Пока смерть разлучит нас.

Нас виноградной одарил лозою

Почтенный Ной. Хвала и слава Ною!

Вино! Ты счастья главное звено.

Да здравствует вино!

Ликург напрасно был вину враждебен, —

Напиток сей полезен и целебен:

Кто воду пьет, легко идет на дно.

Да здравствует вино!

Не изменяют винопийцы долгу,

В них бодрый дух, они живут подолгу,

А трезвым долголетья не дано.

Да здравствует вино!

Клянусь, друзья, тот не бывает трусом,

Кто пьет вино и часто, и со вкусом:

Меня Гераклом делает оно.

Да здравствует вино!

И если Ной, столь важная персона,

Нас пьянству обучил во время оно, —

Приятель, пей со мною заодно!

Да здравствует вино!

Оливье Баслен, «Похвала Ною»

***

Лето 934 года Хиджры (1528 от Р.Х) — весна 935 года Хиджры ( 1529 от Р.Х) Август 1528 года от Рождества Христова, месяц шавваль 934 года Хиджры, выдался душным, словно раскалённая печь. Босфор парил — огромный медный котёл, в котором кипела сама жизнь столицы. Даже в тенистых, выложенных изникской плиткой коридорах гарема, где вечно царил полумрак, было нечем дышать. Каменные плиты пола нагревались за день так, что сквозь тонкие подошвы кожаных туфель чувствовался жар, и служанки то и дело разбрызгивали розовую воду из медных кувшинов, чтобы хоть немного остудить воздух. Хюррем-султан проводила дни либо в прохладных покоях валиде, где тяжёлые шторы из багдадского шёлка сдерживали солнечную лаву, либо в саду, у мраморного фонтана. Вода — единственное спасение от этого липкого, давящего марева — журчала непрерывно, разбивая зной на тысячи прохладных брызг. Госпожа сидела на низкой скамье, обитой бархатом с золотой бахромой, наблюдая, как солнечные зайчики пляшут на поверхности бассейна. Её платье было из тёмно-зеленого муслина, на шее — нитка жемчуга, подарок Сулеймана. Великая армия ушла на запад уже сорок дней назад — в Венгрию, где после смерти короля Лайоша II при Мохаче два года назад вновь вспыхнула смута, и австрийский эрцгерцог Фердинанд Габсбург заявлял права на венгерский престол. Сулейман вёл войска через Дунай, дабы покарать мятежников и утвердить власть Османов. Ибрагим-паша, великий визирь и сераскер, командовал авангардом. Сорок дней — достаточный срок, чтобы привыкнуть к пустоте, которую оставляет за собой мужчина, занимающий трон. Или же срок, за который можно тихо, незаметно для окружающих сойти с ума. Хюррем, как всегда, с ледяным достоинством выбрала первое. Каждое утро она просыпалась с холодной, чёткой мыслью о делах. Сначала — молитва на рассвете, когда небо над Стамбулом ещё розовеет, как лепесток пиона, а вода в проливе кажется расплавленным серебром. Потом — завтрак: несколько глотков отвара из мяты, крепкого, горького, и пресная лепёшка, которую она крошила пальцами, не замечая вкуса. Затем — проверка приготовлений к празднику Ид аль-Адха: достаточно ли баранов зарезано, не пересолили ли плов, готовы ли сладости для раздачи бедным. Стражник, пришедший доложить о порядке во дворце, застал её уже в полном облачении — длинное платье из голубого бархата с золотой вышивкой по подолу и рукавам, собранные волосы во множество маленьких косичек, где каждую прядь украшали разных видов драгоценные камни. — Всё спокойно, госпожа, — сказал он, склонив голову. В корпусе янычаров не было замечено никаких нарушений, у главных ворот удвоены патрули. — Как и всегда, — ответила Хюррем-султан, кивнув. — Проследите, чтобы на кухню никто лишний раз не заходил. И передайте Айясу-паше, что я ожидаю его с докладом о состоянии казны. Она навестила маленького Мехмеда в его покоях — мальчик сидел на пёстром ковре, окружённый игрушечными ятаганами и деревянными лошадками, попутно требуя, чтобы ему рассказали сказку. Ему шёл седьмой год, и он уже начинал осознавать свою важность как шехзаде. Хюррем села рядом, поправила его расшитую рубашонку, которая сбилась на худеньком плече, и начала рассказ о Рустеме и Сухрабе. Когда она закончила, Мехмед уснул у неё на коленях — госпожа боялась пошевелиться. Боялась нарушить это хрупкое, единственно чистое чувство. А потом — письмо Сулейману. Всегда ласковое, всегда страстное, всегда такое, какое он ждал. Она вкладывала в него ровно столько любви, сколько того требовал этикет, и ни одного лишнего слова, ни одного намёка на то, что её мысли иногда уходят в сторону от большой дороги войны. Она писала на дорогой бумаге с золотой каймой, каллиграфическим почерком, которому научил её один из евнухов много лет назад: «Мой султан, моя луна, моё единственное солнце. Возвращайся скорее. Я считаю дни. Мехмед просит привезти ему венгерскую саблю». Ибрагима в этих строках не было.

