Пока смерть разлучит нас.

Как зеркало своей заповедной тоски, Свободный Человек, любить ты будешь Море, Своей безбрежностью хмелеть в родном просторе, Чьи бездны, как твой дух безудержный, — горьки;

Свой темный лик ловить под отсветом зыбей Пустым объятием и сердца ропот гневный С весельем узнавать в их злобе многозевной, В неукротимости немолкнущих скорбей.

Вы оба замкнуты, и скрытны, и темны. Кто тайное твое, о Человек, поведал? Кто клады влажных недр исчислил и разведал, О Море?.. Жадные ревнивцы глубины!

Что ж долгие века без устали, скупцы, Вы в распре яростной так оба беспощадны, Так алчно пагубны, так люто кровожадны, О братья-вороги, о вечные борцы!

Шарль Бодлер, «Человек и море».

***

Октябрь 1527 года от Рождества Христова (933 год Хиджры) — лето 1528 года (935 год Хиджры). Босфор в тот вечер метался в лихорадке. Тяжёлые волны с глухим рокотом бились о стены дворца Топкапы, слово само море предчувствовало бурю, что зрела за этими стенами. Хюррем-султан стояла на мраморном балконе в своих покоях, смотря как пена разлетается мириадами брызг, чувствуя, будто нечто похожее творится внутри неё — что-то обременительное, солёное и неумолимо разрушительное. Прошло семь дней с тех пор, как Сулейман уехал на охоту в Эдирне. Семь дней, как дворец затих в напряжённом ожидании — и все эти семь дней она снова и снова повторяла себе клятву, которую дала ещё той ночью — год назад, когда запах благовоний дурманил разум, а луна слишком ярко освещала его черты: больше никогда не позволять себе смотреть на Ибрагима так, как смотрела тогда. «Безумие, — прошептал внутренний голос. — Ты играешь с пламенем, которое испепелит тебя, не оставив и следа.» Но разве она не была самим пламенем? Разве не говорила всем, кто осмеливался встать у неё на пути: «Ни один огонь не сожжёт меня, потому что я и есть огонь»? И всё же этот мужчина — раб, ставший самым могущественным визирем империи — заставлял её чувствовать себя уязвимой. Беззащитной. Словно ту испуганную девушку Александру, которую она похоронила в себе много лет назад.

***

Поздняя осень 1519 запомнилась ей запахом прелой листвы и сырой земли. Тогда её ещё звали Александрой. Она жила в небольшом доме, где пахло свежеиспечённым хлебом и сушёными травами. — Доченька, не прячь личико, — улыбалась мать, поправляя ей платок. — Лука пришёл. Лука, сын кузнеца с соседней улицы, чьи руки, вечно испачканные сажей и красками, могли творить настоящие чудеса. Он рисовал всё — лики святых для местной церкви, виды окрестных лесов, даже портрет старого корчмаря, который тот повесил над своей дверью на зависть всем соседям. Они гуляли за околицей до тех пор, пока солнце не начинало золотить верхушки далёких холмов. Лука рассказывал о дальних городах, о великих мастерах, чьи фрески он видел собственными глазами, пока странствовал с купеческим обозом. — Я научусь также, Александра, — горячо шептал он, сжимая её пальцы. — Я напишу тебя. Она верила ему, как верит нежная девичья душа первому, кто говорит о вечности. Они даже обсуждали женитьбу — будущим летом, когда Лука закончит свою большую работу для местного пана. Это было в другой жизни — за морем.

***

— Госпожа, — голос служанки вернул её к реальности, разорвав мучительное марево прошлого. — Пришло известие из Эдирне. Повелитель возвращается через три дня. Ибрагим-паша выехал раньше, чтобы подготовить всё к приёму. При одном упоминании его имени по спине Хюррем пробежала мелкая дрожь. Она резко обернулась — её взгляд был полон нескрываемой ярости. Служанка невольно сделала шаг назад, низко склоняя голову. — Пусть готовят покои к возвращению, — сказала Хюррем, придав голосу ровный тон. — И передай янычарам, что я желаю говорить с ними о безопасности дворца. На время отсутствия повелителя я отвечаю за порядок в этих стенах. — Как прикажете, моя госпожа, — промямлила в ответ служанка. Когда шаги в коридоре стихли, Хюррем-султан закрыла глаза и прижала ладонь к груди. Сердце билось так сильно, словно готово было вырваться наружу. «Это ничего не значит,— твердила она себе. — Это всего лишь страх перед тем, кто однажды станет угрозой для моих детей. Для Мехмеда.» Однако, сердце, как и совесть — не переваривали лжи.

