But He’s My Man

Аарон даже в спешке умудрялся сохранять свой истинный надменный вид уважаемого доктора. Промокший дорожный плащ из плотной тёмно-синей шерсти, подбитый по вороту серебристым мехом северного песца, ниспадал с его продрогших от холода плеч тяжёлыми складками, застёгнутый малахитовым аграфом в виде змеи. Капюшон, отороченный тем же мехом, был откинут на спину, открывая высоко поднятую голову и спокойное, сосредоточенное лицо. Он спешил, хоть и не показывал излишней тревоги. — Аарон... — они встретились в галерее замка, и бежавший Эндрю, подбирая подол своего платья, чуть не врезался в спину брата, когда тот рассматривал гобелен, изображающий семейную охоту в преувеличенной манере. Донельзя одинаковые обеспокоенные взгляды, искусанные губы, сжатые в тонкую линию, — Эндрю чудилось, будто он смотрит в отражение зеркала и видит прошлого себя: более здорового, сильного, с румяными щеками, розовой кожей и живой искрой в глазах. — Ты прибыл... Их кровные узы были огромной насмешкой матушки природы. Ни в одном крупном деле или незначительной мелочи они не могли найти общий язык, их мнения расходились во всех жизненных ситуациях. Аарон открыто презирал выбор Эндрю: на свадьбе нарочито высоко закатывал глаза, слушая священные клятвы, и, как Робин, фыркал от их поцелуев. Без конца повторял, что Эндрю совсем не умеет выбирать мужчин, что рожать от сына палача — значит обрекать детей на извечные насмешки. Иногда поучительные нравоучения Аарона забавляли; передразнивания в редких, тем паче драгоценных разговорах стали неотъемлемой частью их братской любви, которую они упорно скрывали друг от друга и от всех вокруг. — Я отправился в путь сразу, как вернулся в замок. Только успел обнять Кейтлин, как тут же вновь с ней простился, — укоризненной обиды в голосе не было, но Эндрю всё равно почувствовал себя виноватым, словно вырвал разлучённых годами возлюбленных из тёплой постели и повёл на казнь. — Ты уже осмотрел его? — торопливо проговорил Эндрю, нервно теребя широкий рукав. Успев промокнуть, не замечая ничего, кроме стоящей перед ним спасительной надежды на исцеление супруга, Эндрю не обращал внимания ни на проходящих мимо слуг, ни на стоящих рядом стражников. — Даже не спросишь, как у меня дела? Я был в другой части света. Я видал то, что тебе даже не снилось, бывал в гостях у таких людей, чьи сложные книги ты не сможешь прочесть, — и ты даже не спросишь, понравилась ли мне поездка? Эндрю протолкнул слюну по саднящему горлу. Пускай все вокруг назовут его самовлюблённым, тревожащимся об одном муже и наплевавшим на родственников, оставив их в прошлом, — сейчас ничто не имеет значения, кроме Натаниэля. Лишь Натаниэль в его мыслях. Мучающийся болезнью, героически скрывающий боль, обнимающий своих детей так крепко, словно прощался, целующий Эндрю, шепча всякие влюблённые глупости. Его муж умирал. Его альфа, оставивший метку на своём омеге. Эндрю не будет делать вид, будто в эту секунду, стоя в измученном неизведанной хворью замке, его волнует что-то помимо вечно крутящихся каждый день мыслей о неизбежности смерти. Всё в мире может подождать, кроме здоровья Натаниэля. — Потом, Аарон. Мы поговорим с тобой после того, как ты начнёшь лечение, —обойдя недовольного Аарона уверенным шагом, Эндрю повёл их в покои. Не тратя ни минуты, они поднимались на верхний ярус донжона. Лестница была узкой, зажатой между двумя стенами из грубо отёсанного серого камня, и вилась по спирали против часовой стрелки — так, чтобы правой руке обороняющегося было удобнее замахиваться мечом, а нападающему, наоборот, негде развернуться. Давно уже никто не штурмовал этот замок, но каждый тёмный угол помнил войну и был готов к ней в любой миг. Ступени, стёртые за долгие годы тысячами шагов, поблёскивали в дрожащем свете сальных свеч, закреплённых в лампадах на стенах, они чадили, роняя капли горячего жира на камень, и запах гари смешивался с вечной сыростью, державшийся в этих стенах не смотря на все старания служанок. Воздух стоял холодный и спёртый одновременно — снизу тянуло сквозняком из обеденного зала, сверху — едва уловимым теплом из покоев, где горел камин. — Ты уже виделся с Рене? — спросил Эндрю, не оборачиваясь. — Да. Она немного прояснила ситуацию, сказала, что мне лучше дождаться тебя, прежде чем идти к Натаниэлю. В дороге я прочитал все твои письма; невозможно, опираясь на одни слова, поставить диагноз, но у меня уже есть некоторые догадки. Где ты был, Эндрю? Рене промолчала, Мэтт неуклюже сделал незнающий вид, а Элисон сказала, что она не следит за передвижениями баронессы. Холод пробежался по спине сотнями ледяных ручейков, что брали начало где-то у основания черепа и стекали вниз, к пояснице, заставляя непроизвольно дёрнуться. Эндрю надеялся, что цепкий академический ум Аарона не заметит страха от кажущегося невинного вопроса. — Я проверял владения. — Проверял владения? — Аарон усмехнулся, не веря ни единому слову. — Они от тебя убегают, чтобы за ними так тщательно следить? Остановившись перед покоями, Эндрю неуверенно постучал, и это, естественно, не скрылось от Аарона. После приглашающего разрешения войти Аарон без промедления шагнул внутрь и, удивлённо распахнув глаза, вовремя спохватился, облачаясь в строгого зазнайку. Последний раз, когда Аарон видел Натаниэля три года назад, во время рождения Джорджа, тот радостно прыгал по всему замку весёлым зайцем, кружил Робин на руках, говоря, какой мудрой старшей сестрой она станет. Аарону тогда искренне стало жаль своего брата: счастливый, изнурённый долгими родами Эндрю лежал на свежих сменных простынях, а Натаниэль настырно расцеловывал его лицо и подставленные под ласки щёки. Сейчас же Натаниэля, лежащего перед ними на кровати и вполуха слушающего наставления Рене, было не узнать. Ключицы проступали сквозь ткань рубахи острыми гребнями, запястья стали такими хрупкими, что, казалось, могли переломиться от одного неверного прикосновения, а кожа обрела тот страшный восковой оттенок, предвещающий смерть, какой Аарон слишком хорошо знал по госпиталям. Он медленно высыхал, словно вода под палящим солнцем. И всё же Эндрю с облегчением увидел, как глаза Натаниэля — прохладное белёсое море, что когда-то смотрело на мир с дерзким вызовом, — узнали Аарона, и сухие, потрескавшиеся губы разомкнулись в слабой, но прежней, невозможной улыбке. Пушистика рядом с ним не было, а значит, Робин и Джордж всё-таки смогли утащить его в свои игры. — Аарон? — попытка Натаниэля изобразить удивление, словно