Пока смерть разлучит нас.

Я вырою себе глубокий, черный ров, Чтоб в недра тучные и полные улиток Упасть, на дне стихий найти последний кров И кости простереть, изнывшие от пыток.

Я ни одной слезы у мира не просил, Я проклял кладбища, отвергнул завещанья; И сам я воронов на тризну пригласил, Чтоб остров смрадный им предать на растерзанье.

О вы, безглазые, безухие друзья, О черви! к вам пришел мертвец веселый, я; О вы, философы, сыны земного тленья!

Ползите ж сквозь меня без муки сожаленья; Иль пытки новые возможны для того, Кто — труп меж трупами, в ком всё давно мертво?

Шарль Бодлер, «Весёлый мертвец».

***

1530—1532 годы от Рождества Христова. Зимний ветер завывал в печных трубах, однако, стены дворца всё ещё хранили тепло недавних торжеств. Свадьба Ибрагима-паши и Хатидже-султан отгремела на всю столицу, и даже сейчас, в начале 1530 года, слуги на кухне шептались о невиданной щедрости падишаха: несколько дней фонтаны на площадях извергали душистый шербет, а простой люд славил друга султана, вчерашнего раба, возвысившегося до немыслимой чести — стать зятем правящей династии. На этой свадьбе Хюррем-султан была. Она стояла за спиной Хатидже, словно верная тень, с заученной улыбкой принимала поздравления от имени сестры султана, будто речь шла о её собственном торжестве. Её лицо, освещённое пламенем сотен свечей, было прекрасной, непроницаемой маской. Никто из гостей не заметил, как едва заметно дрогнули её пальцы, когда она подносила к губам тяжёлую чашу с вином. Никто не увидел, как она смотрела на жениха — мимолётным, скользящим взглядом, краем глаза, лишь на одно неуловимое мгновение, достаточное, чтобы не выдать себя. Недостаточное, чтобы забыть тот, единственный поцелуй, что огненной печатью жёг её душу. Великий визирь в тот день предстал в поистине царском великолепии — расшитый золотом тяжёлый кафтан цвета морской волны сидел на нём с безупречной посадкой, а на перевязанной — почти уже зажившей — руке, напоминавшей о недавней ране, блестели драгоценные запонки. Он выглядел безукоризненно счастливым — или же безупречно играл свою роль. Хюррем это было неведомо, а гадать об этом госпожа себе строго запретила. — У тебя сегодня удивительный наряд, — мягко обронила Хатидже-султан, когда на миг они остались вдвоём в покоях невесты, спасаясь от оглушительного шума. — Спасибо, что была рядом в этот день. — Вы для меня — словно родная сестра, — ответила Хюррем-султан, склонившись для поцелуя в щёку. Её голос не дрогнул. — Я всегда буду рядом, когда бы не понадобилась. Госпожа покинула покои, оставив невесту на попечение служанок. Её шаги гулким эхом разносились по длинному, тускло освещённому коридору. Лишь завернув за угол, где даже самые любопытные взгляды не могли её достать, Хюррем остановилась и прижалась лбом к холодному камню стены. Её вырвало. Нигяр, оказавшаяся рядом, подхватила госпожу под плечи, шепча что-то успокаивающее, однако, Хюррем-султан ничего не слышала за жжением желчи, обжигающей горло. — Всё пройдёт, госпожа, — повторяла Нигяр, но голос её казался таким далёким, будто доносился из-под воды. — Всё непременно пройдёт. — Нет, — Хюррем выпрямилась, промокнув губы небольшим платком. Если бы кто-то пригляделся, то непременно увидел бы ту бездонную, глубокую пустоту в её глазах, устремлённых в никуда. — Никогда не пройдёт.

