Пока смерть разлучит нас.

Как счастье медленно приходит,

Как скоро прочь от нас летит!

Блажен, за ним кто не бежит,

Но сам в себе его находит!

В печальной юности моей

Я был счастлив — одну минуту,

За то, увы! и горесть люту

Терпел от рока и людей!

Обман надежды нам приятен,

Приятен нам хоть и на час!

Блажен, кому надежды глас

В самом несчастьи сердцу внятен!

Но прочь уже теперь бежит

Мечта, что прежде сердцу льстила;

Надежда сердцу изменила

И вздох за нею вслед летит!

Хочу я часто заблуждаться,

Забыть неверную... но нет!

Несносной правды вижу свет,

И должно мне с мечтой расстаться!

На свете всё я потерял,

Цвет юности моей увял:

Любовь, что счастьем мне мечталась,

Любовь одна во мне осталась!

Эварист Парни, «Элегия».

***

Осень 1529 года от Рождества Христова (936 год Хиджры). Стамбул встретил армию дождём. Холодным, осенним, бесконечным — тем, что пробирает до костей, пропитывает плащи промокших всадников и не обещает скорого тепла. Горожане высыпали на улицы, когда колонны измученных солдат потянулись к воротам дворца, но радости, что была год назад, не было — не слышалось песен, не утопали улицы в цветах. Осада Вены провалилась. Хюррем-султан узнала об этом за три дня до возвращения потрёпанных янычар. Айяс-паша предстал перед ней бледный, с едва заметной дрожью в руках — той самой, что выдаёт страх перед могущественной госпожой. — Поражение, — вымолвил он, не решаясь поднять головы. — Ранняя зима, моя госпожа. Бесконечные дожди размыли дороги, наши пушки увязли в грязи. Немцы сожгли все склады с припасами. Ибрагим-паша… — он запнулся на полуслове, будто не решаясь продолжить. — Что — Ибрагим-паша? — голос Хюррем прозвучал холоднее промозглого ветра с Понтийских гор. — Он повёл янычар на приступ. Сам. Стрела угодила ему в плечо, но он не покинул поля боя, пока не рухнул от потери крови. Говорят, сам султан вынес его из-под вражеского обстрела. Госпожа отвернулась к стрельчатому окну, чтобы Айяс-паша не смог прочесть правду на её лице. — Он жив? — Да, моя госпожа. Однако, рана тяжёлая. Его везут в отдельной повозке, но путь был долог, началось воспаление. — Ступай, — велела она. — И ни единого слова о том, что я о нём спрашивала. Ни единого. Когда за пашой закрылась массивная дверь, Хюррем позволила себе выдохнуть. Грудную клетку сдавило так, словно та самая стрела угодила не в великого визиря, а в неё. Она прижала ладонь к бешено колотящемуся сердцу и зашептала молитву, ту самую, которой научила её мать, когда она была совсем маленькой. «Господи, спаси и сохрани. Верни его к жизни. Я согласна на всё — пусть он только дышит». Но слышал ли её Аллах, которого она теперь звала своим Богом? Или тот, другой, чьё имя она оставила вместе с прошлой жизнью? Она не знала ответа. Она знала лишь одно: если Ибрагим умрёт, часть её души умрёт вслед за ним.