***

На следующий день, когда солнце уже садилось, раскрашивая небо в кроваво-алые тона, госпожа спустилась в сад. Ей нужно было пройти через внутренний двор, чтобы попасть в покои валиде — Хафса-султан просила её о визите, дабы обсудить подготовку к празднованию в честь возвращения Сулеймана. Ибрагим стоял у мраморного фонтана, оживлённо беседуя с Пири-пашой. На нём был чёрный кафтан из тяжёлого шёлка, расшитый серебряным узором. Даже издалека Хюррем-султан видела, как его лицо мягко светится в прощальных лучах заката. Она хотела пройти мимо, сделать вид, что не заметила, но Пири-паша уже отвесил глубокий поклон, приветствуя её, и Ибрагим обернулся. — Хюррем-султан, — он склонил голову ровно настолько, насколько того требовал строгий этикет. — Ибрагим-паша, — ответила она таким же ледяным тоном. — Вы вернулись раньше нашего повелителя. — Я лишь слуга, исполняющий волю своего господина, — произнёс он, и на одно бесконечно долгое мгновение их взгляды встретились. Хюррем почувствовала, как воздух между ними нагревается, становится тягучим, как мёд. — Повелитель желает, чтобы всё было готово к его возвращению. Я здесь, чтобы проследить за этим. — Вы всегда так усердны в служении, — она улыбнулась той улыбкой, которую приберегала для врагов — острой и холодной, будто лезвие кинжала. — Говорят, чрезмерное усердие раба иногда путают с непомерной гордыней. Пири-паша напрягся, всем телом чувствуя напряжение, повисшее в воздухе. Ибрагим же не изменился в лице. — Я знаю своё место, Хюррем-султан, — приглушённо сказал он. — И никогда не забываю, чем обязан повелителю. — Хорошо, — кивнула госпожа, и, не добавив больше ни слова, пошла дальше, ощущая на спине его пристальный взгляд. Она знала, что перегнула. Её слова были жестоки и несправедливы — великий визирь никогда не давал повода усомниться в его абсолютной преданности Сулейману. Но она должна была сделать больно. Должна была оттолкнуть его, прежде чем её собственная слабость зайдёт слишком далеко. «Ты бьёшь туда, где больнее всего, — подумала она с горечью. — Ибо, боишься ты, что если не сделаешь этого, он увидит правду.»

***

В ту ночь Хюррем-султан не спала. Она лежала на хлопковых простынях, уставившись в резную стену, где плясали тени от догорающей свечи, и размышляла. Её положение во дворце было прочным, но не настолько, чтобы позволить себе врага в лице великого визиря. А Ибрагим должен был им стать. Она вспомнила слова, которые однажды сказала Гюльнихаль: «У него должна быть только одна госпожа — и это я». Тогда Хюррем говорила о Сулеймане. Но сейчас, в этом безмолвии ночи, она осознала, что эти слова имели двойной смысл. Ибрагим тоже должен смотреть только на неё. И это было помешательством. Предательством. Грехом перед Аллахом и перед отцом её детей. Наутро Хюррем-султан проснулась с твёрдым решением — она больше не будет искать встреч с великим визирем. Не будет оставаться с ним наедине, не позволит себе задерживать взгляд на его лице. Она снова станет той, которую все знают — расчётливой, умной, смертоносной. И если для этого придётся сделать его своим врагом, значит, так тому и быть.