ему первому не докладывают о всех прибывших гостях и событиях в замке, закончилась скрытой гримасой боли. — Эндрю, скажи, что я сплю и мне снится кошмар. — Очень смешно, — закатил глаза Аарон, сбрасывая с плеч тяжёлый плащ и обнажая упелянд из тёмно-зелёного сукна, перехваченный в талии широким поясом с серебряными накладками; из-под упелянда виднелись шоссы из тонкой чёрной шерсти. Аарон был омегой, как и Эндрю, но никогда не носил платья и не отдавал предпочтения нежным украшениям — видимо это, ещё один дерзкий способ доказать всему миру свои странные убеждения. — Есть силы для шуток — значит, не болен. Так что ещё одно ехидство, и я забираю вещи и уезжаю обратно. Натаниэль хотел ответить, но Рене его опередила: учтиво поклонившись, она плавно подошла ближе. Эндрю притаился за спиной брата, жалко прячась от внимания заботливого мужа и обеспокоенной подруги, старался казаться незаметным. — Мы уже виделись с вами, доктор Аарон Маккензи. Повторюсь, для меня огромная честь встретиться с вами, — излучая безупречную приветливость, которая тут же разбивалась о каменное лицо Аарона, доброжелательная Рене не злилась на подобное высокомерие. — И, как вы просили, я тоже здесь. Перед тяжёлым взором опытного доктора было трудно держаться достойно; спина Рене сгибалась после мимолётного укоризненного поднятия светлых бровей, словно в одном разочарованном вздохе он пытался передать всё своё презрение к ней и её ведению врачевания. Рене опиралась на церковное услужение, она молилась за Натаниэля святому Виту, спрашивала совета у настоятелей, в то время как Аарон доверял лишь сухим доказательствам. — От тебя мне нужна лишь одна информация. Какими лекарствами ты поила этого идиота? — Маковое молоко — при сильных приступах. И отвар из ивовой коры — когда поднимался жар. Тёплые припарки с солью и ромашкой на суставы. Кровопускание — дважды за месяц, и горячие ванны с розмарином — для расслабления мышц. Переминаясь с ноги на ногу, Эндрю, неуверенный в своих одеревенелых ногах, подвинулся чуть ближе к Натаниэлю, почему-то смотревшему не на долгожданного приехавшего Аарона, а на самого Эндрю. Не зная, имеет ли право после измены быть рядом с ним, стоять подле него, называться мужем, избегая лишних вопросов и разговоров наедине, Эндрю болезненно стиснул челюсть, с заведёнными за спину руками. Сейчас не время и не место вспоминать липкие пальцы Дрейка на своём теле. Натаниэлю нужен Эндрю в тяжёлые минуты медицинского осмотра; было кощунством лишать его безмолвной поддержки. Эндрю стойко вынесет любую беду, а после можно вновь скрыться в бесконечных каменных лабиринтах замка. Натаниэль никогда не расспрашивал почему их лекарь внезапно сменила тактику лечения, почему дети стали вести себя так странно, что за противной настойкой его поят каждый день, почему Рене прекратила лично подавать ему лекарства. Когда-нибудь безоговорочное доверие погубит его, иногда Эндрю казалось, что если не скрывая подать Натаниэлю яд, то с рук возлюбленного мужа, он послушно выпьет всё до дна. — Это всё? — Аарон даже не пытался быть вежливым, как же Эндрю ненавидел пренебрежительное отношение к его приближённым. — Да, всё. — Слабо. — Насмешливая ухмылка, слетевшая с самодовольной рожи, была совершенно лишней; Рене вовсе сникла и пристыженно потупилась. — Иного я от тебя не ожидал. Сходи за моей сумкой, я привёз кучу ингредиентов, но сейчас мне нужна только сумка. Эндрю не нравилось, как грубо идут расспросы о применяемом лечении барона. Возможно, Рене не знала того, чему учат в заумных университетах, где Аарон провёл полжизни; она обучалась самостоятельно у своих умерших наставников, штопала простых солдат на поле боя, утешала самого Натаниэля, когда тот чуть не попал под град стрел. Эндрю присылал бесчисленное количество тех самых докторов из престижных мест, да разве они смогли исцелить Натаниэля? Совершенно точно нет, к счастью — и хуже не сделали. — Рене — лекарь, а не слуга, — только Эндрю собрался заступиться за Рене, как утопающий в подушках уставший Натаниэль грозно напомнил Аарону, что командовать своими людьми мог только он и его супруг, но никак не приезжий гость, пускай и приходящийся им родственником. Забирающая силы болезнь не сумела отнять знаменательный титул барона; Натаниэль по-прежнему мог ужаснуть неопытного юнца, дерзающего со вздёрнутым носом. Однако Аарон давно не робкий сопляк, боящийся побоев своей ныне покойной матери. Спокойно выдержав пронизывающий взгляд, с той же непоколебимой, насмешливой уверенностью, что помогла ему уйти из деревни, выучиться на врача и вернуться достойным человеком, которого уже никто не посмеет ударить, — он пропустил упрёк мимо ушей. — Ничего страшного, — улыбка Рене надломила вставший комом в горле спёртый воздух нескрываемой враждебности. — Мне не сложно. Дверь аккуратно закрылась, и шум быстро идущих шагов растворился в стенах замка. Смотря на Натаниэля слегка прищуренно, словно пытался найти в белой поволоке на его глазах точный диагноз, Аарон упорно отказывался отбросить свою спесивость. Они молчаливо, находясь поодаль, любопытно разглядывали друг друга, подмечая новые детали, не признаваясь даже самим себе, что три года — чересчур большой срок для расставания и скучать по противной язве вполне естественно. Наклонившись над Натаниэлем, Эндрю с всё ещё мокрыми волосами, струящимися по плечам скомканной соломой, преисполненный глубоко подавленной чужой волей любовью прояснил мужу очевидную вещь: — Аарон прибыл несколько минут назад. Он осмотрит тебя, выпишет лечение и будет следить за твоим состоянием. В какой раз Эндрю убеждался, что роль актёра его мужу подходит больше, чем титул рыцаря и барона. Смягчившееся нежностью лицо всё сморщилось в толстые складки; разбитый и удручённый Натаниэль изобразил своенравную Робин в минуты громких капризов. — Я тоже не в восторге от общения с тобой, но не нужно корчить такую рожу. — Аарон, отошедший от рассматривания давнего неприятеля, жестом, странным образом напоминавшим искажённую радость от долгой разлуки, смахнул рукой колдовские чары и вновь стал прежним твердолобым Аароном. — Эндрю, помоги ему снять рубаху. Знал бы Аарон, как сложно даётся Эндрю прикасаться к Натаниэлю, пряча стыдливые, бегающие из стороны в сторону глаза, боязливо прикасаясь к вспотевшей коже и освобождая её от одежды. Натаниэль подмечал все мимолётные подрагивания, когда приходилось подойти слишком близко, но вслух ничего не говорил, без вопросов отодвигаясь подальше, разрезая