***

Новый, 1530 год, встретил Хюррем-султан не привычным ароматом весны, а ледяным ветром перемен. Осознание обрушилось на неё, как снежная лавина с горных вершин: Ибрагим отныне не просто мелкий попутчик в дворцовых интригах. Теперь он — муж сестры Сулеймана, будущий отец детей Хатидже. Его судьба, его интересы, сама его жизнь с этого момента неразрывно связаны с судьбой шехзаде Мустафы, сына Махидевран. Получив в жёны госпожу по рождению и крови, Ибрагим-паша стал естественным и самым влиятельным союзником партии наследника, обретя права, которых не имел ни один великий визирь прежде. — Вы должны быть вдвойне осторожнее, — предупредил Айяс-паша, когда они в узком кругу, за запертыми дверями, обсуждали новый расклад сил. В его голосе звучала неподдельная тревога. — Ибрагим-паша уже расставил своих людей в казне и янычарском корпусе. Он не просто готовится — он ведёт свою игру за престолонаследие, и игра эта уже началась. —Пусть готовится, — отрезала Хюррем холодным, привычно металлическим голосом. — Я тоже не намерена сидеть сложа руки. Госпожа начала плести свою паутину. Медленно, с усердием паука, который абсолютно уверен, что рано или поздно добыча запутается в его нитях. Её взор обратился к фигуре, что держалась в тени, но обладала цепким умом. Рустем-ага — мирахур, конюший, человек незнатного происхождения, но хладнокровный, расчётливый и до жестокости практичный видел в Хюррем-султан свой единственный билет на самый верх. Она заручилась его молчаливой поддержкой, видя в нём идеальный для себя инструмент — преданный, не обделённый умом, безжалостный. — Следите за каждым его шагом, — приказала она своим доверенным людям. — Каждое письмо, каждая встреча, каждое неосторожно брошенное слово. Мне нужны все нити, что тянутся от его рук. — Даже если это касается только государственных дел? — уточнил Айяс-паша, невольно проникаясь её ледяной решимостью. — Особенно если это касается государственных дел, — усмехнулась она. — Наш дорогой Ибрагим-паша никогда не умел отделять личное от служебного, — Хюррем притворно жалостливо покачала головой. — Я должна знать, в каких местах его броня тоньше всего.

***

Весной того же года Хатидже-султан подарила Ибрагиму сына. Мальчика, по настоянию Сулеймана, нарекли Мехмедом — в честь покойного Завоевателя. Падишах, растроганный, лично пришёл взглянуть на племянника и тут же объявил, что мальчик будет расти и учиться вместе с его шехзаде. Это было проявлением высшей милости. Валиде-султан, наблюдавшая за этим со свойственной ей проницательностью, лишь скупо улыбнулась, но весь её лик, представший перед Хюррем-султан, явно намекал на предостережение. Хюррем же, верная своим обязательствам, пришла поздравить султанскую сестру, принеся с собой щедрые дары: золотую колыбель, расшитое драгоценными нитями одеяло, амулеты от сглаза. Она была безупречно любезна, почти нежна. Никто из присутствующих даже на секунду не мог бы заподозрить, что в её груди, словно раскалённая лава, клокотала чёрная зависть. — Какой дивный мальчик, — она склонилась над колыбелью. — Вылитый отец. — Ты правда так считаешь? — Хатидже сияла от счастья, хоть и не вполне восстановилась после недавних сложных родов. — А Ибрагим говорит, что он похож на Сулеймана. Та же стать, тот же взгляд. — Ибрагим-паша, стало быть, льстит самому себе, — ядовито ухмыльнулась Хюррем-султан. — Впрочем, это его законное право. Отныне, он муж госпожи, сестры великого падишаха мира. Может позволить себе маленькие слабости. Хатидже-султан, ослеплённая радостью семейной жизни, не заметила колкости. Но великий визирь, вошедший в опочивальню как раз в этот миг, уловил всё — каждый оттенок, каждую ноту в её голосе, каждую скрытую угрозу. Его взгляд на мгновение задержался на её напряжённой спине. — Хюррем-султан, — он склонил голову в глубоком, почтительном поклоне. — Как отрадно видеть Вас в нашем доме. Ваше внимание — большая честь для нас. — Я пришла поздравить Хатидже, — Хюррем даже не повернула головы в его сторону. — С рождением наследника. — Наследника? — Ибрагим приподнял бровь, изображая удивление. — Наследника моего скромного состояния? Или, быть может, всей империи? — Осторожнее, паша, — госпожа наконец медленно развернулась, и их взгляды встретились, словно два клинка, высекая искры. — Такие слова, сказанные вслух, могут быть неверно истолкованы. Особенно теми, кто жаждет отыскать в них скрытый смысл. — Разве что, теми, кто привык искать угрозу в каждой тени, — парировал он. Повисло тяжёлое, практически осязаемое безмолвие. Хатидже-султан, с недоумением переводя взгляд с мужа на гостью, наконец рассмеялась, пытаясь разрядить обстановку. — Вы оба такие странные сегодня, — сказала она, качая головой. — Не можете и двух слов вымолвить, чтобы не уколоть друг друга. — Это от глубочайшего уважения, — Хюррем-султан подарила Хатидже беспечную, ослепительную улыбку. — Мы с Ибрагимом-пашой настолько уважаем друг друга, что не считаем нужным притворяться. Честность — вот что нас связывает. — Именно так, — подтвердил великий визирь. — Хюррем-султан превыше всего ценит честность. А я, в свою очередь, ценю её острый язык. Однако, знаете ли, укрощать его госпожа так и не сумела выучиться — он способен перерезать горло любому, кто оказывается рядом, — он продемонстрировал наигранно-опечаленную гримасу на своём лице. — Кому-то он, быть может, уже его перерезал, — заметила Хюррем, снизив тон голоса практически до шёпота, слышного лишь им двоим. — Ещё нет, госпожа моя, — тихо ответил Ибрагим. — Но время, увы, ещё есть. Хатидже-султан, приняв всё это за изощрённую светскую игру, вновь залилась смехом. Хюррем и Ибрагим не смеялись — лишь ощущали, что пропасть, выжженная страстью, ненавистью, и ещё немыслимым количеством чувств, становилась всё больше и больше — не перепрыгнуть.