***

Через два дня, когда Сулейман ещё не вернулся, во дворец пришло тревожное известие: венгерский король, узнав об отъезде султана, начал стягивать войска к границам Османской империи. Ибрагим-паша немедленно созвал совет. Хюррем не могла присутствовать на заседании в куббе — женщинам вход туда был строжайше запрещён. Но это не значило, что она оставалась в неведении. — Позови ко мне Айяса Мехмеда пашу, — приказала она Нигяр, накидывая на плечи атласный платок, чтобы выйти в более подходящее место для разговора. Айяс-паша, второй визирь, был её преданным человеком. Сулейман назначил его ещё в 1525 году, и с тех пор он верно служил Хюррем. Не из любви к ней — такие люди служат не из любви, — а потому что видел в её восходящей звезде свою выгоду. Хюррем-султан не возражала. В Османской империи выгода была единственной валютой, которой доверяли все. Он явился в комнату оружейной, куда госпожа велела привести его, спустя час после начала заседания. На нём был парадный кафтан, но лицо раскраснелось от быстрой ходьбы. — Рассказывай, — коротко бросила Хюррем, жестом приглашая его присесть на низкий диван. Айяс-паша опустился на колени, не смея поднять глаз на наложницу самого падишаха. — Ибрагим-паша настаивает на немедленном ударе по венгерским войскам, не дожидаясь возвращения повелителя, — отчитался он. — Пири-паша и Касым-паша пытались возражать, но великий визирь непреклонен. Он принял на себя всю ответственность за это решение. — А что Искандер-паша? — спросила Хюррем. — Что Мехмед-челеби? — Искандер-паша хранит молчание, — ответил Айяс-паша, нервно теребя край пояса. — Он не хочет открыто ссориться с великим визирем. Мехмед-челеби же поддержал Ибрагима-пашу. Госпожа слушала, и её тонкие пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Ибрагим действовал так, словно он уже был султаном. И это было пагубно — не только для него, но и для всех, кто стоял рядом. — Передай Искандеру-паше, что я не забыла его молчания, — тихо, почти ласково, сказала Хюррем. — И Мехмеду-челеби передай, что я также помню его поддержку. Айяс-паша низко склонил голову. Он понимал, что значат эти слова. Хюррем не прощала и не забывала — лишь ждала своего часа. — Что ещё? — вопрошала она, рассматривая своё отражение в полированной стали клинка, висевшего на стене. — Валиде-султан, — Айяс-паша помедлил, подбирая слова. — Госпожа попросила Ибрагима-пашу не начинать войну без благословения султана. Он ответил, что высшая воля повелителя — это защита империи, и он действует согласно ей. Хюррем-султан безрадостно усмехнулась. Даже Хафса-султан, мать падишаха, не могла остановить Ибрагима, когда он был уверен в своей правоте. — Ты можешь идти, — сказала она, отрывая взгляд от клинка. — Продолжай наблюдать. И будь вдвойне осторожен. Ибрагим-паша не дурак, если он узнает, что ты говорил со мной… — Я понимаю, моя госпожа. — Айяс поднялся и, пятясь, направился к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Хюррем долго смотрела в узкое окно на серый, бушующий Босфор. Её информаторы были её глазами и ушами в совете, но этого было недостаточно. Она хотела заглянуть в саму душу Ибрагима. Понять, что он чувствует. Что заставляет его рисковать всем — своей жизнью, своей должностью, своим расположением у повелителя. «Ты играешь с огнём, Ибрагим-паша, — подумала госпожа, и её губы тронула едва заметная, горькая улыбка. — Но я научу тебя, что бывает с теми, кто забывает меру и бросается прямиком в пламя».

***

На следующий день Сулейман вернулся. Дворец гремел приветственными криками, янычары били в огромные барабаны, слуги разбрасывали под ноги лошадям лепестки роз и золотые монеты. Хюррем-султан встретила султана на пороге гарема, облачённая в золотой кафтан, с безупречной улыбкой, которая не сходила с её лица. Сулейман обнял её, поцеловал в лоб, сказал, что скучал. Великий визирь стоял позади. Госпожа не смотрела на него. Даже когда он подошёл к падишаху с докладом, она отвернулась, словно его не существовало. Однако, она чувствовала его присутствие каждой клеточкой своего тела, каждой фиброй своей души. В последующие дни Ибрагим был везде — рядом с Сулейманом на приёмах, в саду, в покоях. Хюррем видела его каждый день, и каждый день эта пытка причиняла острую боль. Она научилась скрывать эту бурю внутри себя за маской холодного безразличия, но внутри неё всё также тлел ветер, срывающий ставни доводов рассудка. — Ты стала слишком серьёзной в последнее время, — заметила Хатидже-султан, когда они пили ягодный шербет в покоях Хюррем. — Что-то случилось? — Ничего, — ответила она, ставя крошечную чашку на блюдце. — Просто всё моё существо поглощено мыслями о будущем Мехмеда. — Ты всегда думаешь о будущем своих детей, — мягко улыбнулась Хатидже, накрывая ладонь госпожи своей. — Но иногда нужно думать о настоящем. Сегодня вечером будет пир в честь возвращения нашего повелителя. Ибрагим сказал, что привёз из Эдирне редкие вина. Ты должна быть в хорошем настроении. При упоминании этого имени Хюррем почувствовала, как неприятно заныло под ложечкой. Она отставила чашку и посмотрела куда-то сквозь свою собеседницу. — Ничто не посмеет испортить этот день, госпожа. — Холодным голосом отозвалась она. Хатидже-султан ничего не ответила — только внимательно посмотрела на неё и перевела взгляд на окно, за которым медленно угасал день. Женщины надолго замолчали, каждая думая о своём.