тем самым сердце Эндрю на мелкие кусочки. Закончив мучительную процедуру, Эндрю тихо встал в изголовье кровати, сжимая в пальцах край синего балдахина, и смотрел, как брат, преобразившись, словно по волшебству, в строгого доктора выполнял свою работу. Чужой и сосредоточенный, неузнаваемый в своей холодной деловитости. Аарон примерял образ врача так же легко, как накидывал плащ на плечи, — словно вторая кожа, без которой привыкшему к лечению, настырному до новых знаний Аарону трудно жить; непонятная для Эндрю медицина дарила его брату покой и разыгрывала любопытство, как голод после хорошей охоты. Рене принесла большую кожаную сумку с отдельными карманами для инструментов и быстро попрощалась; Эндрю стало жаль, как хрупкая девушка смогла дотащить до верхнего этажа всё снаряжение Аарона, — а ведь стража оповестила, что он приехал с кучей добра в придачу, почти полностью занявшего его гостевые покои. Аарон разложил на столе свои инструменты: стеклянную колбу для уроскопии в потёртом кожаном футляре и объяснил, как правильно нужно собрать утреннюю мочу; ланцет, которым он почти не пользовался, но возил по традиции; пучки разнообразных сушёных трав, перевязанные льняной нитью, и маленькую ступку с пестиком. Натаниэль терпел осмотр с тем же мрачным достоинством, с каким, должно быть, терпел всё в своей жизни, — молча, не донимая Аарона едкими шутками, лишь изредка бросая на Эндрю короткие взгляды, в которых читалось искреннее беспокойство. Аарон работал быстро и сосредоточенно. Эндрю просил, чтобы он оповещал о каждом своём выводе, даже если не все тонкости измерений Эндрю в связи с незнанием в медицине сможет понять, — хотя когда Натаниэль только начал болеть, Эндрю упорно пытался постигать эту сложную стезю: учил названия трав, правила осмотра и отличие между анамнезом Morbi и анамнезом Vitae. Сначала Аарон приложил ладонь к его холодному лбу, отрицательно качая головой. Затем взял за запястье и замер, беззвучно отсчитывая пульс по собственному дыханию; Эндрю видел, как шевелятся губы Аарона, подсчитывающего удары, как он сравнивает частоту с той, что описана в трактатах, оценивает ритм, наполнение, силу. «Пульс скачущий, — пробормотал Аарон себе под нос, но так, чтобы Эндрю услышал, — но ровный». Затем он велел Натаниэлю сесть — и, когда тот с трудом, с помощью опоры в виде руки мужа выпрямился, Аарон приложил ухо к его груди с разных сторон. Встревоженный неясным мороком из-за неизведанной хвори, Эндрю боялся лишний раз вздохнуть и помешать осмотру. «Дыхание чистое, — наконец сказал Аарон, закончив аускультацию. — Без хрипов и свиста. Жидкости в лёгких нет». Потом он перкутировал рёбра костяшками пальцев, прислушиваясь, нет ли внутри гнилостных полостей или застоявшихся жидкостей. Звук был ровным, без глухих провалов. Затем Аарон перешёл к суставам: пальпировал колени, локти, запястья, осторожно сгибая и разгибая каждое. Эндрю знал — так как раньше часто прижимался к больному мужу, — что кожа над ними была горячей на ощупь, слегка припухшей, однако без красноты и гноя. — Где болело вчера? — спросил Аарон, поднимая голову. — В плече, — спокойно ответил Натаниэль. — А сегодня? — В колене. — Должно быть, боль в суставах у тебя появилась после другой перенесённой болезни? — Да, всё верно. Приехав с охоты, мы с Эндрю слегли с поднявшимся жаром. После лечения Рене нам обоим стало лучше. Но где-то через несколько недель мне вновь сделалось плохо, и намного хуже, чем при простой лихорадке. Аарон кивнул, получая подтверждение тому, о чём уже догадывался. В отличие от него, Эндрю понятия не имел, о чём думать; весь мир сузился до крохотного рыжего пятна, родного человека, тянущегося к Эндрю своими исхудалыми руками и тут же, опомнившись, прерывающего не начатое касание. Аарон осмотрел глаза, оттянув веко большим пальцем: зрачки были ясными, без желтизны и мутной пелены. Потом велел открыть рот и показать язык с дёснами — бледные, без язв и серого налёта. Никаких признаков цинги или отравления. Он даже наклонился ближе и втянул воздух около лица больного — не пахнет ли изо рта гнилью или сладковатым тленом, какой бывает при запущенной чахотке или гангрене внутренностей. Запах был обычным — пота, лекарственных трав и вмиг ставшего грязным измятого постельного белья. Аарон раздражался, когда приходилось пояснять Эндрю каждую несущественную мелочь. — Так чем же я всё-таки болею? — не выдержал Натаниэль, не умеющий даже десять минут пролежать молча. — Меня ежедневно травят всякой отравой, но никто ещё точно не объяснил, от чего меня спасают. Эндрю думал, что Аарон, как и все ранее пришедшие доктора, будет юлить и расплывчато объяснять возможную причину, но никак не сам диагноз. Однако Аарон, несмотря на свой ужасный характер, не зря получил уважение при королевском дворе. — На севере это называют «костоломной огневицей». В восточных королевствах кличут «блуждающей хворью». А в университете, где я учился, зовут суставной лихорадкой. Но тебе довольно знать, что это не проказа, не порча и, самое главное, не чума. Это болезнь, которую можно вылечить. Если слушаться меня. — Слушаться тебя... Я думал, хуже приступов уже ничего не будет. — Это ведь лечится? — Эндрю, весь осмотр стоявший рядом, чтобы в случае нужды помочь и вновь уйти в тень, развернулся к Аарону, вопрошая надломленным голосом. Надежды были не напрасны: видимо, Бог, если он есть, вознаградил Натаниэля за старания и привёл к его постели умелого Аарона, сумевшего выцепить корень огромного разрастающегося древа болезни, забиравшего у Натаниэля жизнь, чтобы после исцеляющего лечения безжалостно вырвать его. — Скажи мне, Аарон, всё не так ужасно? Методично поглаживая инструменты на столе, пока что не пригодившиеся для осмотра, Аарон смял губы и без тени сомнения, разгоняя надвигающийся, давящий на плечи мрак над головой Эндрю, уверенно заявил: — Лечится. И я буду лечить... но не так, как вы привыкли видеть у местных лекарей. На Востоке, там, где я был, теорию гуморов активно оспаривали. Знания, полученные в здешнем университете, велят мне сделать повторное кровопускание, горячую ванну с травами и повторно посоветовать молиться святому Виту, которого так любит ваша умнейшая Рене. — Но ты всегда имел своё мнение насчёт старинных трактатов. — Да, именно поэтому, — Аарон помедлил, подбирая слова, — я не стану пускать ему кровь. Эндрю вскинул голову вверх, словно так он мог казаться выше, а значит — убедительнее. Кровопускание было первым, что делали все лекари, — и