Склеивая воедино

3 месяца назад В комнате было душно. И не от того, что не хватало воздуха, а от запаха лекарств, который пропитал, кажется, каждый уголок — каждый её уголок. Отец… Попытка спасти тётю и продлить её жизнь хотя бы на ещё один год. Казалось, он собрал целый консилиум. Это было не удивительно, ведь она заменила ему мать. Буквально вырастила его и воспитала. И, по факту, не только мать, но и отца — ведь с восьми лет растила его сама. Сейран нервно теребила в руках платок, чувствуя, как в горле собирается ком. Она ощущала это: горе — тяжёлое, давящее горе — сдавило грудь, мешало дышать. Ещё один человек из её семьи уходил. Только, в отличие от Суны, он уходил медленно. Она буквально видела, как в её глазах гаснет свет. Неделю назад она объяснила всё Денизу. Как итог — мальчик проплакал около двух часов в своей комнате. Сейран не оставляла его ни на минуту, пытаясь успокоить и объяснить, что так бывает. Но сын был больше всего привязан именно к ней, к тёте. Возможно, потому, что она постоянно его баловала. И при каждой встрече с ним в её глазах будто загоралась жизнь. Или потому, что он чувствовал то же самое, что и Сейран к ней? Девушка не знала. Она уловила тяжёлый вздох со стороны тёти. - Халис… Сердце ухнуло вниз, в самые пятки, а на глазах появились слёзы. — Нет, тётя, я здесь, — сказала она лёгким дрожащим голосом. Тётя приоткрыла слегка затуманенные глаза и попыталась сфокусировать на ней взгляд. По лицу прошлась лёгкая тень улыбки — настолько лёгкая, что Сейран на секунду задалась вопросом, не почудилось ли ей. Её грудь зашлась в тяжёлом кашле, и она остановилась. — Мне жаль, что с тобой это случилось. Ты всегда была моей любимицей, — прошептала Хатуч — Тётя не надо, — тихо, , произнесла Сейран. Хатуч лишь слегка пожала плечами. — Это правда. Ты была так на меня похожа, — продолжила тётя слабым голосом. — постоянно пыталась залезть на мои колени, только на них и сидела. Твой папа даже ревновал. Ты этого не помнишь, но правда так было… Приступ кашля повторился. Сейран подскочила, чтобы налить воды в ванной, затем вернулась и поднесла стакан к губам тёти, помогая ей сделать глоток. — Давай, попробуй дать жидкости пройти внутрь, — мягко произнесла она. — Спасибо, — тихо ответила тётя. — Я тобой горжусь, знаешь — вдруг с лёгкой улыбкой произнесла она. — У тебя хватило силы и смелости сделать так, как хочешь. Бороться за вас… А я прождала пятьдесят лет. Но у меня не было выхода. Он бы не принял ребёнка. Сейран поражённо уставилась на тётю. — Хоть сам и был виноват в смерти его отца… Пойти за ним означало оставить Казыма… А никого больше не было. Сейран почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Будто эта часть истории, скрытая от неё изначально, врезалась в её память, хотя она там никогда не была. Пазл сложился так ярко и болезненно, что она даже поморщилась. — Хотя я злилась на твоего отца и била его, — горько выдохнула тётя. — Я ничего не могла поделать с этой злостью внутри меня. Я всё ждала и ждала, что он приедет. А он не приезжал… Сейран молча сжала её руку, стараясь передать всю свою поддержку через это прикосновение. — А если бы у меня хватило сил всё позабыть? — продолжала Хатуч, её голос дрожал. — Выйти замуж снова — за того, кто бы взял меня вместе с Казымом… А если бы мне хватило смелости — наоборот, так же, как ты? Этим вы мне всегда нравились. Хотя я скиптичеси относилась… к этому всему… — Тётя… — тихо произнесла Сейран, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Горько выдохнула тётя: — Я ничего не могла поделать с этой злостью внутри меня. Я всё ждала и ждала, что он приедет. А он не приезжал… А если бы у меня хватило сил? Я бы всё позабыла, вышла замуж снова — за того, кто бы взял меня вместе с Казымом… А если бы мне хватило смелости — наоборот, так же, как ты? Этим вы мне всегда нравились. Хотя я скептически относилась… к этому всему… Её голос прервался в болезненном