***

Весной 1531 года Хюррем-султан родила своего пятого сына, Джихангира. Однако, радость материнства обрушилась в бездну жестоким известием: мальчик родился с искривлением позвоночника, с маленьким горбом на спине, тельце его было слабым, а личико — бледным, с едва заметными синими и фиолетовыми прожилками, почти прозрачным. Совсем смелые лекари, под страхом потери головы, вынесли безжалостный вердикт: ребёнок вряд-ли доживёт до совершеннолетия. Султан, держа сына на руках, не смог сдержать слёз. Он гладил крохотную, беззащитную головку и шептал, будто убеждая самого себя: «Аллах даровал мне его. Значит, это необходимо. Значит, так угодно Всевышнему». Но в его глазах, обращённых к Хюррем, стояла глубокая, неизбывная печаль. Сама же госпожа не проронила ни единой слезинки. Напротив, внезапно разразившая ярость, которую принесло с собой горе, заставила дать её себе клятву: «Он будет жить. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы он дышал». Но по ночам, когда дворец затихал, она лежала с открытыми глазами, смотря прямо в лицо пустоте и непроглядной тьме. Ей казалось, что воздух в её покоях стал плотным и ядовитым. Хюррем стала замечать, что её мысли, будто перепуганные птицы, начинают кружиться в бессвязном хороводе: порой она забывала, зачем вошла в комнату или что хотела сказать. Тишина пугала её, но и любой резкий звук отдавался болью в висках. Это безумие подкрадывалось к ней на мягких лапах — она чувствовала его дыхание у своего затылка. Ибрагим-паша, едва узнав о рождении шехзаде, немедленно явился в покои любимицы султана. По традиции, поздравлять с рождением больного ребёнка было дурным тоном, поэтому он пришёл выразить соболезнования, принеся с собой щедрые дары: редкие лекарства, дорогие ткани, амулеты из Мекки. — Примите мои соболезнования, Хюррем-султан, — тихо произнёс он, остановившись на пороге её опочивальни. Внутрь его не пустили — госпожа ещё не оправилась после тяжёлых родов. — Соболезнования? — переспросила она из-за резной ширмы. — Мой сын жив, паша. Ему не нужны соболезнования. — Я говорю не о нём, — мягким, почти заискивающим голосом возразил великий визирь. — Я говорю о Вашей боли. Я знаю, что Вы чувствуете. — Вы ничего не знаете, — резко оборвала его Хюррем-султан. — Вы никогда не теряли ребёнка. Вы не знаете, что это такое — держать своё дитя и понимать, что мир с самого его рождения настроился против него. Ибрагим-паша молчал, глядя на мерцающий свет лампады, отбрасывающей странные тени. — Я терял Вас, — еле слышно смолвил он. — Это хуже. Тишина в покоях стала ещё более оглушительной. Хюррем, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, долго выбирала слова для ответа. — Уходите, паша, — её голос прозвучал глухо. — Не смейте больше являться ко мне с соболезнованиями. Мне не нужна Ваша жалость. Ибрагим ушёл, не проронив больше ни слова. Хюррем долго смотрела на дверь, за которой он скрылся, а затем перевела взгляд на маленького Джихангира, мирно спавшего в своей колыбели. Она гладила его по крохотной спинке и чувствовала, как вместе с надеждой, в её душе прорастает что-то тёмное, липкое, с гниловатым запахом. Госпоже вдруг почудилось, что стены её роскошных покоев медленно, но верно сдвигаются, желая раздавить её. Она пыталась сбежать от этого кошмара, зажмурившись, но и за закрытыми веками видела лишь кружащийся хоровод теней.