***

— Ты стала похожа на валиде, — заметила Хатидже-султан однажды после полудня, когда они сидели в тени старых деревьев. — Такая же собранная. Такая же неулыбчивая. Словно статуя из белого мрамора. Хатидже была в лёгком кафтане цвета утреннего неба, с вышитыми по подолу золотыми рыбками — работа генуэзских мастериц, подарок Ибрагима-паши. Волосы были убраны под платок, на шее блестело ожерелье из камня с розоватым отливом. Госпожа сидела, подобрав ноги, и лениво грызла курагу, поглядывая на неё с расслабленной улыбкой. Рядом с ней на подушке лежал вышитый платок, который она мастерила уже третью неделю — розы получались кривоватыми, но Ибрагим, как она говорила, любил всё, сделанное её руками. — Я просто занята, — ответила Хюррем-султан. От долгого сидения у неё затекла спина, но она не позволяла себе сутулиться. — В отсутствие повелителя забот прибавилось. — Ибрагим говорил мне, что ты пытаешься влиять на совет через Айяса-пашу, — Хатидже-султан сказала это спокойно, даже весело, словно речь шла о погоде. — Он не сердится. Он говорит, что так быть и должно. Умная женщина должна заботиться о своих интересах. Хюррем замерла. Великий визирь знал. Конечно, знал. Видимо, не родилась ещё та женщина, коей было бы подвластно сохранить тайну от Ибрагима-паши. Он имел шпионов даже среди прачек и разносчиков воды. — Я забочусь о безопасности детей, — в который раз она ссылалась на одну и ту же отговорку. — Ибрагим-паша не должен видеть в этом угрозу. — Он и не видит, — Хатидже-султан улыбнулась, и в её взгляде промелькнуло что-то детское, влюблённое, почти глупое — то, что Хюррем никогда не позволяла себе. — Он говорит, что ты — самая опасная женщина во дворце, но именно это делает тебя интересной. — Передай великому визирю, что я ценю его лесть, — госпожа позволила себе лёгкую усмешку: уголки губ дрогнули, но глаза остались холодными. — Однако, мне больше по душе правда. Истина, даже горькая. Сестра султана рассмеялась — звонко, беззаботно, как смеялась всегда. — Вы оба такие странные. Говорите друг о друге с уважением, но при встрече бросаете молнии. Я никогда не пойму, что между вами происходит. «И слава Аллаху», — подумала Хюррем, делая глоток ледяного напитка. Гранатовый шербет обжёг горло холодом, и она почувствовала, как по телу разливается спасительная прохлада. Вкус граната напомнил ей о крови — и она поспешно отставила чашку.