***

Армия входила в Стамбул три дня. Первыми шли янычары — грязные, оборванные, с остекленевшими взглядами людей, прошедших сквозь ад. За ними тянулся обоз с ранеными, чьи стоны заглушались стуком колёс по мокрой брусчатке. Лишь в конце показался Сулейман на уставшем коне, в помятых доспехах, с пустым выражением лица. Госпожа стояла у ворот гарема, прижимая к груди маленького Баязида, и не сводила глаз с повелителя. Он был жив, он не пострадал. Но в глубине его души она разглядела то, чего прежде никогда там не было: горечь первого в жизни поражения. Сулеймана, которого народ прозвал Законодателем и Великолепным, впервые вынудили отступить. — Повелитель, — Хюррем-султан низко склонила голову, когда он спешился. — С возвращением. — Хюррем, — падишах устало коснулся губами её лба, бегло погладил шехзаде по макушке. — Ибрагим-паша тяжело ранен. Я не могу оставить его сейчас. — Конечно, — она опустила ресницы. — Я буду молиться за его скорейшее выздоровление. Султан ушёл, не добавив больше ни слова. Хюррем осталась стоять под холодным дождём, провожая взглядом ворота, что сомкнулись за его спиной. Она не спросила, где именно находится Ибрагим. Не спросила, можно ли его навестить. Госпожа прекрасно знала: женщине, пусть и такого высокого статуса, путь в мужские покои заказан — особенно, когда речь идёт о раненом воине. Однако, также она знала, что способ найдёт.

***

Два дня Хюррем-султан ждала. Два дня она отправляла гонцов к Айясу-паше, к дворцовым лекарям, к личным слугам великого визиря. Два дня она по крупицам собирала информацию, словно рассыпанные по полу бусы. Ей докладывали: он лежит в своих покоях — тех, что занимал со дня своего высокого назначения. Рана воспалилась, поднялся жар. Лекари опасались заражения крови и не давали никаких обещаний. Сулейман днём и ночью не отходил от друга, но даже его присутствие не могло остудить то пламя, что пожирало Ибрагима изнутри. — Говорят, он бредит, — шепнула Нигяр, возвращаясь от прачки, что стирала окровавленные бинты Ибрагима-паши. — В беспамятстве называет какое-то имя. Женское, но разобрать невозможно. Хюррем стиснула зубы с такой силой, что заныла челюсть. — Это горячечный бред, не более, — ответила она спокойно. — Не забивай голову пустыми сплетнями. Но в ту ночь она не сомкнула глаз. Госпожа лежала в своей постели, невидяще уставившись в резной потолок, и представляла, как он мечется в горячке, зовёт её — и никто, абсолютно никто вокруг не понимает, чьё имя срывается с его потрескавшихся губ. «Я должна его увидеть, — твёрдо решила она под утро, когда серый рассвет начал просачиваться сквозь решётки окон. — Должна. И пусть это будет стоить жизни.»

***

На третью ночь, когда Топкапы погрузился в зыбкую тишину, Хюррем совершила то, на что не отважилась бы ни одна другая женщина в Османской империи. Она накинула толстый плащ, плотно закутала лицо покрывалом и скользнула в коридор — те были пустынны, лишь тени от огня плясали на стенах. Стража спала — вернее, ей было щедро заплачено за временную слепоту. Госпожа заранее позаботилась об этом. Покои Ибрагима находились в дальнем крыле дворца, неподалёку от зала заседания Дивана. Дверь охранял всего один янычар — один из приближённых визиря, которого он спас в кровавой битве при Мохаче и определил себе в услужение. — Пусти, — приказала Хюррем-султан, откидывая покрывало и являя своё лицо. Янычар узнал её. Глаза его расширились от ужаса. — Госпожа, я не смею… здесь запрещено… — он не успел договорить. — Ты знаешь, кто перед тобой, — её приглушённый голос источал сталь. — И ты знаешь, что я могу сделать с тобой и твоей семьёй одним лишь словом. Поверь, я не бросаю слов на ветер. Твой господин желает меня видеть. Пропусти. Янычар колебался ещё мгновение, но увесистый мешок золота немедленно стёр все его сомнения — он сделал шаг в сторону и опустил глаза. — У нас есть только четверть часа, — сказал он. — Потом прибудет смена стражи. — Этого достаточно, — Хюррем шагнула за порог.