***

Весь 1531 год прошёл под знаменем открытой, непримиримой вражды. Ибрагим-паша, чувствуя за собой поддержку супруги и валиде-султан, начал действовать решительно. Он добился для шехзаде Мустафы санджака в Манисе — лучшего из всех, что когда-либо поручались наследникам. Великий визирь лично окружил старшего сына Махидевран преданными, проверенными людьми. При каждом удобном случае, в зале совета или за семейным ужином, он вплетал в речь искусные похвалы в адрес Мустафы, ненавязчиво сравнивая его с великим дедом, Селимом Явузом. Хюррем-султан, как и обещала, принялась действовать. Она плела свои тонкие интриги, щедро раздавала золото визирям и слугам, распускала слухи о неспособности Махидевран управлять строптивым сыном. По ночам, оставшись наедине с падишахом, убеждала его, что именно Мехмед — самый талантливый из его отпрысков, и что именно ему, по праву материнской любви и отцовской гордости, следует передать престол. — Ты затеяла игру с огнём, Хюррем, — однажды сказал ей Ибрагим, когда их пути случайно пересеклись в дальнем углу сада. — Он уже лижет твои пяты, моя госпожа. — Дорогой паша, — лениво озиралась она по сторонам, всеми силами демонстрируя безразличие. — Я всегда играю с огнём, ведь я — и есть тот самый огонь. Это моя природа, моя стихия. — Осторожнее, ты можешь сжечь себя дотла. Но самое главное — своих сыновей. — А ты можешь утонуть в своём собственном тщеславии, — Хюррем повернулась к нему с полным ярости взглядом. — Думаешь, поставив на Мустафу, ты обеспечил себе безоблачное будущее? Глупый, глупый великий визирь. Ты ошибаешься. Сулейман будет жить, и будет жить он долго. Пока он дышит — он внемлет мне. Мои слова для него дороже, чем любые твои доводы разума. — Он слушает не только тебя, — возразил он, делая шаг вперёд. — У него есть уши и в других покоях. — Но мои уста — самые ценные, — усмехнулась госпожа. — Ибо, — она наклонилась непозволительно близко, — они шепчут ему то, что он желает слышать. Они стояли друг напротив друга — два врага, два раба, два человека, которые когда-то были друг для друга чем-то большим. Ветер трепал непокорные рыжие пряди Хюррем, и Ибрагим смотрел на них заворожённо, словно пытаясь навсегда запечатлеть в памяти этот образ. Он помнил, какие эти волосы были на ощупь — мягкими, шёлковыми, с ярким цветочным запахом. Он помнил тот единственный миг, когда она поцеловала его — и этот поцелуй обжёг его сердце калёным железом. — Твоя война погубит нас обоих, — уже спокойнее произнёс великий визирь. — Значит, так тому и быть, — ответила она с такой же спокойной обречённостью. Она сделала несколько шагов прочь, но вдруг остановилась, не оборачиваясь. — Ибрагим, — вымолвила она. — Да? — Береги Хатидже, — пустым голосом сказала госпожа. — Она не заслуживает того, что мы с тобой делаем. Он хотел ответить — не успел. Хюррем-султан скрылась за поворотом, растворилась в тени деревьев, оставив его наедине с ветром и своими мыслями.

