся. Он боялся одного упоминания Дрейка в спокойной обстановке. Он боялся, какие ужасные вещи Дрейк мог сделать с ним и — самое страшное — с его детьми. У Эндрю имелись власть, деньги, земли и люди, втрое сильнее мерзавца-насильника, однако нечто каменной стеной преграждало путь к исполнению задумки. Дрейк прекрасно знал своё обширное влияние на дрожащий комок боли под собой и ехидно пользовался им сполна. — Шлюха смеет угрожать? — отстранившись, игриво прикусив губу до выступающей крови, Дрейк плюнул в лицо зажмурившегося Эндрю; брызнувшая слюна попала в глаз, и Дрейк не дал рукам Эндрю стереть липкую мерзость с лица. — Посмотри, в каком ты положении, Эндрю: я всё ещё нахожусь в тебе, а у тебя хватает смелости брыкаться? Дрейк постоянно называл Эндрю шлюхой, недостойной жизни. Обидное оскорбление приелось к коже надёжнее, чем титул баронессы. Наверное, звание шлюхи и правда подходило Эндрю больше, чем звание хозяина этих земель. Пытка продолжилась более активными толчками, чем прежде; упиваясь бессилием Эндрю после гнусных слов о семье, Дрейк расцвёл вонючим некрасивым цветком, словно став сильнее и крупнее в помутневших глазах баронессы. Казалось, высказывания Дрейка о смелой Робин, любопытном Джордже и любимом Натаниэле превратились в острые мечи и, безжалостно проткнув их насквозь, высекли на лбу срамные оскорбления. Злость, устроившая настоящий пожар внутри, её пламени языка, поднимались всё выше, подгоняя сердце биться чаще; вперемешку с тяжёлым дыханием ярость бесплодно пыталась перекрыть собой всепоглощающее чувство растерянности и нескончаемого испуга, но страх оказался сильнее. Замерев на простынях, принимая в себя излившуюся сперму, слушая рык исступления, Эндрю выглядел больше сломанным, чем злым. Родительская любовь и звериная защита для своего ребёнка перед крупным хищником неумолимо терзали израненное тело длинными когтистыми лапами. Соскочив с постели, Эндрю — который обычно после игр Дрейка первым делом бежал к тазику с водой и натягивал на мокрого себя помятую одежду — встал посередине комнаты, отойдя на значительное расстояние. Не прекращая зрительного контакта, обнажённый, он склонился к полу и не глядя нащупал в кошельке охотничий нож, не боясь порезаться. — Сделка отменяется, — пригвоздив Дрейка нежданным заявлением к полу, Эндрю дрожащими пальцами сжимал рукоять, не вселявшую в него уверенности. В приступе бешенства из-за непослушных действий Эндрю, Дрейк переставал быть похож на самого себя, опускаясь до облика животного. — Ты задел самое дорогое, что есть в моей жизни, и я просто так тебе это не оставлю. Можешь бежать за пределы моих владений — я всё равно найду тебя и убью, Дрейк Спир. Замерзающая душу угроза вырвалась из лёгких прежде, чем разум успел оценить её вес. Повиснув смертельным приговором в мизерном пути между ними, точно звон клинка, вынутого из ножен, обещание убийства отрезвило пришедшего в себя после вспышки удовольствия Дрейка. На мгновение Дрейк обомлел, забыв о сказанной браваде; прежняя ухмылка на лоснящемся лице растеклась в некрасивую лужу. Голый до самых внутренностей, Эндрю стоял перед ним — с подрагивающими от напряжения коленями и охотничьим ножом в побелевшей руке, — страшное зрелище, стоящее зрителям жизни, и всё же в эту минуту он был прекрасен той страшной, надломленной красотой, какой сияет молния над выжженным полем. Эндрю сам не знал, верит ли в то, что говорит, но, несмотря на внутренние терзания, звучал решительно. — Как же Натаниэль? — с притворным сочувствием поинтересовался Дрейк, наклоняя голову набок. — Тебе плевать, умрёт твой ненаглядный или нет? — Я лично отправлюсь за лучшим лекарем. В тебе мы больше не нуждаемся. Была бы воля — отправился бы уже давно, не став подвергать себя опасности на грязных простынях. Отправил бы десятки людей, сотни, тысячи... Но Аарон всё ещё далеко, в другом королевстве, а все ранее приглашённые доктора, божившиеся о скором исцелении, по итогу оказывались гадкими шарлатанами или неопытными новичками; никто из них, включая старых врачевателей с многолетним стажем, не мог разобраться, что за червь поселился внутри барона, откусывая с каждым днём часть его жизни. Эндрю вместе со всем замком пытался немыслимое количество раз помочь Натаниэлю, даже втайне приглашали ведьм и колдунов, прячась от закона короля о тёмной магии. Эндрю и Натаниэль не верили ни одному их заклинанию, всуе тратя опустевшую казну. — Лжец, — с шаловливым смехом Дрейк, счастливый, распластался на кровати, закинув ногу на согнутое колено. Ветер на улице усилился, насильно вгоняя в дом сквозняк, цепляющийся