Рене, и те прославленные доктора, что приезжали к барону. «Избавление от застоев в крови — верный способ излечиться», — твердили мудрейшие мужи; Эндрю пытался разобраться в шатких целях этого серьёзного метода и из раза в раз разбивался о скалу, не понимая самого человеческого организма. Эндрю как никто другой знал, что если большинство людей убеждены в своей вере, это ещё не значит, что их доводы верны. И несмотря на возможно ложные обоснования, отказаться от кровопускание означало пойти против всего, чему учили Аарона и о чём слышал Эндрю. Сам же пациент расслабленно лежал на кровати и даже не пытался возразить, всецело доверяя свою шаткую жизнь распахнутым ладоням Аарона. Но Эндрю уже давно перестал безоговорочно верить людям. Мать, кузен, брат — да если сам Господь Бог соизволит спуститься с небес и дать лекарство, Эндрю найдёт способ проверить и его. Слишком многое оказалось не тем, чем выглядело. Он сам — в первую очередь. — Ты хочешь сказать, что они ошибались? Все? Гален, Авиценна, твои наставники? Ты умён, Аарон, но не настолько, чтобы тягаться с ними. Оскорблять Аарона Эндрю не хотел, но тот самоуверенно и одновременно смешно фыркнул, как делал в детстве, когда втайне обижался на прямолинейность брата. — Я хочу сказать, что видел собственными глазами, как больные с той же лихорадкой умирали после кровопускания быстрее, чем без него. На Востоке есть лекари, которые лечат иначе. И я намерен попробовать их метод. Ты ведь тоже писал в письмах, что иногда протирал Натаниэля холодной тряпкой вместо тех же горячих ванн, — значит, ты не настолько глуп, как я думал. — Что ты будешь делать? — Во-первых, я отменяю горячие ванны. Они разгоняют кровь и усиливают жар. Вместо этого — обтирания прохладной водой с уксусом. Но только прохладной, а не ледяной, как делал ты. Во-вторых, я дам отвар из ивовой коры и таволги. Это снимет боль в суставах и уменьшит воспаление. Пить трижды в день, независимо от того, есть ли приступ. — Рене тоже поила его ивовой корой. — Поила. Но она давала её только при болях, а не постоянно. К тому же она добавляла маковое молоко, чтобы он спал. Многие доктора предполагают, что мак угнетает дыхание, так что я заменю его на валерьяну. В-третьих, я начинаю лечение сердца. После слова «сердце» Эндрю окончательно потерял нить разговора, утопая в доводах Аарона прекратить прошлое лечение и перейти на более новое, ранее не применявшееся. Натаниэль собирался что-то спросить, открыв рот, но взволнованный Эндрю твёрдым взмахом руки велел ему не встревать, пока он лично не разберётся, в чём дело, подробно выяснив этапы лечения. — Сердца? — Эндрю нахмурился, не скрывая недоверия. — При чём здесь сердце? У него болят суставы и поднимается температура. — Лихорадка, которая бросается на суставы, рано или поздно бросается и на сердце, — как можно спокойнее, не переходя на раздражительный спор сквозь зубы, истолковал Аарон. — Сначала боль в коленях и локтях, потом одышка, после пульс слабеет, дыхание останавливается. Рене описала мне приступ, который случился с ним несколько дней назад, — тот, что она ошибочно назвала предсмертной агонией. Это было сердце, Эндрю. Но не волнуйся, это лишь начальная стадия, я успею всё восстановить. — Повернувшись к сумке, Аарон стал раскладывать ингредиенты, проверяя их количество и свежесть. — Я дам ему боярышник: он укрепляет сердечную мышцу и выравнивает пульс. Трижды в день, вместе с ивовым отваром. А если пульс станет слишком слабым — наперстянку, но только в самом крайнем случае и в точной дозе. Буду лично готовить и подавать всё необходимое. — И это всё? — Эндрю смотрел на брата с чем-то средним между облегчением и сомнением. — Отвары и обтирания? — Нет, не всё. Самое важное — покой. Никаких прогулок, никаких разговоров о делах замка, никаких попыток встать с постели, пока я не разрешу. Ты будешь держать его в кровати, чего бы это тебе ни стоило. И ещё, — Аарон помедлил, глядя брату прямо в глаза. — Ему нужна еда. — Я знаю. Он почти ничего не ест. — Не нужно говорить обо мне так, словно меня здесь нет, — сложив руки на груди, предъявил Натаниэль. Близнецы единогласно не обратили на него внимания. — Бульоны, которые ему носят, — это вода с жиром. Ему нужно мясо. Печень, яйца, а также свежие овощи. И главное — молоко: его тело истощено до крайности. Лихорадка съела мышцы и силы. Мы будем сбивать жар и лечить сердце, но если он не начнёт есть — всё бесполезно. Организм, которому неоткуда брать силы, не выздоравливает. Разразившись поучительной тирадой, Аарон замолчал, давая время осмыслить. Эндрю пару раз моргнул, прогоняя наваждение чужого отстранённого доктора, и посмотрел на брата, который когда-то натирал его синяки пахучей мазью и плакал из-за разбитой коленки, а теперь стоял перед ним с уверенностью лекаря, переросшего своих учителей. Где же Эндрю был, когда Аарон превратился во взрослого мужчину? Куда он смотрел, не замечая, как детская припухлость сменилась на угловатые черты? — Ты действительно веришь, что это поможет? Эндрю слишком устал за весь этот ужасный день. Не отмытые до конца прикосновения Дрейка, его вонючий язык во рту, толстый член меж дрожащих ног, грязные слова о Робин и Джордже — злорадно смеясь, они напоминали о себе при каждом бережном обращении Натаниэля к Эндрю или находясь в центре проницательного взора Аарона, приставуче чесались, требуя содрать кожу до мяса. Выжженная до дна потребность услышать «да» упорно прогрызала глотку. За последние недели Эндрю пересёк черту отчаяния столько раз, что уже не помнил времён до ежедневного повторяющегося кошмара. Его муж умирал. Его дети отворачивались от него. Его тело каждый вечер принадлежало другому. И если Аарон сейчас скажет «нет» — у Эндрю не останется причины жить. Аарон не торопился с ответом. Он методично вынул из сумки чистую тряпку, вытер руки и, сложив пополам, положил обратно. Обернувшись к брату всем корпусом, поймав золотистые лучи из маленького окна, проплывающие сквозь серые тучи после сильного дождя, солнце невольно показало все его огрехи: мрачные, будто у колдуна, тени под глазами, худощавое лицо от недосыпа. Лекарь, исцеляющий других, сам нуждался в отдыхе, однако не позволял себе даже намёка на слабость. — Истинный доктор ни в чём не может быть уверен, — честность Эндрю ценил выше своих желаний услышать обратное, — Но я не затем потратил полжизни на изучение того, что другие считают глупостью, чтобы позволить какому-то больному суставу убить человека. — Непривычно