Комната пахла кровью, травами и ещё чем-то — тем неуловимым, личным запахом, который был присущ только Ибрагиму. Пряным сандаловым деревом и горьковатой полынью дальних странствий. Хюррем замерла на пороге, позволяя глазам привыкнуть к мягкому полумраку. Свечи мерцали в изголовье широкой кровати. На хлопковых простынях, бледный, измождённый, лежал великий визирь. Его правое плечо было туго замотано слоем бинтов, сквозь которые проступали бурые пятна запёкшейся крови. Глаза закрыты, дыхание — неровное, частое, пугающее. Госпожа бесшумно приблизилась, осторожно опустилась на край его ложа. Кончиками пальцев провела по его лбу — кожа горела, словно она прикасалась к раскалённой печи. — Ибрагим, — едва слышно прошептала она. — Это я. Очнись. Он не ответил — лишь глухо застонал во сне и слегка повернул голову на подушке. — Я здесь, рядом, — она взяла его руку — горячую, сухую, созданную Всевышним для музыки и тонкой работы, а не грубых клинков. — Я пришла. Его ресницы дрогнули. Он с усилием приоткрыл глаза — мутные, невидящие, уставшие. — Хюррем… — его голос был хриплым, едва различимым, похожим на шорох осенних листьев. — Ты… вновь завладела моим сном. — Нет, — она крепче сжала его пальцы. — Я здесь, наяву. Он долго фокусировался на её лице, силясь отличить явь от наваждения. А потом слабо, едва заметно улыбнулся — той улыбкой, которую прежде она не замечала. Улыбкой человека, стоящего на пороге смерти и вдруг узревшего райские сады. — Ты пришла, — прошептал он с невыразимым облегчением. — Теперь я не осмелюсь умереть. — Не осмелишься, — подтвердила она, чувствуя, как к горлу поднимается предательский ком. — Ты дал мне слово вернуться живым. — Я всегда держу обещания, — великий визирь попытался приподняться на локте, но резкая боль пронзила плечо, заставив его зашипеть и бессильно упасть обратно на подушки. — Лежи смирно, — она осторожно, но уверенно придержала его за здоровое плечо. — Не двигайся. — Ты безумно рискуешь, — прошептал Ибрагим, цепляясь за неё взглядом. — Если кто-то прознает, что ты наведалась ко мне ночью, будет сложно выдумать этому объяснение. — Никто не узнает, — ответила Хюррем-султан с привычным ледяным спокойствием. — Я позаботилась об этом. Стражник у двери получил своё золото. Я заплачу любому, кто посмеет увидеть. У меня достаточно монет. — Золото не купит вечное молчание, — Ибрагим устало прикрыл веки. — Но всё равно, я благодарен тебе. За то, что осмелилась прийти. Госпожа молчала. Что она могла ему сказать? Что каждую бессонную ночь молилась за него всем богам, коих только знала? Что его письма она бережно хранит среди пыльных книг, а по вечерам, когда служанки отосланы, а дети давно спят, тайком их перечитывает? Что она готова сжечь дотла весь этот проклятый дворец, лишь бы продлить эту минуту примирения и правды? — Зачем ты тогда написал мне, Ибрагим? — спросила она, внезапно меняя тему. Великий визирь вновь открыл глаза. На этот раз в них не было мутной пелены — только ясность, боль, и, возможно, понимание. — Потому что я смертельно устал врать, Хюррем. Всем, кто меня окружает. — Выдохнул он. — Рано или поздно это случилось бы: ведь я не сумел бы до конца своей жизни притворяться, что ты для меня — лишь тень моего господина. — Замолчи, — Хюррем-султан отшатнулась, будто от удара. — Это грех. Это чудовищное предательство с обеих сторон. — Я это знаю, — его голос обрёл привычную твёрдость. — Но когда я лежал там, на холодной земле, смотрел в серое небо, ожидая, что следующая стрела настигнет меня — я думал не о грехе. Я думал о том, что не сказал самого главного. — И что же это? — едва слышно спросила она. Ибрагим-паша безмолвствовал долго. Госпожа, было, решила — не ответит. Однако, он снова сделал то, чего она не ожидала — протянул здоровую руку и кончиками пальцев коснулся её щеки. — Ты и сама знаешь, моя госпожа, — также тихо ответил он. — С самого начала ты знала. — Не надо, — прошептала она, но не отстранилась. — Я не скажу этого, Хюррем, — его голос стал почти неслышным. — Не страх тому причина. Тебе не нужны слова. Ты видишь — читаешь в моих глазах, когда мы пересекаемся. Чувствуешь, когда я вхожу, задолго до того, как обернёшься. Госпожа вздрогнула — оттого, как точно он описал то, что она ощущала годами. Она закрыла лицо руками. Плечи её напряглись, но она не издала ни звука. Когда она убрала ладони, глаза её были сухими — слишком сухими, словно она выплакала все свои слёзы много лет назад. Лишь нижняя губа чуть заметно подрагивала. — Что нам делать? — вопрошала Хюррем. — Что нам делать, Ибрагим? Великий визирь снова протянул руку и осторожно, почти боязливо, коснулся её волос — рыжих, огненных, пахнущих дамасскими розами и горькой лавандой. — Ничего, — ответил он тихо. — Госпожа моя, нам остаётся лишь надеяться, что Аллах сжалится над нашими грешными душами. — А если не сжалится? — Тогда мы понесём расплату, — сказал Ибрагим. — И, быть может, в другой жизни нам позволят быть… рядом. Хюррем-султан не нашла слов для ответа. Вместо этого, она медленно наклонилась и поцеловала его в лоб — легко, невесомо, как целуют умирающих. Этот целомудренный поцелуй обжёг её губы, точно раскалённое клеймо. — Мне пора, — сказала она, резко выпрямляясь. — Стража сменится с минуты на минуту. — Не уходи, — попросил великий визирь. — Останься, хоть на миг. — Не могу, — повторила она. Госпожа накинула на плечи плащ, снова укутала лицо в покрывало и выскользнула за дверь, не смея обернуться. Ибо, если бы позволила себе это — то непременно осталась бы. А остаться здесь, в этих покоях, в эту ночь — значило для них обоих подписать себе смертный приговор.