кашле. Сейран снова поднесла к её губам стакан с водой. Взгляд тёти сосредоточился на племяннице, и она с печалью произнесла: — Если бы ты знала, как мне жаль, что тогда Мезиде забрала тебя… Как хорошо, что ты этого не помнишь. В горле Сейран образовался ком, мешавший ей спокойно дышать. — Я так его любила, очень, — продолжала Хатуч. — А он даже не пришёл к родителям и не сказал, что хочет жениться на мне. Позволил чему‑то случиться… Если бы я не вмешалась, то она бы стала Корхан. А я… В её глазах появилась печаль. — Хотя знаешь, я жила неплохо. Мой брат… Он меня любил, давал мне свободу. Я сама ходила по магазинам. И это он настоял, чтобы я выучилась. Но… — она вдруг затихла, будто бы обдумывая свои следующие слова. — Почему я не подошла к нему? Почему боялась? Я уже не помню… Сейран слушала, затаив дыхание, понимая, что это, возможно, последняя исповедь тёти, и давая ей возможность выговориться. — Он так любил твою бабушку, — продолжила Хатуч. — Она умерла очень рано, а он так и не женился, не хотел. За всё это время, пока я жила с ним, он не настаивал на браке. я имею в виду, как твой отец. Не был против сватовства, но прямо не настаивал. Правда, с сыном был строг. А я не защищала. а наоборот… Возможно, он винил его в смерти жены — кто знает? Тётя вновь закашлялась, и Сейран, быстро спохватившись, приподняла её, подложив подушку под спину. — Ты похожа на неё, — произнесла Хатуч, слегка улыбаясь. — Но ты же сказала, что я похожа на тебя, — улыбнулась Сейран сквозь слёзы. — И на неё тоже. Это удивительно. Ты буквально забрала все наши хорошие черты: бойкость, силу духа и строптивость. Хатуч вдруг усмехнулась: — Хотя последнее, мне кажется, больше мешало тебе. Тётя на секунду задумалась, и её взгляд немного погрустнел. — Суна была другой. Она была доброй, улыбчивой. Но хранила обиды слишком долго и надеялась на то, что станет госпожой, первой госпожой. Возможно, ваш отец в этом виноват? Ведь он вливал в вас столько знаний, манер и всего, и твердил, что вы должны быть жёнами богатых людей. Она старалась говорить чётко, но медленно, слегка задыхаясь от боли, которая сжимала её горло. Временами боль отступала, и тётя говорила более спокойно — Когда приехал этот черномазый, я надеялась, что он приедет с Халисом. А потом он выбрал тебя… — тётя улыбнулась, лёгкая, почти нежная улыбка отразилась на её лице. — он был так похож на Эмина, что я обомлела. Характер тоже походил на него. Но всё‑таки Халис проскальзывал. Я надеялась, что Халис будет помнить, чья ты племянница. Что он тебя примет. И хотя бы в памятт о моём умершем брате не даст тебя в обиду. Тётя немного выпрямила голову и наклонила её набок: — Я ведь приняла его внука. Да, я не всегда была им довольна, но я всегда была на вашей стороне. Всегда, Сейран. Слова оставили на душе Сейран тяжёлые ощущения, будто кто‑то уронил туда камень. — Все эти пять лет, пока тебя не было, я пыталась, чтобы они не ссорились. Я не знала, я правда не знала… — Я знаю, тётя, знаю, — тихо остановила её Сейран. — Я тебя не виню. Нос предательски защипало ещё больше, и она поняла, что скоро разрыдается от этого рассказа, свидетелем которого она нечаянно стала. Она прекрасно понимала, осознавала, кому на самом деле принадлежат эти слова. Но отец не пускал Халиса… Ссора распространилась настолько, что одна большая семья раскололась надвое: в одном углу ринга был Халис, а в другом — остальные. Сейран понимала стремление мужа быть отдельно от деда. Не принимала его, но так же понимала, что скоро вырастет Дениз и будет задавать неудобные вопросы — например, почему они не общались с дедушкой. А ей придётся рассказать всю правду, объяснить всё как есть. И на сердце от этого было невыносимо тяжело. Они ведь были одной семьёй. И по мере того, как проходила обида, Сейран осознала, что нужно держаться вместе. Она простила господина Халиса давно, простила… Возможно, на неё повлияла смерть сестры. Когда она осознала, что