слышать умные слова от тебя, — неторопливо добавил Натаниэль в отместку. От радостного облегчения, которое по-матерински окутало лёгким объятием, эфемерным поцелуем оставляя теплоту в груди и на щеках, Эндрю силился не расплакаться от счастья. Струна внутри него, натянутая до звона, вдруг ослабла на один оборот, обещая настроиться на прежний лад, когда всё закончится. Эндрю и Натаниэль, оживлённые зародившейся после слов Аарона хрупкой надеждой, лучезарно переглянулись, и на мизерную минуту между ними не было ни противного Дрейка, ни смердящей болезни, ни расплывчатого будущего — ничего и никого, кроме их любви, горящей пламенным огнём спустя годы. — Делай что нужно, — насладившись невозможной мечтой, Эндрю вновь обратился к Аарону. — Я прослежу, чтобы он ел и не вставал с постели. Остальное — на тебе. Когда ты начнёшь лечение? — Сейчас же. Готовить ничего не нужно, только размолоть. Буду сам приносить лекарства и сам следить за приёмом. И я выпишу пару успокаивающих отваров тебе, Эндрю. Сначала Эндрю подумал, что ему послышалось из-за перекликающегося караула за окном и ругани служанок за дверью. Удивление, перекрывающее усталость, отобразилось лишь на одном Эндрю; Натаниэль, в свою очередь, почему-то понимая, о каких отварах шла речь, отреагировал спокойным кивком. — Мне? — изумлённо переспросил Эндрю, крестом складывая руки на груди. — Не нужно. — Ему нужно, — внезапно встрял Натаниэль таким твёрдым тоном, идущим вразрез с его хилым телом, приказом, не оставляющим места для обсуждения, что Эндрю не оставалось ничего другого, как покорно слушать наставления двоих близких ему людей. — Он отказывается от любой помощи. Рене пару раз предлагала отвар мелиссы. Бесполезно. — Ты помрёшь быстрее, чем твой муженёк, если будешь и дальше ходить и делать вид, что всё нормально. Всякий раз небрежное упоминание возможной смерти Натаниэля протыкало его лёгкие тонкими заострёнными иглами, сдувая остатки воздуха, предательски расслабляло мышцы ног, наклоняя к полу; дрожащие пальцы, лишь бы за что-то ухватиться, теребили рукав, ища необходимую призрачную опору. Ах, если бы Аарон знал, как много Эндрю отдал, чтобы Натаниэль дожил хотя бы до его приезда. Как жертвенный агнец, идущий на заклание, Эндрю каждый день подготавливал собственное тело для Дрейка, прятал в сумку наточенный нож, никогда не применявшийся на деле, сжимал челюсть до судорог, чтобы проходящие мимо люди около того проклятого дома не заподозрили неладное. Знал бы Аарон, как высока цена у смерти и как Эндрю заплатил за её отсутствие сверх меры. — Ладно, — не став разбираться в причинах беспокойства и их нервозности, Эндрю выдохнул комок боли. Противостоять Аарону он вполне мог — братские перепалки тянутся годами, — но против любимого мужа у него не найдётся оружия. — Будь по-вашему. Осмотр был окончен, как и план лечения; Эндрю хотелось быстрее скрыться из покоев Натаниэля и наконец-то соскрести со своей кожи чужой отпечаток, потому, направившись к двери, не удостоив Натаниэля даже коротким мимолётным взглядом, остерегаясь, словно прокажённого, боясь разоблачения, Эндрю поспешил к выходу, оборачиваясь на неподвижно стоящего Аарона возле своих инструментов. — Иди вперёд, Эндрю. Я догоню. Нам нужно поговорить с твоим мужем, а после я сразу приготовлю лекарства. Не нужно быть мастерским гением, чтобы уловить загадочный тон, струящийся сладким медом из уст Аарона, нотками горечи. И его поражающая странностью фраза «твоим мужем», несопоставимая с неприязнью Аарона к глупому помешательству брата, что носит гордое название «брак», шла вразрез со всеми привычными нормами. Наивным дураком Эндрю не был, потому, обманув, доверчиво кивнул, не полностью закрыл дверь, оставив небольшую щель, и, выйдя из покоев, усердно изображая топанье шагов, юрко прижался к стене, удивив одинокого стоящего рядом стражника. Эндрю показал немой жест, приложив палец к губам, намекая о молчании. — Натаниэль, только попробуй сдохнуть и оставить моего брата вдовцом с двумя детьми, — строго приказывал Аарон, будто человек властен над замыслами природы. Сжавшийся у стены Эндрю ожидал чего угодно, но не грубой заботы. — Он упёртый осёл и не будет искать себе нового мужа. А взвалившийся на плечи груз после твоей смерти — замок, земли, люди, вся эта чёртова баронская ноша — ему непросто будет вынести одному. Холод камня просачивался сквозь одежду на спине; Эндрю приложил ладонь к груди, тщетно пытаясь унять дикое сердцебиение. Странное яркое чувство, напоминающее злость вперемешку с радостью, поселившееся в голове, щедро развивающее необузданное пламя, как по бокалу, не носило имени, и Эндрю вовсе перестал понимать, что чувствует, слушая указ Аарона. Но заставив сердце сильнее крохотным молоточком отдавать удары по рёбрам, стал ответ мужа. — Именно поэтому ты и здесь, Аарон, — уверенно сказал на обвинения Натаниэль, ни капли не обидевшись. — За Эндрю я волнуюсь больше, чем о себе. Он — моя опора. Но порой даже самые надёжные крепости не выдерживают осады. — Labor omnia vincit, — оглушённый хрупким, опекающим отношением Аарона к самому себе, Эндрю совсем забыл, что тёплые слова произносил его брат, и учёная кичливость на другом языке была вполне ожидаема. — Лечись добросовестно. А когда сможешь встать без посторонней помощи, узнай, что происходит в твоём собственном замке. Я здесь меньше часа, но уже вижу неладное. Эндрю ожидал чего угодно: высокомерной насмешки, язвительного замечания, очередного выпада в сторону Натаниэля — всего того, чем Аарон щедро одаривал их отношения все эти годы. Приготовившись к привычной обороне, мысленно выстраивая непробиваемую стену между собой и братом, идя вперёд с оружием в руках в виде ответных колкостей, Эндрю неуклюже запнулся о камень заботы и позорно полетел лицом в грязь. Не привычно, чтобы Аарон беспокоился о нём вслух. Эндрю не будет лгать и слезливо жалеть себя, причитая, что никто никогда не боялся за него. Натаниэль, с детства связанный с ним крепкими узами, понимающая Бетси с заботливыми руками, посиделки с немногословной Рене, где они могли и посмеяться, и поговорить на серьёзные темы, — все они заботились об Эндрю разными способами. Но Аарон? Аарон, по сей день называющий Натаниэля сыном палача, ужасным альфой с ещё более ужасным прошлым, принижая все его достоинства, а самого Эндрю с лихвой одаривавший пренебрежительным отношением, безмерными оскорблениями и прочими бреднями, теперь стоял в их покоях и велел Натаниэлю вылечиться и не прекращать