***

В те жаркие дни, когда невыносимый зной смешивался с запахом пыли, нагретого камня и жасмина, Хюррем-султан часто ловила себя на мысли, что её жизнь похожа на сон. Тот самый сон, который снился ей в детстве, где отец-священник учил её читать псалмы при свете восковой свечи. Она помнила запах старого дерева и сладковатый аромат ладана, поднимающийся к потрескавшемуся потолку. Помнила холодные сквозняки, гуляющие по церкви, даже в самый жаркий день — сквозняки, пахнущие подвалом и сыростью. Помнила грубую ткань льняного платья, которая натирала шею, особенно в жару, когда тонкая кожа покрывалась красными полосами. «Александра, не вертись!» — говорил отец, а голос его отражался от каменных стен, возвращаясь эхом, полным укоризны. Девушка смотрела на лики святых, написанные грубой кистью неизвестного иконописца, и мечтала о дворцах и роскоши. Глупая девчонка — неведомо было ей, что дворцы — та же клетка, только вызолоченная, и что тоска по дому не пройдет ни через десять, ни через двадцать лет. Особенно остро тоска накатывала здесь, в этом саду, где кипарисы уходили стрелами в тёмно-серое небо, напоминая ей о свечах в отцовской церкви — таких же прямых, заострённых, с дрожащими огоньками на верхушках. «Где ты теперь, отец?» — беззвучно вопрошала Хюррем. Ответа не было — лишь ветер шелестел листвой, да где-то вдалеке кричали чайки. Госпожа закрывала глаза и видела не дворец Топкапы, а узкую, вымощенную булыжником и соломой улочку родного края, слышала не крики муэдзина, призывающего к молитве, а колокольный звон — тяжёлый, медный, разливающийся над долиной. Пахло там не розами и шафраном, а печёным хлебом, навозом и дымом от костров. И был ещё один запах — запах реки, холодной и быстрой, где она купалась летом, ныряя с обрыва, пока отец не видел. Однако, когда она открывала глаза, перед ней был только этот сад — чужой, ненастоящий. Здесь были такие же — или похожие — цветы, деревья, насекомые, но всё это не отзывалось в сердце Александры-Хюррем. Она клялась похоронить её, вырвать, затоптать и облачить в металлическую маску — в обществе это выходило без нареканий. Но где-то глубоко внутри, куда и сама госпожа не могла добраться, та юная, бесстрашная девушка ещё дышала.

***

Письма с поля боя приходили раз в две недели — с гонцами, чьи сапоги было измазаны венгерской грязью, а лица обожжены походным солнцем. Первыми всегда были строки Сулеймана: длинные, витиеватые, с обязательными восхвалениями Аллаха и пророка. Он писал о маршах, о запахе пороха, о том, как скучает по их тихим вечерам, когда можно было позабыть о волнениях и невзгодах. Он писал о детях, о том, что гордится сыновьями, и всегда, без исключений, спрашивал о здоровье Хюррем. Потом приходили сводки от Ибрагима: сухие, официальные отчёты, адресованные визирям совета, написанные бездушной каллиграфией — перечисление захваченных крепостей, количество продовольствия, состояние армии. Но госпожа читала их между строк — там, где пахло порохом и кровью, она искала его дыхание. Там, где он писал «ветер благоприятствует», она слышала «я жив». Там, где он ставил печать, она видела его пальцы, сжимавшие этот самый сургуч. «Войска продвигаются успешно. Венгерские гарнизоны оставляют крепости без боя. Я приказал укрепить оборону на Дунае, дабы обеспечить безопасность переправы. Потери незначительны. Мораль войск высока». Она видела в этих скупых фразах другое: «Я помню. Я делаю это ради падишаха мира. И ради тебя, даже если ты никогда не узнаешь об этом». — Вы слишком внимательно читаете эти бумаги, — заметила Нигяр Калфа, подавая ей тёплый шербет в тонкой чашке, расписанной тюльпанами. — Они же для пашей. Там ничего интересного. Одна скука. — Я должна знать всё, что происходит в империи, — ответила Хюррем-султан, не поднимая глаз от листа, где на полях Ибрагим небрежно набросал цифры потерь — его собственный почерк, быстрый, почти неразборчивый, отличавшийся от официального. — Это моя обязанность. Конечно же, госпожа солгала. Она искала его молчаливые фразы. Его сокрытые намёки и метафоры. И находила.

***

Однажды, в конце месяца рамадан, когда праздник Ид аль-Адха уже отгремел, и во дворце убирали праздничные ковры, пришло послание, которое заставило её сердце болезненно сжаться. Отчёт был обычным: взятие крепости, потери, планы на осаду. Но в конце, там, где обычно ставилась печать, было написано одно слово — почти неразборчиво, словно перо дрогнуло: «Жду» Хюррем-султан прочитала это слово десять раз. Затем аккуратно свернула лист, спрятала под широкий пояс кафтана и вышла в сад. Ночь была тёплой, почти душной, однако, после заката было хоть немного легче. Звёзды висели над Босфором низко, и вода отражала их мерцающий свет, будто тысячи маленьких лампад. Она села на скамью рядом с фонтаном — ту самую, где обычно сидела с Хатидже-султан. Слёзы текли беззвучно. В очередной раз, она не пыталась их вытирать. — Госпожа? — Нигяр появилась из темноты, держа в руках медный светильник с дрожащим огоньком. — Вам нехорошо? Принести воды? Или, может быть, лекаря позвать? — Всё в порядке, — Хюррем вытерла слёзы краем рукава. — Духота. Просто устала. Обе поняли, что дело не в усталости. Госпожа боялась. Боялась того, что это письмо значило. Боялась того, что он написал это слово, будучи уверенным, что она прочитает. «Жду» — чего? Возвращения? Освобождения? Смерти? Или того, что никогда не случится?