все обиды, которые хранила на сестру, были пустыми… не совсем пустыми, но всё же. Вина буквально сжимала её сердце и душу, заставляя задыхаться от рыданий каждый раз, когда всплывало воспоминание о детстве — о том, как они играли, веселились и были счастливы. Сейро не жалела о том, что выбрала Ферита, и никогда бы не пожалела об этом. Возвращаясь назад, понимала, что сделала бы точно так же. Единственное, о чём сожалела, — что потеряла пять лет на обиды. — Я понимаю его, Ферита, — тихо вымолвила тётя. — Именно поэтому я уехала. А мой муж вдруг начал отправлять шоколад… Каждый день рождения. Она вдруг засмеялась и в уголках глаз появились слёзы: — Я отправляла ему шоколад каждый его день рождения и не знала, получал он его или нет? Даже твой отец об этом знал, но думал, что это просто признак вежливости. Но это было не так. Я хотела сказать, что я жду. Получила свой ответ лишь через пятьдесят лет — в виде коробки шоколада. А ещё того осознания, что иногда за мной следили его люди… Чтобы защитить. Голос Хатуч дрогнул. Сейран сжала её руку, чувствуя, как слёзы катятся по её щекам. Она не знала, что сказать, но просто быть рядом казалось сейчас самым важным. Она вдруг горестно выдохнула: — Ах, если бы он смог принять мою семью… Если бы понял, что вы для меня важны — так же, как и он, если не больше. Если бы защитил тебя, как до того следовало сделать… Но я не жалею о своём выборе. Я бы всё равно пришла к вам. Вы — моя семья. — Тётя… — — Я жалею лишь о том, что не стала бороться раньше. Но я не жалею. Я уже не виню вас. И я рада и счастлива, что хотя бы ты смогла построить счастье с ним. У меня такой прекрасный правнук… И Ферит правда не даёт тебя в обиду А большеи я просить не могу. — Помню, как он злился на меня, когда узнал про Мезиде, — продолжила Хатуч. — Он был готов меня тогда убить одним взглядом. Но парень был прав… — Тётя, хватит этого прошлого, — перебила её Сейран. — Ну же, тётя, я не злюсь на вас. Я злилась, правда, но… Ну хватит. Я устала от этой ссоры. Пожалуйста… В глазах тёти загорелся огонь. Она нервно кусала губу, а затем, со слезами на глазах, произнесла: — Я знаю. Я не имею права просить тебя об этом. И мне очень стыдно, что я это делаю. Но, пожалуйста… Не оставляй его одного. Он же совсем один в этом особняке. Он и так на меня злится, что я его оставила. Я знаю… Калейдоскоп воспоминаний закружился у Сейран, унося её в прошлое — туда, где она уже давно не была. Вечерний ветер трепал её волосы, а слёзы, казалось, не пересыхали. Горло сдавило тисками, мешая дышать. Она чувствовала, как с трудом добирается до машины, с трудом заходит туда. И вдруг слышит крик — настолько сильный, что желание обернуться оказалось сильнее. Она уловила силуэт Ферита. Он выглядел плохо. Взгляд лихорадочно бегал, и он кричал, будто зверь, загнанный в угол, просящий о пощаде. Головокружение нахлынуло с новой силой, заставив её рассеянно поднести пальцы к вискам. — Ты в порядке? — чуть обеспокоенно спросила тётя. — Да, я в порядке, не переживай, — ответила Сейран. — Мне немного осталось. Месяца два‑три, не больше. Я прошу… Пригляди за ним. Я знаю, что я не должна… Но я не хочу, чтобы он был один. Я знаю, что он совершил много ошибок… — Ладно, тётя, я поняла. Я сделаю. Сделаю. Клянусь, — твёрдо произнесла Сейран. Губы Хатуч растянулись в благодарной полуулыбке, и она облегчённо выдохнула: — Ты всегда была такой… Тёплой. И умела прощать. Отца … Всех. Да, обижалась, злилась, но прощала. Я не знаю, чем мы это заслужили, но… Спасибо. Топот маленьких ножек привлёк их внимание. В комнату вбежал Дениз. — Бабушка! — радостно воскликнул он и, подбежав, нежно поцеловал её в руку. — Как твоё здоровье, бабушка? Хатуч улыбнулась, провела ладонью по его волосам и тихо ответила: — Теперь гораздо лучше, мой хороший. Потому что рядом со мной моя семья. Сейран присела рядом, взяла Дениза за руку и посмотрела на тётю. В этот момент она осознала, что, несмотря