заботиться о своём муже. Это было так неожиданно; эта просьба совсем не вязалась с привычным образом брата. Эндрю на мгновение вновь почувствовал себя ребёнком, который прятался от пьяной матери под одной кроватью с Аароном, и они оба дышали в унисон, опасаясь, что их найдут и снова поколотят, отчего на следующее утро из-за синяков и переломов будет тяжело ходить. Тогда они были заодно: ругались, дрались, но всегда ложась спать, охраняли сон друг друга. Когда Аарон вышел, то вовсе не удивился, увидев брата не в зале, покорно ожидающего, а около двери — спокойного, с безэмоциональным выражением на осунувшемся лице. — Ты подслушивал, — произнеся очевидную правду, Аарон заведомо умно отошёл подальше от покоев, чтобы Натаниэль не услышал их спор. — Да, — Эндрю не стал отрицать. — От твоей заботы меня тошнит. — Пускай. Рвота очищает организм. Не переставая пререкаться между собой, они дошли до зала, где их тут же обдало теплом от двух огромных каминов, горящих в противоположных концах. Высокие стрельчатые окна, забранные свинцовыми переплётами и цветными витражами с гербом молодого рода Веснински — рыжей лисой на зелёном поле, — уже потемнели от наступивших сумерек, но света хватало так хорошо, что можно было рассмотреть остальное величие. На длинном столе, за которым собирались и домочадцы, и гости, оплывали свечи в кованых канделябрах. Пол устилали тростниковые циновки, присыпанные сухими травами — розмарином и лавандой, — и от каждого шага по ним поднимался слабый, терпкий аромат. Потолочные балки терялись в полумраке; под самым сводом колыхались от сквозняка выцветшие знамёна. У дальнего конца стола, на возвышении, стояли два резных кресла с высокими спинками — места барона и баронессы, — и Эндрю, войдя, на мгновение задержал взгляд на пустующем кресле мужа: как давно они не завтракали вместе. Эндрю успел позабыть, как приятно было усаживать на свои колени детей, подавать им сытную пищу, обязательно вместе со сладостями, попутно слушая рассказы Натаниэля. Потеряв бдительность, Эндрю не сразу понял, что чужие пальцы на его подбородке, требовательно поворачивающиеся вбок, принадлежали Аарону, рассматривавшему его с докторским интересом, сузив глаза. Испугавшись, как кошка, которую облили холодной водой, Эндрю попытался отшатнуться, схватив Аарона за запястье, но тот крепко удерживал его на месте, не давая сдвинуться. — Твоя любовь довела тебя до такого состояния, — гаркнул Аарон, указывая Эндрю на неминуемо появляющиеся на теле признаки усталости: ввалившиеся щёки, обтянутые сухой потрескавшейся кожей скулы, чёрные пятна недосыпа под нижними веками, похожие на старые кровоподтёки, мелкая, непрерывная дрожь в пальцах. О его уродстве намекала Рене перед тем, как сообщить о появившейся лисе, а теперь и Аарон потерял остатки тактичности. — Именно поэтому я был против Натаниэля. Ты увядаешь на глазах из-за этого больного дурака. Он ещё принесёт тебе бед. Помяни моё слово. Вспышка злости на мгновение ослепила, смешивая герб на витраже в разноцветную, безумно крутящуюся воронку. Пол под ногами провалился глубоко под землю, и Эндрю на слабых ногах чуть не пошатнулся, успев поцарапать ногтями руку сматерившегося Аарона. — Ты без отдыха работаешь, чтобы обеспечить свою жену, привыкшую к богатой жизни, — умело парировал Эндрю, делая незаметный шаг назад, проводя линию неприкосновенности. — Именно поэтому я был против Кейтлин. И тут уже Аарон разозлился не на шутку; Эндрю всерьёз начало казаться, что они подерутся, как в детстве, наблюдая за появлением багровых пятен на шее, змеёй ползущих на румяные щёки, подскочившими вверх бровями с заложенными складками над ними. Аарон возгорался, как свеча, и долго не мог погаснуть, обвиняя всех неугодных, а Эндрю, оберегая себя от пылающего костра, упёрся позади руками о край стола, выдерживая стойкий напор. — Ты ничего не знаешь обо мне и о моей жене и даже не пытаешься понять. Тебе безразличны я, Ники с Эриком. Ты наплевал на семью, когда связался с этим палачом, — с каждым обидным словом Аарон повышал тон, переходя в итоге на яростный возглас. — Когда ты в последний раз навещал могилу матери? Не стоило упоминать имя Тильды. Эта омерзительная женщина, чьи деяния за всю жизнь уступали разве что Дрейку, не сделала для Эндрю ничего хорошего. Как и не сделала ничего хорошего для самого Аарона, но тот, видимо, обладая прекрасным умом и при этом слабой памятью, запоминающий сложные схемы врачевания, почему-то вытравил из своей непутёвой головы все плохие воспоминания. Аарон любил убаюкивать себя в тяжёлые вечера, представляя вкусный мамин пирог с мясом, убирая образы кратковременных мужей, для которых и были приготовлены разные пряности. А за каждое непослушание, украденный кусочек Тильда лупила их со всей дури, отчего Аарон плакал навзрыд, вынуждая мать, ненавидящую слёзы, бить сильнее. Тильда говорила им: «Вырастете — поймёте», когда в очередной раз оставляла на них синяки, но, вырастив во взрослого мужчину, Эндрю так и не смог понять эту суку. В каком бы плохом настроении — печальный или злой, унылый или уставший — Эндрю ни был, он никогда не смог бы поднять руку на малютку Джорджа или своенравную Робин. Какой падшей омегой, утратившей всякую разумность вместе с милосердием, нужно быть, чтобы избиение ребёнка приравнивалось к его воспитанию? Эндрю тоже не святой: порой капризы Робин так выводили из себя, что он мимолётом задумывался о паре поучительных шлепков, но никогда, ни при каких обстоятельствах он бы не совершил подобное предательство. Ведь как после этого можно будет довериться человеку, с которым ты не будешь защищённым? Эндрю может злиться на своих детей, уставать от них, и всё же поднятие руки — это черта, которую он никогда не переступит, какие бы безумные поступки ни совершало его чадо. — Её смерти я радовался больше, чем её жизни, — без лукавства и гадких речей поделился Эндрю не самыми добрыми умозаключениями. — Она была не самой лучшей матерью, но уж точно не заслужила такого обращения. Она не заслужила, а Эндрю заслужил? Эндрю заслужил знать наизусть все безопасные места в их небольшом доме, где можно спрятаться, пережидая, пока Тильда удовлетворит свои любовные утехи с очередным мужчиной, которого заставляла называть папой? Заслужил научиться определять по шагам эмоции человека, дабы снова не получить тумаков? Заслужил рано научиться готовить для себя и своего брата, стирать вещи, ухаживать за домом, прежде чем говорить? Их мать умерла поздно ночью в объятиях