***

Через неделю Ибрагим-паша пошёл на поправку. Жар спал, рана наконец начала затягиваться, и лекари единодушно объявили, что опасность миновала. Сулейман, который всё это время не отходил от постели друга, смог перевести дух. — Аллах услышал мои молитвы, — сказал он Хюррем за ужином в своих покоях. — Ибрагим выкарабкается. Он останется в живых. — Я искренне рада, повелитель, — госпожа сделала небольшой глоток шербета, пряча глаза за длинными ресницами. — Ибрагим заслужил достойную награду, — задумчиво продолжал султан. — Он бился как лев, рисковал собой, прикрывая меня. Хюррем-султан изобразила на лице беспечную улыбку. — Какую же награду Вы приготовили для него, повелитель? Сулейман улыбнулся — впервые за долгие, несносные дни. — Я дарую ему руку моей сестры. Хатидже-султан станет его женой. Свадебные торжества назначены на следующий месяц. В тот миг земля словно ушла из под ног. Хюррем почувствовала, как внутри неё рухнул её маленький, хрупкий мирок — который она выдумала себе сама, смея на что-то надеяться. — Это мудрое и достойное решение, повелитель, — произнесла она в своей привычной манере. — Этот брак подарит Хатидже-султан счастье. — Я тоже так думаю, — Сулейман коснулся губами её щеки. — Ибрагим — моя семья. Отныне, он станет ею не только на словах, но и на деле. Хюррем улыбнулась, кивнула, произнесла всё, что требовал этикет. А ночью, ледяной статуей застыв в постели рядом со спящим султаном, её одолела бессонница. Внутри, где-то глубоко под рёбрами, что-то сжалось в узел и заныло — безнадёжно, глухо, как свежая рана, на которую вылили кипяток. «Я выдержу, — сказала она себе. — Я должна выдержать. Я — Хюррем-султан, — немного помедлив, она продолжила, понимая, что даже в собственных мыслях снова врёт себе. — Всё пройдет, Хюррем… Всё закончится, Александра…»