***

В ноябре 1528 года (сафар 935 года Хиджры) в Стамбул пришли вести о блестящей победе. Великий визирь, командовавший армией, разбил венгерские войска у города Секешфехервар. Султан был в восторге. Паши слали поздравления. — Твой знакомый прославился, — сказала Хюррем Хатидже-султан за ужином, придавая голосу равнодушия. На столе были бараньи рёбрышки с рисом, запечённая айва, лепёшки и мёд. Она ковыряла еду вилкой, не чувствуя ни запаха, ни вкуса. — Ибрагим-паша не просто мой знакомый отныне, — улыбнулась сестра султана. Она сияла, как начищенный акче — что было несвойственно для слегка меланхоличной госпожи. — Вскоре он станет моим мужем. Повелитель обещал. Бракосочетание запланировано по возвращении армии. Хюррем-султан догадывалась об этом. Сулейман обмолвился ещё весной, перед отъездом: «Ибрагим заслужил Хатидже. Они будут счастливы». Тогда она не придала этому значения — мало ли, какие эмоции вызывает великий визирь у падишаха. Но теперь, глядя на чрезмерно довольную Хатидже-султан, она поняла, что намерения серьёзны. — Ты рада? — спросила она. — Очень, — госпожа опустила глаза, а на её щеках проступил румянец. — Ибрагим хороший человек. Он будет заботиться обо мне. Мы построим свою семью — не во дворце, конечно, но рядом. Он обещал. Хюррем смотрела на Хатидже и чувствовала укол ревности — не к женщине, а к тому, что эта женщина могла получить то, что было запрещено ей. Открыто любить. Быть рядом. Не прятать послания под подушкой, а вешать их на стену. «Но она не знает его, — подумала Хюррем-султан. — Не знает того, что знаю я. Она получит его тело, его имя, его спальню — но не его душу». — Я рада за тебя, — сказала она вслух. — Ты заслуживаешь счастья. Госпожа солгала. Но Хатидже не заметила.

***

Зимой вести стали приходить реже. Дороги замело снегом, и гонцам требовалось втрое больше времени, чтобы добраться до Стамбула. Хюррем ждала их с нетерпением, которое старалась скрыть даже от самой себя. Она намеренно искала дела, загружала себя обязанностями, проверяла счета и запасы, учила Селима читать Коран — но всё равно каждый вечер находила минутку, чтобы выглянуть в окно — не скачет ли всадник. В декабре пришло письмо от султана. Он писал, что армия встала на зимовку в Белграде, что великий визирь отличился в нескольких сражениях, что он гордится своим другом и названным братом. А в конце — постскриптум, от которого у Хюррем ненадолго остановилось дыхание: «Ибрагим-паша часто спрашивает о тебе. Говорит, что беспокоится, как ты справляешься с делами в моё отсутствие. Я успокоил его, сказав, что ты — моя гордая львица, и все испытания и неудачи тебе по плечу.» Она несколько раз перечитала эти строки, проверяя, не почудилось ли. «Часто спрашивает о тебе» — что это значило? Простая вежливость? Или то самое, что оба они так отчаянно гнали от себя? В ту ночь Хюррем-султан написала ответ Сулейману — длинное, нежное послание, полное признаний в любви и тоске. И в конце, не подумав, добавила: «Передавай тёплые приветствия и пожелания здравия Ибрагиму-паше. Я желаю ему удачи на поле битвы. Пусть Аллах хранит его для тебя — и для империи». Это было неправильно — безусловно, она знала. Но и удержаться не смогла.

