Беспечность

И как ни сладок мир подлунный,

Лежит тревога на челе...

Не обещайте деве юной

Любови вечной на земле!

- "Песенка кавалергарда", Булат Окуджава.

С самого утра четверга я как-то неважно себя чувствовала, а к началу четвëртого урока мои нервы окончательно сдали. Я привычно наблюдала, как куча детей разных возрастов толкаются в очередях, ходят с тарелками с едой. Было душно. Моя прекрасная, словно усадьба Рукавишниковых, жизнь рушилась карточным домиком. Вернее, я только готова была еë разрушить из-за одного поцелуя. Виновница состояния моей закружившейся под старость лет головы была поразительно спокойна. Нам не представилось случая обсудить вчерашний инцидент. А обсудить было, что. - Я легко увлекаюсь новыми вещами, но так же легко их забываю, - донëсся Анин голос из-за соседнего стола. Я навострила уши. Обсуждалась палеонтология в целом и недавно откопанный череп австралийской птицы, жившей 45 тысяч лет назад, в частности. По неволе придëт на ум мысль: а не вздумала ли Аня откопать и вытащить на свет ещë кое-какой раритет лишь для того, чтобы легко забыть сразу, как потеряет интерес? Может, лежать бы этой этой птице спокойно под землëй? - О чëм думаете, Елена Анатольевна? - спросила, подсаживаясь, Надежда Александровна, учительница английского языка. Когда-то давно - вообще-то лет девять назад, но кажется, будто вечность прошла - она была Аниной классной руководительницей. - Да так, - я взглянула на неë отрешëнно, - ни о чëм в особенности. И всë же вопрос о сиюминутности нашей слабости не мог считаться закрытым только одной брошенной фразой, так ведь? Память моя уже не та, что раньше, но трудно забыть, как Аня смотрела. Тогда, девять лет назад, это не вызывало беспокойства, но запускало рабочий механизм контроля. Она смотрела так, как будто искала подтверждение, что всё в порядке: учительница сидит за столом, говорит ровно, читает презентацию, листает журнал. Как будто в этом была безопасность. Каждый учитель знает этот взгляд. Она оставалась в классе чуть дольше других - что-то спрашивала или просто собирала вещи медленнее. Некий особый педагогический фильтр отбирал эти моменты и говорил мне: с этой девочкой нужно быть особенно чуткой. Не осторожной - это может ранить, но не слишком тëплой, чтобы не давать повода для ненужных размышлений... Не совершила ли я тогда какую-то ошибку? Не пошло ли всë не так ещë тогда? Сухая гречка в тарелке навевала тоску. Аня уже вышла из-за стола и совсем рядом нянчилась со своим шестым классом. Слабость усилилась еще больше, как и головная боль, а шум столовой и воспоминания о вчерашних треволнениях добили меня окончательно, и, когда я оставила попытки запихнуть в себя обед и направила стопы в сторону класса, меня повело. В глазах потемнело, и голову заполнил протяжный звон. Я стала мпдленно оседать на пол. - Елена Анатольевна, - я сначала почувствовала еë руки и только потом услышала обеспокоенный голос. Аня держала меня, аккуратно усаживая на пол. Проверила наличие сознания как по книжке. Стало как-то легче. - Ерунда, - отзываюсь, - давление, наверно, упало. - Ага, ерунда, - скептически, даже язвительно отзывается Аня, а нас обступают дети, повскакивавшие из-за столов. Где-то среди них и Алиса, Анина приëмная дочка. Аня машет на ребят рукой, прося отойти, а у меня вновь темнеет в глазах... Нехорошая дрожь идëт по спине от прикосновения Аниных рук и сворачивается тугим узлом внизу живота. Ничего не хотелось, кроме как чувствовать эти руки. - Николай Алексеевич, поможете? Куда-то несут, укладывают, что-то... От холодного воздуха стало легче, и я осознала, что лежу на лавочке в коридоре, мои ноги - на чьëм-то портфеле, а Аня открыла окно. Николай