на все обиды и боль, именно эти люди — её опора. И что прощение — не слабость, а сила, которая способна исцелить даже самые глубокие раны. **** Три месяца спустя. Корпоративы были его самой нелюбимой частью работы. Во‑первых, потому что было очень шумно — оглушительно, невыносимо шумно. Гул голосов, звон бокалов, резкие взрывы смеха и навязчивая музыка, бьющая по вискам, сливались в единую какофонию. Свет мигающих огней резал глаза, а воздух был пропитан смесью запахов алкоголя, тяжёлых духов и закусок, от которых подступала тошнота. А во‑вторых, потому что он всё ещё до ужаса боялся проснуться с какой‑то незнакомкой и осознать, что переспал с ней по пьяни. Такого никогда не случалось за все восемь лет, но страх всё ещё жил в нём, тлел глубоко внутри души, как тлеющие угли в остывающем камине. Он и сам не понимал этого — просто знал, что такого быть не может. Но не мог объяснить, откуда взялся этот страх. Возможно, из‑за того, что пять лет жизни без неё были наполнены чем‑то странным и неприятным, от чего ему самому хотелось отмыться. Будто он носил на себе невидимую грязь, которую не смыть ни душем, ни временем. Или потому, что он довольно часто ловил на себе взгляды женщин — и его возраста, и помоложе: оценивающие, колючие, а иногда даже похабные. Раньше бы он на них купился. Раньше… Но это было не сейчас. Хотя это было странно. При этом он прекрасно помнил, что дедушка учил его: мужчина должен быть верен жене. Казалось, он вбивал этот постулат в сознание Ферита с самого детства —. Не раз ставил ему в пример Асуман и брата — ведь та появилась в их семье, когда ему было всего 15. Мысли о дедушке принесли долгую тягучую печаль, тяжёлую, как свинцовая гиря. Он ненавидел командировки, особенно эти — ведь в эти числа у него был день рождения, и Ферит постоянно уезжал в командировку специально, чтобы ненароком не оказаться у порога особняка с очередным подарком. Ферит скучал по нему очень. В некоторых моментах дед заменил ему родителей — всегда был тёплым, поддерживающим и направляющим. Это именно он отправил его к мастеру и показал, что тот может быть не только экономистом , но и создателем чего‑то интересного. Это он отправил его в фирму, пытаясь научить чему‑то. Это он первое время принимал  Сейран Да, он был недоволен, когда они ссорились, но это именно он, не спрашивая ни о чём, заплатил Казыму столько, сколько тот просил, и ничего не сказал внуку за то, что тот выбрал не Суну, хотя должен был. Но с другой стороны, это именно он пытался отобрать у него Сейран столько раз, принёс в жертву брата и обрёк его самого на страдания, от которых он всё ещё не мог избавиться. Это именно он подослал  к нему Султан, лишив его нормального детства и возможности открыто сказать семье, что с ним происходит. Это именно он ускорил первый развод, хотя Ферит его об этом не просил — наоборот, умолял поговорить с женой. Всё это сделал один человек, заставляя Ферита чувствовать противоречивые эмоции. Он скучал по деду и жаждал его простить, но боялся: как только он это сделает, ему казалось, что он оправдает все поступки, которые дед совершил. «Сейран…» — Ферит был готов простить деду даже Султан, но не Сейран. Она была его красной линией, точкой невозврата — тем, чего он не мог простить деду. Раздираемый непонятными мыслями, которые сменяли друг за другом и рождали внутри напряжение, Ферит не заметил, как к нему подошла недруг. — Ну что ж, вот и заключён наш первый совместный проект, — она хищно приблизилась к нему и довольно властно опустила ладонь на плечо, будто бы поиграв с его мышцами. Её духи — тяжёлые, сладкие, удушающие — ударили в нос. Он лишь поморщился, прикрывая глаза и отодвинулся: — Я, кажется, не помню, чтобы я разрешал тебе меня трогать. Отойди на два сиденья. Я не хочу, чтобы нас сфотографировали и мне потом объясняться перед женой. Вкус виски пронзил горло, оставив горькое послевкусие и лёгкое жжение. В бокале осталось