***

В середине февраля, когда ледяные сосульки на карнизах начали таять, в покои Хюррем-султан постучали трижды — особый знак. Нигяр впустила гонца, чей плащ пропах конским потом и дымом походных костров. — От Ибрагима-паши, — смолвил тот, не поднимая глаз, и протянул свёрток, перевязанный толстым шнуром. — На словах велено передать: «Читайте в одиночку. Затем сожгите». Госпожа взяла послание, сломала печать. Внутри оказался лист плотной, местами надорванной, бумаги. Почерк был размашистый, с нажимом, с завитушками, словно он торопился выплеснуть мысли, пока не передумал. «Госпожа моя, Хюррем-султан, да хранит Аллах Ваши дни в здравии. Знайте, что армия после зимовки выступает в Вену. Падишах в добром здравии. Мне же, его рабу, поручено вести авангард. Пишу эти строки в шатре, где за пологом — ветер и снег. На душе же — сад. Тот самый. Вы спросите: к чему такая дерзость? Отвечу: перед лицом грядущего сражения воин имеет право на одну тайну. Моя тайна — это Вы. Не ищите в этих строках того, что запретно. Я лишь вспоминаю, как Вы однажды, проходя мимо, обронили взгляд в мою сторону — небрежно, словно на колонну или булыжник. Тот взгляд проник мне в душу и застрял, как вражеская стрела. Если мне суждено пасть у стен Вены, не поминайте своим врагом. Если суждено вернуться — я вернусь с пустыми руками, ибо, всё, что я хотел бы привезти Вам, не поместится ни в один обоз. Берегите себя и детей. Ваш покорный слуга до последнего дыхания, Ибрагим-паша, да простит Всевышний его прегрешения». Хюррем прочитала первый раз — быстро, схватывая только общий смысл. Второй — медленно, задерживая внимание на каждом слове. Третий — шёпотом, ощущая, как горло сдавливает спазм. Она прижала лист к груди. В углу комнаты тлела одинокая свеча — в её пламени ей почудился отсвет венгерского костра. «Если мне суждено пасть…» — Не смей, — прошептала госпожа в пустоту. — Не смей, Ибрагим. Возвращайся. Я приказываю. Она не сожгла это письмо. Вместо этого, достала из-под подушки шкатулку из тёмного дерева с медной птицей, где уже лежало первое послание — то самое, с одним словом «жду». И положила новое рядом.

***

В марте 1529 года (раджаб 935 года Хиджры) пришли новости о том, что армия готовится к весеннему наступлению. Сулейман планировал осаду Вены — что было уже известно. Хюррем-султан читала отчёты, которые принёс Айяс-паша и чувствовала липкий, нарастающий страх. Не за империю — за него. Госпожа сидела в своих покоях, на низкой тахте, покрытой бурсской тканью, и перечитывала сухую канцелярскую бумагу, где говорилось о численности войск и запасах провианта. — Айяс-паша, — обратилась она к мужчине, не поднимая глаз. — Что скажете о предстоящем наступлении? Паша помедлил — он был человеком осторожным, привыкшим взвешивать каждое своё слово. — Госпожа, по правде говоря… осада Вены — это не Мохач. У немцев тяжёлая артиллерия, стены в три ряда, да и вся Европа у них за спиной. Наши пушки не в силах пробить такие укрепления. — Великий визирь считает иначе, — заметила Хюррем. — Ибрагим-паша, бесспорно, великий стратег, — осторожно ответил Айяс-паша. — Однако, он привык к быстрым победам. А здесь всё может затянуться. Зимние дожди в тех краях начинаются рано — если не возьмём Вену до сентября, войска непременно застрянут. Хюррем-султан сцепила пальцы на коленях. — Ты говоришь мне это как любопытной женщине или как советнику? — Как человеку, который не хочет, чтобы империя плакала по своим сыновьям, — тихо сказал паша. — И как тот, кто знает, что Вы можете влиять на решения повелителя. — Я не могу влиять на военные решения, — отрезала госпожа. — Спасибо, Айяс-паша. Ты свободен.

