Ошибка 404 в системе Дружбомагии

Время в Клаудсдейле текло как-то странно, словно кисель. Было трудно отсчитывать дни, когда солнце всегда светило так ярко, а под ногами вместо твердой земли была вечно пушистая, пружинящая масса. Одно она уяснила четко: быть младенцем-пегасом — это та еще задачка, даже если у тебя за плечами жизнь взрослого, израненного человека. «Нужно учиться быть бабой», — эта мысль гвоздем сидела в голове. Нет, это не было проблемой. Как она уже вспоминала, в играх мужских персов она почти не создавала, да и фанфики писать от женского лица ей было проще. Было в этом что-то... защитное. Словно маска. Теперь эта маска приросла к ней навсегда, в прямом смысле. И, как ни странно, это было самое легкое в её новом существовании. Проблема была не в поле, а в виде. Каждый день её новые родители (теперь она начала называть их в мыслях «Мам-Пегас» и «Пап-Пегас», чтобы не путать с прошлыми) устраивали ей «тренировки». Мам-Пегас, чью гриву вечно трепал ветер, была убеждена, что чем раньше маленькая пегасочка (которую, как оказалось, назвали Инд`иго Висп, что-то вроде «Индиговый Огонек» — ну хоть не Кексик, и на том спасибо) начнет махать крыльями, тем лучше. — Давай, моя сладенькая Ини! — щебетала Мам-Пегас, подбрасывая её в воздух. — Маши крылышками! Вот так, вот так! Ты же пегас! Ветер у тебя в крови! «Ветер у меня в крови? В крови у меня только депрессия и куча комплексов», — думала Индиго Висп, летя вниз. Она не хотела махать крыльями. Она вообще ничего не хотела. Старое желание целыми днями спать и не просыпаться никуда не делось, оно просто трансформировалось в желание зарыться поглубже в облачное одеяло и не видеть этот невыносимо жизнерадостный мир. Но закон гравитации (даже в Эквестрии, где он работал избирательно) был неумолим. Если ты не машешь крыльями — ты падаешь. Слава Селестии, облачный пол был мягким, но каждый шлепок напоминал ей о её беспомощности. В те моменты, когда Мам-Пегас отвлекалась, Индиго подползала (да, пока только подползала, копыта слушались плохо) к краю облачного балкона и смотрела вниз. Там, далеко внизу, расстилалась земля. Понивилль, Кантерлот, леса, горы... Всё это казалось таким маленьким, игрушечным. И бесконечно пугающим. Ей было стрёмно. Каждый раз, когда она видела в небе патруль пегасов, её бросало в дрожь. «Что, если они узнают? Что, если это не Эквестрия, а "Амнезия"? Что, если они найдут меня и отправят на кексики?» Фандомные кошмары, которые она когда-то читала, чтобы хоть как-то заглушить свою собственную боль, теперь преследовали её наяву. Отец, Пап-Пегас, на все эти трепыхания смотрел философски. Он был, похоже, тем еще похуистом. Прилетал со смены (судя по всему, он работал на грузовых перевозках облаков), тяжело вздыхал, чмокал Мам-Пегаса в щеку и заваливался в свое облачное кресло с газетой. На дочку он косился с легким недоумением, словно не до конца понимал, откуда она взялась. «Хотя бы не пьет и не матерится, как прошлый», — отмечала про себя Индиго. Это был плюс. Но вот его участие в её жизни было таким же нулевым. С другой стороны, может, оно и к лучшему. Чем меньше внимания к её персоне, тем безопаснее. Но самой главной пыткой было рисование. Точнее, его отсутствие. Она не могла забыть свои картины. Кривые, косые, да. Нарисованные без учителя, без понимания анатомии и перспективы (в её понимании). Но это были ЕЁ работы. ЕЁ мир. Как-то раз, пока Мам-Пегас суетилась на кухне, Индиго подползла к стене. С огромным трудом, кряхтя и потея, она попыталась зажать в зубах обломок карандаша, который нашла на полу. Это было унизительно. Карандаш постоянно выскальзывал, рот наполнялся слюной. Она попробовала провести линию. Вышел какой-то рваный, дрожащий зигзаг. «Гребаные копыта!» — в бессильной ярости подумала она. Слёзы (теперь уже лошадиные, крупные) покатились по её синей мордочке. — «Я была неудачником там. А здесь я просто овощ. Синий, пернатый овощ». В этот момент в комнату впорхнула Мам-Пегас. — Ой, моя маленькая Ини! Что ты делаешь? — она увидела карандаш в её зубах и ахнула. — Ой, как мило! Ты хочешь рисовать, как взрослые? Ну, давай, давай! Она подхватила Индиго на руки и начала ею тискать, совершенно не понимая, какая буря отчаяния сейчас бушует в этом маленьком теле. — Ничего, сладенькая, — щебетала Мам-Пегас. — Подрастешь — пойдешь в школу, там тебя научат. Может, даже художницей станешь! У нас в Клаудсдейле такие красивые облачные скульптуры делают! «Облачные скульптуры? Вы издеваетесь?» — Индиго хотелось выть. Она не хотела делать скульптуры из гребаных облаков. Она хотела рисовать! Своих кривых драконов, свои темные пейзажи, свою боль. А не эту розовую, пушистую хуйню. И в этот момент, когда отчаяние было готово поглотить её окончательно, за ее спиной произошло движение. Крошечные, пернатые крылья, которые до этого только бесполезно дергались, вдруг расправились. Это было непроизвольно, словно ответная реакция на стресс. И Индиго Висп, маленькая синяя пегасочка, за которой скрывалась израненная душа затворника Артёма, впервые оторвалась от облачного пола. Не от того, что её подбросили, а сама. На пару сантиметров. Мам-Пегас завизжала от восторга: — Она взлетела! Она взлетела! Наша маленькая Ини взлетела! А Индиго, вися в воздухе, смотрела на свои крылья и думала: «Ну класс. Мало того, что без рук, так теперь еще и летать придется». До Кьютимарки было еще далеко. Но первый шаг (или взлет) в этом пугающем, жизнерадостном мире был сделан.