всего несколько капель янтарной жидкости, отражающей мигающий свет зала. — Я так тебе не нравлюсь? — наивно хлопая глазами, продолжила она. — После всего, что между нами было? Он лишь усмехнулся в свой стакан и устало произнёс: — У тебя есть муж и трёхлетняя дочь. Да и что между нами было? Недобрак. Она лишь фыркнула, кривовато улыбнувшись: — Ты знаешь, что ты типичный подкаблучник. Брови у мужчины взлетели вверх. Он , пожал плечами: — Я буду кем угодно, лишь бы она была спокойна. Он оставил свой недопитый стакан виски, развернулся, снял со спинки пиджак, а затем остановился: — Знаешь, у нас бы ничего не вышло. Мы слишком похожи. Только бы измучили друг друга взаимными изменами, ведь так, дорогуша? Ты бесишься только потому, что я тебе не достался. Ну не потому, что я тебе нравлюсь, а потому, что… Он резко развернулся, посмотрел ей прямо в глаза и покачал головой: — Я пошёл, — тихо сказал он, слегка склонив голову. — И да, я рад, что сделка была удачной. Дорога до номера отеля, казалось, длилась вечно. Коридор был длинным, тускло освещённым, с ковровой дорожкой, приглушающей шаги. Голова кружилась, в ушах стоял гул от только что покинутого зала. Он еле открыл входную дверь и так же еле дополз до дивана. Усталость, скопившаяся от переговоров, нависла на плечах, заставляя немного сгорбиться. Пальцы, набиравшие номер её телефона по привычке, вдруг остановились где‑то в воздухе. Сейчас было уже поздно, и, скорее всего, Сейран спала. Как и сын. Тревожить их он не хотел. А дальше он не помнил. Помнил лишь, как будто бы провалился под мягкий диван и как тяжёлый выдох вырвался из грудной клетки. — Аллах, фисташка, я скучаю, — он улыбнулся одними уголками губ. —  а ты ревнуешь? Такая глупая… Мозг пытался сосредоточиться на каком‑то тикающем равномерном звуке — это были часы на стене, мерно отсчитывающие секунды. А дальше… Пустота. Вернее, пустота вдруг начала преобразовываться: берег, одинокая пальма, белый песок и огромное море. Ему показалось, что он уже был здесь когда‑то, но никак не мог вспомнить, когда. Ботинки проваливались сквозь песок, заставляя чувствовать себя довольно зыбко, а тёплый ветер играл с волосами, принося запах соли и водорослей. И вдруг посреди берега он заметил стол — он был кукольным, как будто игрушечным, но всё же настоящим. На нём стоял красивый чайный сервиз и детская посудка — разноцветная, но керамическая. Маленькая девочка сразу же поднялась навстречу ему и улыбнулась так, что её карие с зелёным глаза заиграли искорками, словно в них отразилось само солнце. — Папа! — радостно воскликнула она и сбежала к нему. Сердце Ферита ухнуло вниз, он почувствовал себя слабым, будто все силы разом покинули его тело. — Ну идём же, идём! Ты будешь пить чай со мной. Ни одного чаепития не пропустишь, когда, конечно, будешь дома, — сказала она. вязкая слюна заполнила рот лишая возможности дышать дышать. — Ты кто? — спросил он. Она подозрительно прищурила глаза и внимательно на него посмотрела, а потом цокнула: — Ну, давай, одна попытка. Я говорила: будешь меня слушать — всё будет хорошо. Она усадила его за столик и сама села напротив, аккуратно расправив белую атласную юбочку. На её пальчике блестело крошечное серебряное колечко с голубым камушком. — Я скоро приду, — сказала она, прищурившись. — Ну, получается, через год где‑то… — Она вдруг отвернулась и начала что‑то считать на пальцах. — Да, точно, через год. Прям на день рождения прадедушки. Он, кстати, будет меня обожать. Сердце Ферита рухнуло вниз. Ему казалось, что ещё немного — и он расплачется. Он чувствовал, будто не понимает, где находится, и медленно сходит с ума. — Прости, девочка, я не знаю… Та лишь улыбнулась и коротко ему подмигнула: — Ты же хочешь, чтобы была вторая девочка? Ну так вот, это буду я. Мы уже встречались. — Она пожала плечами и тяжело выдохнула. — Господи, я так устала вас мирить с братом. Ты меня не слушал. Мама только слушала, а ты нет. Она