***

Пир удался на славу. Музыканты играли до полуночи, вино лилось рекой, и даже обычно сдержанные паши позволяли себе улыбаться. Сулейман сидел во главе стола, рядом с ним — Хюррем. Ибрагим — по правую руку от султана, как и полагалось великому визирю. Они почти не смотрели друг на друга. Почти. Когда Хюррем-султан подняла чашу за здоровье повелителя, её взор случайно пал на Ибрагима-пашу. Тогда она, стало быть, забыла, где находится. Забыла о музыкантах, о гостях, о самом Сулеймане. Госпожа видела только его глаза — проникновенные, бездонные, в которых горела та же мука, что и в её душе. Это никогда не длилось долго — этот раз исключением не был. Её взгляд замер на его лице на пару ударов пульса. Затем, будто спохватившись, она резко опустила ресницы, и сделала глоток вина, пряча растерянность за хрустальной стеной бокала. Когда пир закончился, и гости разошлись, Хюррем вышла в сад. Нужно было проветрить голову. Ночь была прохладной, и госпожа запахнула шубу плотнее. — Хюррем-султан. Она вздрогнула. Ибрагим стоял у колонны, скрытый тенью. Казалось, он ждал её. — Что Вы здесь делаете, паша? — спросила она, придавая голосу умиротворённое спокойствие. — Я не могу уснуть, — сказал он, делая шаг вперёд. Луна осветила его лицо — Хюррем увидела в нём ту же напускную заносчивость, какую он демонстрировал после её отравления. — Думаю о том, что оставляю здесь. — Вы оставляете империю в надёжных руках, не беспокойтесь, — ответила она холодно. — Валиде-султан обо всём позаботится. — Я не об империи, — полушёпотом сказал паша. — Не говорите того, о чём пожалеете, — предупредила она, делая шаг назад. — Я —Хюррем-султан, мать шехзаде. Вы — великий визирь. Между нами не может быть никаких отношений. — Я знаю, — заверил он. — Я знаю, Хюррем-султан. Но также ведомо мне, что когда я буду умирать на поле боя, моим последним желанием будет увидеть Ваше лицо. Хюррем замерла. Слова Ибрагима ударили её, словно пощёчина — она не привыкла к правде вместо колкостей или грубостей. Госпожа видела в его глазах смерть. Он действительно верил, что не вернётся. — Вы вернётесь, — сказала она подрагивающим голосом. — Сулейман не может без Вас. — А Вы? Она открыла рот. Ничего не вышло. В горле стояла сухая, колючая пустота. Слова, которые ещё секунду назад в голове казались такими точными, вдруг рассыпались в труху. Вместо них она развернулась. Подол кафтана задел пожухлые листья. Тяжело, словно каждый шаг стоил ей года жизни, она пошла по аллее, усыпанной битым мрамором. Она не оборачивалась — ибо, рухнула бы к его ногам. И тогда всё, всё что она так долго выстраивала — и честь, и власть, и даже её шехзаде — всё обратилось бы в прах.