***

На следующее утро госпожа пожаловала к Хатидже, дабы поздравить сестру падишаха с помолвкой. Хатидже-султан сияла, будто начищенный медный поднос. Она была прекрасна в своём наивном, неоглядном счастье, ни на миг не подозревая, какой горькой ложью окружили её самые близкие люди. — Ты можешь себе представить? — щебетала она, пока служанки примеряли на ней одно свадебное платье за другим. — Я наконец стану женой Ибрагима! Я ждала этого целую вечность! — Я очень рада за тебя, — произнесла Хюррем без капли фальши в голосе. Она и вправду была рада — за Хатидже, за то, что та хотя бы будет счастлива в неведении. — Мне бы очень хотелось видеть тебя на свадьбе, — сестра султана смущённо потупилась. — Только с тобой во дворце я нахожу утешение и поддержку. — Конечно, я приду, — Хюррем мягко улыбнулась. — Я буду с тобой рядом в этот день. Она в очередной раз солгала. Но ложь была во спасение — чужое, и своё собственное.

***

За день до свадебных торжеств Хюррем-султан в последний раз пробралась в покои Ибрагима-паши. Он уже почти оправился от ранения. Сидел в глубоком кресле, перебирая какие-то бумаги, и лишь тугая повязка на плече напоминала о том, что он был на волосок от смерти. Увидев её, он не выказал ни удивления, ни радости — только отложил свитки в сторону и посмотрел на неё долгим, пронзающим взглядом. — Ты знаешь, — сказал он. Это был не вопрос — утверждение. — Знаю, — госпожа опустилась в кресло напротив. — Поздравляю, Ибрагим-паша. Вскоре Вы станете членом правящей семьи. Выше подниматься уже некуда, не так ли? — Не называй меня так, — он поморщился, словно от зубной боли. — А как же мне тебя называть, великий визирь? — Хюррем вскинула бровь. Ибрагим молчал, что изрядно разозлило её. Однако, вида подавать было нельзя, посему, она собрала оставшиеся силы и продолжила: — Ты женишься на Хатидже-султан, — напомнила госпожа, чеканя каждое слово. — Сначала будет торжество, эдак на две седмицы: пышное, как пристало султанской сестре. Затем, ты будешь делить с ней ложе, подаришь детей — обязательно нескольких, как мечтает наша дорогая госпожа. — Хюррем поправила выбившиеся пряди, — Как, скажи на милость, я должна жить с этим знанием? — Точно также, как и я, — отрезал Ибрагим. — Смотреть на тебя рядом с ним. На ваших шехзаде — гордость империи. На ваши ночи. На твои улыбки, адресованные падишаху мира. Они безмолвствовали. Тишина была вязкой, как тягучая смола, а воздух — немного спёртым, что затрудняло и без того неровное дыхание. Внезапно, Хюррем-султан поднялась. Подошла к нему вплотную, сократив расстояние до одного короткого шага. Наклонилась и впилась в его губы поцелуем — в первый раз. В последний. В единственный. Поцелуй был коротким, как предсмертный вздох. Но, несомненно, обжёг их обоих — прямо как адское пламя. — Прощай, Ибрагим, — выдохнула она, расправляя плечи. Госпожа вышла, не оглядываясь. Она шла по тёмным, пустынным коридорам Топкапы, и каждый шаг ей давался с непосильным трудом, будто под ногами было битое стекло. Она не остановилась. Хюррем-султан улыбнулась собственному отражению в хрустальной фреске — кривой, жёсткой улыбкой женщины, которая привыкла проигрывать, но не привыкла сдаваться. «В следующей жизни, — подумала она. — Может быть, в другой жизни у нас наконец появится этот шанс.»