***

Апрель 1529 года (шаабан 935 года Хиджры). Середина месяца выдалась на удивление спокойной. Миндальные сады отцвели, и бледные лепестки лежали на дорожках влажной кашицей, прибитой ночными росами. Птицы до сих пор пели песни — но голоса их стали короче, обрывистее, словно они, тоже утомлённые ожиданием, боялись потревожить тишину. В один из вечеров Хюррем-султан и ещё некоторые члены султанской семьи ужинали в просторном шатре на природе. Служанки бесшумно сновали вокруг, нося тяжёлые серебряные подносы. В глубоком блюде дымился чечевичный суп с мятой, рядом стояла курица, тушёная с черносливом и айвой — её аромат смешивался с запахом шафранового плова. Госпожа почти не ела — ковыряла рис в плове, подносила ложку ко рту и откладывала. Мысли были далеко, за Дунаем, где армия готовилась к штурму. Хатидже-султан, напротив, ела с аппетитом и говорила без умолку. — Ибрагим писал, что они уже на подходе, — щебетала она, накладывая себе еду. — Говорит, стены высокие, но нашей армии всё нипочём. Ты представляешь, Хюррем? Вена падёт. Европа содрогнётся. — Представляю, — сухо промямлила она, отодвигая тарелку. — А ещё он пишет, что тоскует по мне, — Хатидже мечтательно закатила глаза, жуя баклажан. — Представляешь? Он сказал, что после свадьбы мы поедем в охотничий домик в Эдирне. Там леса, свежий воздух, и он хочет развести павлинов. Ты когда-нибудь видела павлинов, Хюррем? — Не видела, — госпожа сделала глоток шербета. Гранатовый, кисловатый, он обжёг горло. — Говорят, они красивые, но шумные. — Хатидже улыбнулась, всё больше окунаясь в свои грёзы. — Ибрагим обещал, что купит мне пару — синего и белого. Затем мы заведём лошадей — арабских скакунов. Хюррем-султан чувствовала, как всё её существо поглощает глухая, тянущая боль. Хатидже строила планы на жизнь, которую она никогда не получит. — Что-то случилось? — вдруг спросила сестра султана, заметив её задумчивость. — Не тревожьтесь, госпожа. Голова просто разболелась, — успокоила её Хюррем. — Тебе нужно больше отдыхать, столько обязательств не каждому по силам вынести. — Благодарю Вас за заботу, я обязательно последую Вашему совету, — облегченно ответила она, предвещая, как покинет это место.

***

После ужина Хюррем-султан поднялась к себе. В покоях было тихо — Нигяр уже затушила свечи и поправила шторы, но сама куда-то отлучилась. На столике у кушетки стоял кувшин с прохладной водой и чашка, прикрытая серебряной крышкой. Она скинула туфли, прошлась босиком по толстому ковру. В дверь постучали. — Войдите, — сказала она, не повернув головы. Нигяр вошла, ведя за собой человека. Гонец, уже другой, молодой, лет двадцати, но с уже обветренным, суровым лицом. — От великого визиря, госпожа. — Велено передать лично в руки. Ответа не требуется. Он протянул сложенный лист грубой, почти серой бумаги, перевязанный бечёвкой. — Ступай, — отослала она Нигяр. — И ты тоже, — кивнула гонцу. Когда дверь закрылась, Хюррем-султан села на кушетку, положила письмо на колени и долго смотрела на него, не решаясь вскрыть. Сургуч был тёплым — словно письмо только что вынули из-за пазухи, согрели дыханием. Она провела пальцем по шершавой поверхности. «Что же ты написал на этот раз, великий визирь?» — подумала она. Госпожа сломала печать ногтем — сургуч хрустнул, рассыпаясь на мелкие кусочки. Развернула бумагу. Лист снова оказался вырванным из военных отчётов — с одной стороны: названия сёл, количество убитых, раненых, пропавших. С другой — его почерк. Неизменно быстрый, неровный и… разгневанный? Перо местами рвало бумагу, и чернила расползались тонкими каплями. Она начала читать: «Хюррем-султан, Завтра штурм. Лишь Всевышнему ведомо, суждено ли мне вернуться. Вы всегда хотели правды. Вот она: я не жалею ни об одном дне, прожитом под одной луной вместе с Вами. Берегите детей. И, разумеется, себя. Вы нужны империи. И не только ей.» — «И не только ей», — повторила она шёпотом. — Это ты про себя, Ибрагим? — Хюррем наметила ухмылку. Три послания лежали перед ней на кушетке. — Нельзя их так хранить, — рассуждала она вслух. — Кто-нибудь найдёт. Хюррем оглядела комнату. Взгляд упал на полку с книгами. Там, среди томов по истории и поэзии, стоял неприметный трактат по астрономии — толстый, в кожаном переплёте. Госпожа взяла фолиант, открыла примерно на середине и спрятала все три письма между страницами — одно за другим. Закрыла. Поставила на полку, чуть сдвинув в сторону, чтобы запомнить место. Хюррем-султан развернулась и быстро, решительно направилась к двери. На пороге остановилась — бросила последний взгляд на книгу. — Увидимся, Ибрагим-паша.