Алексеевич разгонял любопытных учеников по классам. Я сделала попытку сесть, но Анин "педагогический взгляд" - так непривычно, что я его адресат! - пригвоздил к лавке. С каждым вдохом приходила ясность ума, но, кажется, не верное ощущение времени. Николай Алексеевич, которого ученики звали Некрасовым, что всегда умиляло нас с Аней, исчез на секунду, а затем материализовался с тонометром. В следующую секунду вокруг моей руки уже была обернута манжета, и Аня нажала на кнопку. Она выглядела очень серьезной, и даже чуть сердитой, словно я - натворившая бед пятиклассница. Знакомая маска - за ней прячут страх. Но у меня была такая слабость, что я даже думать об этом могла с трудом. Поэтому я просто лежала и наблюдала. Смотрела, как сдвинуты ее брови, как сосредоточен взгляд глаз, как двигаются черные длинные ресницы, когда она моргает. И мне нравилось смотреть на это. Еë глаза - каре-зелëные, и по краю серый ободок. Она говорила, что у еë дедушки были такие же глаза. Аня облизнула сухие губы. Я же ей говорила, чтобы пользовалась гигиеничкой! Несобранность... — Девяносто на семьдесят. Это мало, — заключила Аня, когда тонометр показал результат. — Я говорила – давление, — пожала я плечами. - Я принесу сладкого чаю, - сказала невесть откуда взявшаяся Алиса и так же быстро исчезла в дверях столовой. - Ань, - говорю я тихо, так, чтобы слышала только она, - Это не из-за... Это просто давление. Вечно так весной. Аня на секунду прикрыла глаза, словно собираясь с духом. - Сейчас февраль, - сказала она тихо. Алиса принесла из столовой сладкий чай. Вообще-то, я не пью сладкий, но от этого должно стать лучше, так что, пересиливая себя, я села, и взяла обеими руками тëплый гранëный стакан. - Вам сегодня не стоит продолжать вести уроки. Позвоните мужу, чтобы он вас забрал. Я сообщу Наталье Викторовне, и мы поставим замены. - У восьмого "Вэ" Мандельштам сегодня, - почти умоляюще говорю. Она знает, как нежно я люблю этого поэта. - А одиннадцатый класс пишет сочинение... - Не озвучивать же прямо в коридоре, что только Серëжи сегодня на мою голову и не хватает! Аня поджала губы на секунду, сложила руки на груди. - Елена Анатольевна, вы только что в обморок падали от низкого давления, а сейчас хотите к доске встать. Уже одна попытка это сделать говорит о том, что вы находитесь в изменëнном состоянии рассудка, - она оглянулась на Николая Алексеевича, о чëм-то болтавшего с упрямо не желающей покинуть место происшествия и посетить математический класс Алисой, чуть наклонилась и понизила голос. - Что я вашей дочери скажу, если вы там опять упадëте, но на этот раз ударитесь головой, например? "Прости, Лиза, я предлагала ей поехать домой, но аргумент про Мандельштама был сильнее"?! С каких это пор дети со мной так разговаривают? Я воззрилась на лицо в ореоле тëмных волос. Двадцатишестилетняя Анна Михайловна смотрела на меня в ответ, и в глазах плескалась какая-то странная ярость. Боже, я гожусь ей в матери. "Ну тогда забери меня к себе!" Забери меня в твою полутëмную квартиру, чтобы ты могла не отдëргивать руку от моего бедра в приступе школьного такта, а целовать меня, целовать-целовать-целовать... Конечно, я не сказала этого вслух. Что это со мной? Кризис пятидесяти? Некрасов всë-таки увëл Алису, и Аня смотрела им вслед, пока они не исчезли за поворотом коридора. Затем, повернувшись ко мне, наклонилась, и лëгким движением заправила мне за ухо выбившуюся прядь волос, а затем отстранилась, словно ничего не произошло. Боже. Я могу отказаться от всего, что у меня есть. Но имею ли я право так же легко закрыть глаза на то, что заберу у неë - на время, на юность, - только из-за того, как сладко всë во мне поëт после этого еë жеста?