***

1532-й год принёс новые испытания. Хатидже-султан родила второго ребёнка — прелестную девочку. Султан пришёл в неописуемый восторг, осыпая племянницу подарками и ласковыми прозвищами. Ибрагим же, желавший ещё одного сына, был сдержан, но виду не показывал. Хюррем, едва узнав об этом, отправила подруге богатые дары и любезное поздравительное письмо. Ибрагиму она не написала ни строчки. Однако, когда они встретились на официальном приёме у султана, она не смогла удержаться от колкости. — Поздравляю с дочерью, паша, — процедила она, проходя мимо. — Говорят, дочери наследуют судьбу отцов. Бедная девочка. — Вы необычайно добры, Хюррем-султан, — ответил великий визирь. — Ваши сыновья, стало быть, тоже похожи на Вас. Несчастные дети. — Мои сыновья — шехзаде, — парировала она. — Их ждёт величие. Величие, о котором Вам непозволительно даже мечтать. — Если они доживут до него, — почти неразборчиво произнёс Ибрагим. Госпожа замерла, превратившись в изваяние. Это была не очередная забавная колкость, а прямая угроза. — Вы перешли черту, паша, — сказала она ледяным голосом. — Мы оба перешли её давно, — ответил он, глядя прямо в глаза. — Разница лишь в том, что я, в отличие от Вас, имею мужество это признать. Хюррем-султан отошла, не желая продолжать этот диалог. В тот же вечер, оставшись одна, она призвала к себе Рустема-агу. Тот явился немедленно, бесшумный и почтительный, словно призрак. — Рустем, — голос Хюррем был спокоен. — Усиль охрану Мехмеда. Вдвое, втрое — хоть весь янычарский корпус приставь. Мне необходимы надёжные люди, которые будут следить за ним днём и ночью — за ним, и за остальными шехзаде. — Слушаюсь, моя госпожа, — Рустем-ага склонился почти до земли. — Будет исполнено. — И ещё, — она задержала его взгляд на мгновение дольше, чем требовалось. — Начинай собирать досье на Ибрагима-пашу. Каждый его неверный шаг, каждую ошибку. Мне нужно оружие. Сейчас. Конюший вновь поклонился, а когда выпрямился — в его глазах мелькнул хищный блеск. Он хорошо понимал — его звезда восходит. И он был готов услужить своей госпоже любой ценой. Ибрагим-паша, направляясь в зал совета, заметил их издалека. Хюррем-султан, стоявшая у колонны, и Рустем-ага, склонившийся к её плечу. Он не слышал их слов, но видел, как таяло напряжение в её осанке, когда она слушала конюшего. Рустем, нарушая все мыслимые границы приличий, стоял слишком близко, его лицо почти касалось её волос. Великий визирь замер в тени, не желая быть замеченным. Внутри него внезапно вспыхнуло острое, жгучее чувство. Это была не тревога за свои интриги и не раздражение от её упорства. Это была чистая, обжигающая ревность — горькая и невыносимая. Он не понимал её природы — ревность ли это к сопернику, страх ли за свою власть или нечто более личное и постыдное, о чём он боялся думать даже наедине с собой. Однако, с этого дня его взгляд на Рустема-агу стал иным — внимательным и подозрительным. Он не мог позволить этому выскочке занять место, которое, пусть даже в качестве врага, принадлежало только ему.