***

Покои Хюррем. Ночь. Дверь за ней закрылась с глухим, окончательным стуком. Внутри не горело ни одного светильника, только луна — огромная, холодная, безжалостная — освещала просторную комнату. Пахло увядшими розами и медью — запах, который всегда остаётся после долгого, безнадёжного дня. Она сделала два шага. Третий не получился. Ноги подогнулись, как у сломанной куклы, у которой разом перерезали все нитки. Хюррем-султан рухнула на пол — не на мягкий ворс ковра, а на голые, ледяные изразцы. Удар коленями о камень отозвался в позвоночнике, но она даже не поморщилась. Какая теперь разница? Волосы рассыпались — рыжие, как пламя в ночи. Серьги звякнули о плиты. Она вырвала их с ушей вместе с застёжками — больно, до крови — и отбросила в сторону. Золото, подарок султана, покатилось куда-то во тьму. Она не повернулась лицом к Мекке, не приняла омовение, не приготовила ничего. Просто осталась там, где упала — на коленях, сломанная, в одиночестве. И начала молиться. Не поднимая рук. Не складывая их перед собой. Голос сам рвался из горла — хриплый, чужой, словно принадлежал он не ей, а какой-то другой женщине, запертой где-то глубоко внутри. — Аллах… — прошептала она так, как шепчут в бреду. — Всевышний… Лоб коснулся холодной плитки. Она не разбирала, куда падает лицом — на узор с тюльпанами или на трещину между плит. Это не имело значения. — Я знаю, Ты видишь меня, — говорила она в камень. — Ты видишь, как я смотрела на него сегодня. Ты слышишь, как стучит моё сердце сейчас. Ты знаешь, что я готова сжечь этот дворец дотла, лишь бы посмотреть на него ещё раз. Слёзы пришли не сразу. Сначала — сухие, рваные всхлипы, которые разрывали грудь изнутри. Потом влага — горячая, солёная — полилась по щекам, капая на мрамор. Она не вытирала их. Впервые за восемь лет госпожа дала волю слезам. Впервые с тех пор, как корабль отчалил от родных берегов, увозя Александру в неизвестность. — Прости меня, — шептала она куда-то в пустоту. — Прости, что я желаю этого больше, чем боюсь Тебя. Прости, что я молюсь Тебе, а мысли все о нём. Лунный свет скользнул по её лицу — мокрому, разбитому, прекрасному в своей наготе. Она молилась долго. Пока слёзы не кончились, пока не перестало дрожать тело. Пока внутри не образовалась тишина. И тогда, под самое утро, она услышала — или ей показалось? — шорох. Звук пришёл откуда-то из темноты за окном. Госпожа пригляделась — соловей. Наверное, свил гнездо где-то в ветвях старого платана, что рос прямо под её окном. Хюррем-султан не знала, был ли это знак. Она поднялась на дрожащих ногах. Не оглядываясь, рухнула на постель — прямо в одежде, в той же, в которой час назад стояла перед ним в саду. Впервые за много лет госпожа спала без снов.

***

Весной 1528 года Сулейман объявил о своём решении отправиться в поход на Венгрию. Ибрагим-паша должен был сопровождать его в качестве главнокомандующего. Это означало, что они с Хюррем увидятся только через несколько месяцев — если увидятся вообще. В последний вечер перед отъездом она стояла на балконе и смотрела, как армия готовится к выступлению. Хюррем искала глазами фигуру великого визиря, но не смогла разглядеть — все они были одинаковыми в своих доспехах. — Ты будешь скучать по нему? — спросила Хатидже-султан, подойдя к госпоже. — По кому? — Хюррем не оглянулась. — По повелителю, — Хатидже улыбнулась той улыбкой, что насторожила её. — Конечно, по нему. — Иначе и быть не может, — ответила Хюррем-султан. — Он — моя жизнь. Она солгала. И сестра султана это знала. Но ни одна из них не произнесла правду вслух. Когда армия скрылась за горизонтом, Хюррем вернулась в свои покои. На полированной поверхности лежало письмо. Маленький, аккуратно сложенный листок, перевязанный шёлковой нитью. Без подписи, без печати, без единого знака, что мог бы выдать отправителя. Однако, в этом не было необходимости. Госпожа развязала нить трясущимися пальцами, развернула пергамент и увидела всего два слова, выведенные знакомым, резким почерком: «Я вернусь». Она сжала листок в руке, подошла к свече и поднесла край бумаги к огню. Пламя лизнуло его, жадно поползло вверх, корёжа тонкую бумагу, превращая слова в чёрный пепел. Хюррем-султан держала письмо, пока огонь не обжёг пальцы, и только тогда разжала руку. Пепел рассыпался по столу серой пылью. Госпоже казалось, как что-то похожее тлеет у неё внутри. Слова сгорели. Бумага обратилась в ничто. Но она знала, что даже пепел хранит память о пламени.