за промозглого до костей Эндрю, что дико трясся то ли от страха, то ли от холода. — Ты придёшь завтра. И послезавтра, пока твой муж не исцелится. Ты хоть и потаскуха, но верная своему слову потаскуха и никогда не отменишь сделку. Сказанная правда ударом под дых выбила из Эндрю ощущение опоры; пол превратился в зыбкий песок, утягивающий в тёмную пучину на верную смерть от удушья. Это было нечестно. Дрейк вёл выигрышную игру, имея на доске одних сильных ферзей, в то время как Эндрю довольствовался бесполезными пешками. Прокручивая сотни возможных развитий событий в голове, Эндрю неуверенно делал ход, прекращая сделку, — а Дрейк тут же, без применения лишённого с рождения ума, сметал с доски все фигуры фразой о смерти Натаниэля без целебной настойки, о раскрытии тайны, о последующем позоре, не смытом даже спустя годы. — Больше ни слова о моей семье, — рьяно, с пылким придыханием велел Эндрю и, теряя последнюю веру в оружие в своих руках, подошёл к брошенному у изножья кровати пыльному наряду. Эндрю ненавидел процесс одевания после их близости почти так же сильно, как и саму близость. Облившись остывшей из-за холода и сквозняка водой в тазу, пару раз пройдясь ладонью сзади, внизу поясницы, стирая следы спермы — к счастью Эндрю, сегодня крови, благодаря подготовке растягивающими пальцами перед встречей, не было, — он приступал к одежде. Каждое движение отдавалось тупой болью внизу живота, каждое прикосновение ткани к коже напоминало о происходящей измене. Он натягивал серую камизу через голову, стараясь не вдыхать собственный запах, смешавшийся в спёртом воздухе с вонью Дрейка, и зашнуровывал зелёное блио бледного шалфейного оттенка по бокам дрожащими, непослушными пальцами. Ткань неприятно липла к влажной коже, а по бёдрам — Эндрю, не глядя, знал — даже после умывания продолжала стекать грязь. Одеваясь, он превращался в преступника, прячущего улики позорного деяния. — Тебя так задела правда? — беззаботный вопрос растворился в пространстве ненавистного дома, где вовсю бушевал сквозняк и тихий шорох надевания одежды. Поначалу Эндрю не хотел отвечать на открытое насмехательство. Он чувствовал себя ужасным, коварным вероломом, предавшим семью. Когда на его детей сыпались бесчестные оскорбления, похабные раздумья о сексе, всё, что сделал Эндрю, защищая тех, ради которых был готов умереть, — это молча слушал и редко огрызался в ответ. Держа в руках нож, он трусливо побоялся применить его на деле, боязливо ныл из-за резких толчков, хотя Натаниэль как отец за такие слова отрезал бы Дрейку всё то, что заставляет альф желать близости с омегами. Вся показанная бахвальство о святости его семьи, об убийстве любого, посягнувшего на его детей, оказалась театральным лихачеством трубадура. Эндрю говорил о прекращении сделки, об убийстве, но всё, что он мог сделать, — это закрыться в покоях и плакать, как изменник, не заслуживающий сострадания. — Я сказал: ни слова больше, — находя в себе остатки силы для дерзости, Эндрю, одевшись, посмотрел на Дрейка, намереваясь забрать то, за чем пришёл, и поскорее скрыться в уединении. — Ты не приблизишься к ним, никогда, не смеешь даже смотреть в их сторону. На удивление, весь запал Дрейка после долгого, грубого секса тут же пропал, и он безразлично кивнул: — Ладно, но было весело. Склянки Дрейк каждый день прятал в новых местах; в этот раз она оказалась под перевёрнутой миской на столе. Эндрю не понимал, к чему такие ухищрения, однако сегодня ему было не до раздумий, и, подойдя к вставшему обнажённому Дрейку, перевернувшему миску и взявшему склянку в руки, он потянулся за наградой. Изогнув однобокую, противно кривую ухмылку, высокий Дрейк поднял руку с желанным лекарством вверх, лишая Эндрю с его низким ростом шанса дотянуться. — Скажи «пожалуйста», — ухмылка, не сходящая с тупого лица, манила ударить по ней кулаком. Этот ярмарочный балаган с дурным лицедеем выводил Эндрю из себя. За что судьба была так к нему жестока? Где он провинился? Почему вместо того, чтобы нежиться в любви мужа и обнимать своих детей, ему приходится вставать на цыпочки ради чёртовой склянки, ради которой он продаёт своё тело? Эндрю не собирался кузнечиком прыгать около этого урода и, как деревенский дурачок, пытаться дотянуться. В конце концов, он баронесса, жена хозяина этого феода, землю которого Дрейк топчет своими сапогами. — Отдай настойку. — Скажешь «пожалуйста» — отдам. — Мы так не договаривались. Дрейк изобразил обиженно надутые губы, сложив брови домиком. Склянка полетела вниз — Эндрю еле успел поймать её у его ног. — Ты такой упрямый. Когда-нибудь ты