кружки с медовухой; ни Аарона, ни Эндрю не было рядом. Её тело нашёл Ники, пришедший узнать, почему родственница долго не появлялась на рынке. Эндрю уверен: Аарон до сих пор терзает себя муками совести, глупо рассуждая, каким плохим ребёнком он был, не способный помочь собственной матери. — Она называла тебя любимым сыном и постоянно угрожала задушить меня ночью. Била нас так сильно, что однажды я чуть не умер, потеряв сознание на полдня. Не перечесть всех её грехов. Я не ненавижу её, мне она давно безразлична, но, признаться, иногда приятно представлять, как могильные черви съедают её труп. Аарон недовольно замотал головой, отгоняя пылающую праведным гневом злость от ярких образов покойной матери. Эндрю стоял неподвижный, предельно спокойный, не меняясь в лице, что шло вразрез с беснующейся в теле ненавистью. В нагретой обидой груди оседающие угли после каждого слова брата были готовы воспламениться и спалить весь замок дотла, но Эндрю не давал чувствам взять верх. — Ты монстр во плоти, — твёрдо отчеканил Аарон; его кожа потеряла красный цвет, он плавно возвращался в привычный самодовольный облик, величаво поправляя одежду — слишком нервно и встревоженно для медика. Эндрю горько усмехнулся, отталкиваясь от стола: — Значит, ты тоже. Мы одной крови. На удивление, недавно злившийся Аарон, с пеной у рта доказывавший свою правоту, уступил и благосклонно не обратил внимания на усмешку. Тяжело выдохнув, он устало потёр переносицу, словно это нелепое движение могло вернуть самообладание. Плечи его, вздёрнутые напряжением, опали, как спадает на поле боя подрубленное знамя. — Перед тем как я приступлю к лечению, дай мне повидать племянников, — после недолгой минуты тишины Аарон разрушил весь щит Эндрю фразой о драгоценных детях. Как же легко сбить Эндрю с ног, припомнив его семью в любом — плохом или хорошем — ключе. — Мне уже поведали, как выросли твои рыжие бестии. Приведи их сюда, дай взглянуть на эту мелюзгу. Эндрю устало кивнул, не в силах спорить с такой сердечной просьбой, и отправленные слуги быстро потопали на их поиски. Джорджа конюх аккуратно катал на подаренном год назад отцом пони, чьё имя Джордж по настроению менял каждый день: то Звёздочка, то Искорка, то Непобедимое Пламя. Бедная лошадь после пятой клички вовсе перестала откликаться. Завидуя беззаботно веселившемуся брату, Робин, сердито надув щёки, недавно начала учиться письменности у капелланши Бетси, и ни непоседливая Робин, ни терпеливая Бетси не были рады такому раскладу. Навыки чтения и письма Робин освоила быстро, но запоминание геральдики уважаемых домов никак не помещалось в её голове. Как рождённая омегой, Робин была обязана учиться иным, более нежным вещам: игре на лютне, прекрасной арфе, правилам поклонов и скромным танцам, — однако Натаниэль строго запретил несправедливо разделять их детей, разрешая обучаться тому, чего хотят именно они. Эндрю немного изменил это правило: ведь если предоставить Робин возможность ходить на определённые уроки, то она откажется от всего, кроме боя на деревянных мечах и верховой езды, поэтому уговор был таков: «Если хочешь учиться как альфа, то будешь ходить на все занятия для альф». Дети послушно зашли под руку с Бетси, но, как только завидели близнеца папы, тут же изменились в лице. Робин рванула с места с радостным визгом и запрыгнула на руки опешившего Аарона, как прыгучая лягушка; позабывший, какой неугомонной егозой бывает его племянница, Аарон чуть не согнулся пополам, удобнее подхватывая её спинку. Позади неуверенно ковылял Джордж, не зная, куда себя деть, и, вцепившись в ничего не понимающего Пушистика, уткнулся в его переливающуюся шёрстку. Подойти к папе и спрятаться за его юбку Джорджу мешала их недавняя затяжная ссора, пьющая у Эндрю все жизненные соки, которую они оба замалчивали, поэтому, обхватив ногу Бетси, он спрятал напуганные глаза в её пышном подоле: он, в отличие от сестры, о далёком вредном дяде Аароне слышал только от родителей. Три года назад, в последнюю встречу, Эндрю положил младенца Джорджа на ладони Аарона, и тот бережно оставил на его лбу прощальный поцелуй, отправляясь обратно к себе домой. — Дядя Аарон! — празднично голосила звонким голоском, похожим на щебетание певчих птичек, Робин, обвила шею Аарона руками и прижалась ближе, зажмурившись в его шее. — Ты наконец-то приехал! Теплота разливалась по сердцу, когда Эндрю смотрел издалека, в тени свечей, не портя момент своим отвратительным присутствием, на радостную долгожданную встречу Робин и вмиг преобразившегося из вредного медика в любимого дядю человека, что совсем недавно вымученно вёл разговор с Натаниэлем и громко спорил с Эндрю. Племянников Аарон обожал не менее яро и ненасытно, как взбалмошный Ники; он не лелеял их бездумно, поощряя все дикие выходки, но умел заинтересовать неизведанной наукой, убедить уступить родителям, когда это необходимо, и никогда не срывался на крик, даже если Джордж в очередной раз опрокидывал чернильницу на его записи, а Робин проверяла остроту скальпеля о край стола. Эндрю по-доброму смешило, как Аарон хвалил красивые кудряшки Робин, сравнивая их с морскими коньками, и при этом, отрываясь от любования племянницей, поднимал взгляд на Натаниэля, причитая о запутанных уродливых колтунах на его дырявой голове; как лепетал о милом капризном нахмуривании её личика, одновременно обещая убить Натаниэля на следующей встрече, если тот ещё раз состроит тупую рожу. Смотря, как брат кружит смеющуюся Робин, развивая её воздушное жёлтое платье, Эндрю размышлял: неужели он действительно не замечает, как похожи дети на их отца, или оскорбления Натаниэля — это своеобразный ритуал, нарушив который Аарон засмущается и невинно покраснеет, пойманный на наигранном притворстве? — Джордж, иди к папе, — медленно наклонилась к ребёнку Бетси, придерживая свою спину: старость давала о себе знать, и её кости постоянно ломило от непогоды. Эндрю хотел поинтересоваться её здоровьем и настоять на визите к лекарю, но был неуверен, имеет ли изменник на это право после всего случившегося. — Он познакомит тебя кое с кем. Джорджа такое заявление не сильно понравилось, и он, ещё крепче прижав пискнувшего Пушистика к себе, прожигал глазами пол под собой. Эндрю сам виноват, что его дети отвернулись от него: сам запачкал себя грязью, что невозможно отмыть, сам согласился на развратное предложение, — так что теперь нечего лить слёзы и жалеть себя. Кто бросит в него камень, будет прав без лишних доказательств, но почему-то