***

К концу 1532 года противостояние Хюррем-султан и Ибрагима-паши достигло своего апогея. Сулейман, уставший от дворцовых дрязг, объявил о новом походе — на этот раз против Сефевидов, чтобы раз и навсегда обезопасить восточные границы империи. Ибрагим, как великий визирь, должен был возглавить армию. — Я должен уехать, — сказал он Хатидже, собирая в дорогу вещи. — Надолго. — Я буду молиться о твоём возвращении, — сказала она со слезами на глазах. — Возвращайся живым. Ради меня и детей. — Разумеется, я вернусь, — ответил он, целуя супругу в лоб. — Обещаю тебе, ни одна стрела, ни одна сабля не достанет меня. В последний вечер перед отъездом, когда солнце кровавым закатом окрасило воды Босфора, Хюррем-султан и Ибрагим-паша вновь встретились в старом саду. Будто сама судьба, насмехаясь над ними, нарочно сталкивала их там, где никто не мог увидеть или подслушать. Госпожа стояла у балюстрады, опершись ладонями о нагретый за день шершавый камень. Хоть она и смотрела на пролив, взгляд её был обращён внутрь себя. Рыжие волосы, выбившиеся из-под платка, трепал бриз. Великий визирь увидел её тонкий, напряжённый силуэт на фоне пылающего неба. Он замедлил шаг, втянул носом воздух, пропитанный её запахом — на сей раз розовым маслом и сандалом. — Снова в поход, паша? — спросила Хюррем, рассматривая гаснущее светило в небе. Она почувствовала его присутствие спиной, кожей, каждым позвонком. Он остановился в трёх шагах от неё — ровно на том расстоянии, что позволяло видеть каждую чёрточку её лица, но исключало случайное прикосновение. —Снова, — ответил он, и голос его был сух, подобно пустыне, что предстояло ему пересечь. Госпожа медленно развернулась. Заходящее солнце ударило ей в лицо, заставив сощуриться — в этом прищуре Ибрагиму почудилась насмешка. — На этот раз постарайтесь не дать себя убить, — бархатным голосом произнесла она. — Хатидже-султан будет горевать. Она станет плакать дни и ночи напролёт, и мне, по долгу родства, придётся её утешать. А это, знаете ли, весьма утомительное занятие. Паша чуть склонил голову набок, разглядывая её. В сгущающихся сумерках её прозрачные, голубые глаза казались двумя бездонными колодцами. — А что насчёт Вас, Хюррем-султан? — он сделал шаг вперёд. — Вы будете горевать? Или вздохнёте с облегчением, едва закроются ворота за похоронной процессией? — Я буду радоваться, — солгала она, нацепив вежливо-притворную улыбку. На мгновение, Ибрагиму она напомнила изгиб дамасского клинка. — Потому что без Вашего назойливого присутствия мне будет значительно легче бороться за будущее моих сыновей. — Вы лжёте, — полушёпотом ответил он. — Конечно, лгу, — она смотрела прямо ему в глаза, без тени страха. В её взгляде, тёмном и бездонном, он увидел собственное отчаяние, отражённое, будто в зеркале. — Однако, Вы никогда не узнаете, где заканчивается ложь и начинается истина. Никогда. Хюррем не добавила больше ни слова. Ибрагим слышал лишь собственное сердце, гулко бившееся где-то у горла, да далёкий крик муэдзина, который напоминал о времени вечерней молитвы. Он смотрел на её губы — сухие, потрескавшиеся, искусанные за долгие дни тревог. Он помнил тот единственный поцелуй, что случился будто в другой жизни. Сейчас, в этом молчании, он почувствовал почти невыносимое желание сократить расстояние, коснуться её лица, ощутить тепло её дыхания. Госпожа, казалось, прочла его мысли. Её ресницы дрогнули, а подбородок едва заметно приподнялся — жест упрямства, который он знал слишком хорошо. Она сделала то, чего он не ожидал — но безумно желал. Хюррем-султан шагнула к нему — один короткий, почти неслышный шаг, который оставил лишь жалкие дюймы между ними. Великий визирь замер, ощущая, как воздух между их телами накалился, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Она подняла руку — тонкую, изящную, с длинными пальцами, унизанными перстнями, — и коснулась его лица. Кончики пальцев, прохладные от вечернего бриза, скользнули по его скуле, по линии челюсти, едва ощутимо — будто дуновение ветра. Прикосновение длилось не дольше нескольких секунд, но Ибрагиму показалось, что прошла вечность. Её кожа была сухой и чуть шершавой, и он почувствовал, как под её пальцами дернулся мускул на его щеке. Он не смел дышать. Не смел пошевелиться. Только смотрел в её глаза, что в полумраке казались почти чёрными. Госпожа убрала руку также внезапно, как и коснулась. Отступила на шаг, восстанавливая дистанцию, словно ничего не произошло. — Прощайте, Ибрагим-паша, — произнесла она ровным вопреки всему голосом, похожим на водную гладь в безветренный день. — Пусть Аллах хранит Вас в бою. Она развернулась и пошла прочь — не быстро, не медленно, чеканя шаг по каменной дорожке. Ибрагим провожал её взглядом, все ещё ощущая фантомное тепло её прикосновений — жгучее и ледяное одновременно. Он поднёс руку к лицу, туда, где только что была её ладонь, но не коснулся — боялся стереть этот след. Ибрагим-паша остался один. Чёрная вода пролива сливалась с чернеющим небом, оставляя надежды на просветление. В ушах ещё стоял отзвук её шагов, на коже — память о ней, что будет жечь сильнее, чем заражённая рана. Он знал, что война начнётся не завтра — его война идёт уже давно. И выжить в ней, быть может, окажется сложнее, чем под градом сефевидских стрел.