сломаешься, — к большому облегчению Эндрю, Дрейк отвернулся от сгорбившегося, рвано дышащего в испуге баронессы, прижимающего склянку к груди, как мать обнимает своего младенца. Дрейк принявшись натягивать на волосатые ноги замызганное брэ, притворно снисходительно добавил: — Сейчас я, так уж и быть, послушаюсь, но придёт время — и даже мольба о пощаде и слово «пожалуйста» тебя не спасёт. Исполнив привычный ритуал нахождения яда, Эндрю откупорил настойку, понюхал и внимательно осмотрел — в сумерках комнаты, из-за застланного тучами неба и надвигающегося дождя, было не разглядеть ничего примечательного. Протянув склянку кряхтящему, заправляющему шоссы Дрейку, Эндрю, прищурив блёклые, лишённые жизни глаза, наблюдал, как несколько капель оказываются на его языке. Ничего не случилось, и Эндрю, вырвав склянку из его рук, со сжатыми кулаками злобно процедил: — Никогда я не буду перед тобой пресмыкаться. Не забывай своё место, Дрейк Спир. Быстрым шагом направляясь к выходу, уповая поскорее соскрести ножом со своей кожи чужие прикосновения, Эндрю замер в дверях, услыхав после громкого смеха давно забытую фамилию. — И ты не забывай о своей, Эндрю Джозеф Миньярд. Миньярд. Эндрю уже лет шесть не был Миньярдом. Давняя фамилия, приносящяя одни страдания, — из воспоминаний детства, где мать избивала его толстой палкой размерами превосходившего, его самого, глумление детей, бросающих в них с Аароном камни, и постоянное непрерывное унижение, — мирно позабылось, уступая место фамилии Натаниэля, недавно начатому благородному роду его мужа. — Теперь я Веснински. Как жалобно прозвучал собственный писклявый голосок. Дрейк снова залился смехом: — Ну да, конечно. Пока твой муж ещё не сдох благодаря моей настойке, ты благородный Веснински. Но как перестанешь быть хорошим мальчиком — сразу превратишься обратно в Миньярда, ну или в Вишенку в местном борделе. Эндрю вылетел из дома, не потрудившись закрыть за собой дверь, — пусть ветер выдувает из стен смрад его позора, пусть дождь заливает грязные простыни, пусть само жилище провалится сквозь землю вместе со своим мерзким обитателем, — он больше не мог оставаться рядом с Дрейком. Горло сжимало до выступающих на глазах слёз, в груди клокотало нечто среднее между плачущим рыданием и утробным криком. Колючий ветер ударил в лицо, едва он переступил порог; мороз, пробирающий до костей, кусал за бока, душный воздух пах прелой листвой и близким дождём. Небо над головой измазалось в грязные цвета, словно разлитая мрачная краска у неуклюжего художника; тяжёлые тучи громоздились друг на друга, как осадные башни перед штурмом, и где-то вдалеке уже глухо отдавало начинающийся гром. Испугавшись, вспыхнувшую грозу, Маккотерсон встретила его тревожным пыхтением. Эндрю схватился за повод, не тратя времени на ласку, и взлетел в седло одним резким движением; преследующая его все эти девять дней боль ударила по пояснице, но он лишь стиснул зубы и хлопнул пятками по бокам лошади. Гнедая сорвалась с места в галоп. Ветер хлестал по лицу, выбивая слёзы. Эндрю поклялся, что не заплачет. Деревья вдоль дороги гнулись под порывами, роняя последние сухие листья; дотянувшиеся наглые ветки царапали рукава, цеплялись за волосы, мешая Эндрю резво скакать. Пригнувшись низко, склоняясь к холке, будто стараясь слиться с лошадью в единое существо, Эндрю пытался мысленно вытравить из себя всю оставленную Дрейком вросшую скверну. Первые робкие капли коснулись Эндрю, когда замок стал медленно вырастать впереди тёмной громадой; в бойницах дрожали огни факелов, и Эндрю, глядя на них сквозь пелену влаги и усталости, впервые за этот вечер позволил себе вдохнуть полной грудью. Несмотря ни на что, эта крепость, познавшая боль утраты ещё не умершего хозяина, оставалась его родным домом. Эндрю, выпрямившись в седле, въехал в ворота, сбавляя темп, и лишь под сводом надвратной арки ветер благодаря гордо возвышающихся стен ненадолго стих. Дождь, вмиг утративший стеснение и превратившийся в ливень, барабанил по каменным плитам двора, перемешивая грязь с конским навозом, и первый, кого Эндрю увидел, был не лезущая помочь спешиться конюх и не кто-то из стражи, — а молоденькая служанка, выскочившая под дождь без плаща, с растрёпанными волосами и круглыми от праздничного волнения глазами. Она метнулась к нему, едва не поскользнувшись на мокрых булыжниках, и, задыхаясь, выкрикнула, перекрывая шум дождя: — Баронесса Эндрю! — девушка светилась неподдельной радостью, и Эндрю, давно не видевший счастья в этом месте, замер, прислушиваясь к её словам. — Баронесса Эндрю, прибыл доктор Аарон Маккензи!