задушенный в своей тёмной пучине печали Эндрю всё равно пугается, беспощадно терзаясь муками совести, видя, как Джордж неуверенно подходит к нему ближе, и каждый проделанный шаг отдаётся в его ногах глухой болью. Всё это неправильно. Это не Эндрю, не его дети, не его замок, не его муж; всё самое ценное Эндрю оставил ровно тогда, когда переступил порог злополучного дома с обнажённым Дрейком на грязных простынях. — Это дядя Аарон, — унимая крупную дрожь, Эндрю садится на корточки перед сыном; лживый запах лилий, перекрывший феромоны отца и папы, обдаёт нос несчастного Джорджа морозным ветром. — Я о нём много рассказывал, ты помнишь? Аарон — мой брат-близнец, он хороший врач и вылечит отца. Аарон любит тебя и Робин и никогда не сделает тебе ничего плохого, не нужно его бояться. Уставший от бурного концерта, Пушистик, воспользовавшись растерянностью, спрыгивает с рук и, ловко обегая все препятствия в виде стульев и ног Бетси, прошмыгивает в открытую дверь, оставляя Джорджа с подрагивающими губами, грозящими расплакаться, совершенно одного перед страшной бледной фигурой, раньше приходившейся ему любимым родителем. — Что это за рыжая крыса? — спросил Аарон, провожая скрывшийся пушистый хвост. Услышав вопрос о своём питомце, Джордж, словно оттаял и, повернувшись к незнакомцу, округлил яркие голубые глаза: — Это лис, зовут Пушистик. Папа его привёз как подарок отцу. Метнув неодобрительный взгляд на Эндрю, передавая безмолвное презрение к его методам воспитания, позволяющим детям играться с опасным диким зверем, — пускай этот представитель вида и его сородичи никогда не проявляли явной злости к хозяину, — Аарон, всё равно уничижительно возводя себя в пример самого благоразумного человека в мире, вместе с Робин на руках подошёл к Джорджу и, внимательно наблюдая за его настороженной реакцией, потрепал пухлые щёки: — Ты вырос с нашей последней встречи, мелюзга. — Нескрываемая нежность струилась из Аарона, как плавная мелодия из играющей арфы. — Когда ты только появился на свет и я взял тебя на руки, ты был похож на маленький сморщенный финик, а теперь — настоящий рыцарь. Эндрю понятия не имел, что такое финик и почему его сын похож на него, однако вечно любопытного Джорджа необычное слово заинтриговало, и он, обхватив ласкающую руку своими пальцами, смотрел на незнакомца, изумлённо открыв рот. — Но папа говорил, что я всегда был самым красивым ребёнком. Так трепетно и добродушно Аарон смеялся лишь в окружении племянников; услышав этот сверкающий смех и широкую улыбку до ушей, Ники бы непременно долго подкалывал Аарона, говоря, какой он мягкий внутри, а образ вредного грубияна снаружи ему совсем не идёт. — Порой омеги слепнут, держа на руках своего малыша, — ответил Аарон, поглаживая по волосам лишённую внимания Робин. — Не слушай его, Джордж, — без злобы и обиды сказал Эндрю, решив подать голос. — Ты всегда был прекрасным, а дядя Аарон просто завидует: он что родился пугалом, что сейчас — ничего не изменилось. Теперь настала очередь смеяться Джорджу и Робин. Аарон на это шутливое обвинение закатил глаза. — Ты учишь детей плохим вещам. — Мир в целом — не самая хорошая вещь. Эндрю не помнил, когда в последний раз в этом зале было так спокойно-тихо, как в детстве, когда они с Аароном засыпали вместе на полуразвалившейся кровати, укрывшись одним одеялом, и весь мир за стенами казался далёким и неопасным. Самолично лишённый возможности принять участие в общем суетливом веселье, уставший Эндрю сидел на стуле, молчаливо любуясь, как его Робин, помнившая о дяде короткими обрывками пёстрых разных воспоминаний, висела на руке Аарона, как чудный зверёк, а Джордж, впервые познакомившись со своим новым родственником, пытался объяснить ему грамматику своего выдуманного языка, впечатляясь, как умело Аарон говорит на латыни. Дети стремились поведать ему о всех событиях, произошедших за три года отсутствия дяди, начиная с сегодняшней невкусной каши и заканчивая всеми шикарными пирами, на которых они присутствовали. Если и у Аарона кружилась голова от громкого детского лепета, то виду он не подавал. Насладившись встречей и утолив голод разлуки, Бетси, всё это время стоявшая рядом с Эндрю у края стола, была вынуждена увести детей спать. Робин беззастенчиво дремала, уронив голову на плечо дяди, но даже сквозь сон требовала побыть с ним подольше, цеплялась слабеющими пальцами за его рукав и что-то неразборчиво лепетала о том, что она вовсе не устала и готова слушать про восточные земли хоть до рассвета. Джорджа усталость сморила быстрее, и он не противился Бетси, которая увела детей в их покои. Вновь будучи наедине, Эндрю собрался также удалиться, а Аарона оставить с его множеством привезённых ингредиентов и больным пациентом, но горькие слова, произнесённые сразу после уютной беседы, остановили Эндрю у самых дверей: — Дети — единственное, что Натаниэль сделал нормально. Заржавевший от долгих годов крепкий узел, что медленно, шаг за шагом распутывался, Аарон в очередной раз, наплевав на чувства Эндрю, перевязал покрепче. Недавняя нежность, в зале парящая над их головами, резко растворилась, будто никогда не существовала. — А как же твой замок? — Эндрю нашёлся чем ответить. Безвозмездные дары Натаниэля всегда были скользкой темой для Аарона. — Как же твои владения? Возможность обучаться в университете? Разве не мой муж дал тебе всё это? — Ты упрекаешь меня в иждивенчестве? — Нет. Я упрекаю тебя в слепоте. Без Натаниэля мы бы сгнили в той деревне. Ники в ярости убил бы собственный отец, не выдержав позора, ты бы плакал на свадьбе Кейтлин с другим, более богатым омегой, а я наверняка бы умер, рожая Прусту ребёнка, — так что не смей принижать достоинства Натаниэля. И да, Аарон, не смей оскорблять моих людей. Ты — мой родной брат, пожертвовал силами и временем, приехал из далёких земель спасать барона, но это звание не даёт тебе права разговаривать с Рене как с отребьем. — Ты как был дураком, так и остался. Я собирался научить Рене тому, что знаю сам, поделиться с ней привезёнными знаниями. Что и следовало доказать: ты слишком глуп, чтобы увидеть других. Силы на разговоры у Эндрю давно иссякли; он, не попрощавшись, скрылся из зала, идя в сторону своих холодных гостевых покоев, как вдруг его висок, словно выпущенная стрела из хорошо натянутого лука, прострелила радостная весть, о которой он даже не думал. И, испуганный своими же догадками, Эндрю замер, задыхаясь леденелым дыханием. Аарон лечит Натаниэля, а значит, им больше не нужен Дрейк Спир!