вдруг затихла, разливая чай по кружкам. Аромат бергамота и мяты наполнил воздух. — Ну давай же, я старалась. Ферит чувствовал, как его собственные руки трясутся, и это отдавалось во всём теле. Он схватил маленькую кружку и почувствовал, как фарфор начал дрожать в его пальцах. — Эй! — она обиженно насупилась и посмотрела на него своими прекрасными глазами. — Я не кусаюсь. Я сейчас уйду, — не надо! — быстро проговорил он. — Пожалуйста… — Вот и хорошо, — тихо сказала она. — Я соскучилась. Мне здесь скучно одной. Братик там уже, а я хочу к вам. Но девочка вдруг легонько выдохнула и вдруг серьёзно произнесла: — У вас там сейчас будет турбулентность. Ну, ты должен её послушать. Ты будешь злиться, но должен. Она права, ты же сам говоришь, что она всегда права. Ферит удивлённо моргнул, не понимая, как проанализировать этот поток слов, который лился из её уст. — Дедушки, прадедушки… — так грустно продолжила она. — Прабабушку я, к сожалению, не застала. А прадедушка… Он проживёт всего пять лет после моего рождения. Не злись на неё, хорошо? Она всегда будет стараться для нас. Она вдруг резко подскочила, отодвинула стул и подбежала к нему, заставив опустить щёку. — Ну всё, — сказала она. — Я всё. — Сказав это, она быстренько поцеловала его в щёку, а затем улыбнулась. — До встречи. Мне надо много дел сделать. А затем она вдруг начала растворяться — как и столик с сервизом, как и всё, что казалось берегом. Песок под ногами стал прозрачным, пальма растаяла в воздухе, а море превратилось в туман, окутавший Ферита с головой. Он резко открыл глаза, тяжело дыша. В номере отеля было темно и тихо, лишь тиканье часов на стене напоминало о реальности. Лоб покрылся испариной, а сердце всё ещё колотилось, будто он только что пробежал марафон.                       **** Сейран , приложила голову к рулю. Она понимала, что Атеш, скорее всего, расскажет всё Фериту, но ничего не могла с собой поделать. Сегодня был день рождения Халисв – аги , и Сейран обещала тёте не оставлять его одного. Она не врала, но понимала, что муж будет злиться. Ворота, ведущие к дому‑, открылись, заставив её невольно вздрогнуть и вновь очнуться в настоящем. Зия сам вышел к воротам. Его движения стали менее плавными, а лицо больше покрылось морщинами, но он был рад её видеть. — Сейран? — в голосе проскользнуло удивление. — Чего ты хотела? Что‑то не так? Она нервно закусила губу, не понимая, как построить своё предложение. И в очередной раз поблагодарила Аллаха за то, что сегодня был будний день и Денис был в садике. До его семилетия оставалось всего месяц, и она планировала помирить их за этот месяц, хотя и сама понимала, что это невозможно. Она легонько улыбнулась и с лёгким кивком продолжила: — Господин Зия, я знаю, как это странно звучит… Но не могли бы вы дать мне одного из ваших охранников? Баязита, например? Брови Зии поползли вверх, и он удивлённо выдохнул: — Но зачем? Ты ведь не любишь… Она закрыла глаза и быстро произнесла, будто хотела, чтобы эти слова быстрее закончились: — Я хочу поехать к Халису Аге. Но я не могу поехать одна — охрана мужа сразу скажет ему. Хотя, скорее всего, я поеду всё равно с ними, но… Мне так спокойнее, — тихо закончила она. Удивление в глазах Зии росло с каждым словом. На секунду ей показалось, что он раскрыл рот в недоумении, но затем быстро взял себя в руки и нацепил привычную маску. — Ну ты даёшь! Зачем тебе это? Сейран нервно сжала рукав свитера. Её улыбка была скорее усмешкой — настолько же нервной, как и вся ситуация, в которой она оказалась. — Я обещала тёте… Я не могу не сдержать обещание. Да и к тому же… — она грустно ухмыльнулась, — я бы хотела, чтобы они помирились. Он ведь его любит, как бы ни пытался это скрыть. В глазах старика появилось понимание вперемешку с одобрением, и он легонько кивнул: — Ладно. Баязит будет тебя охранять. Я так понимаю, Фериту это знать не обязательно? Сейран лишь горестно выдохнула и немного поёжилась: — Не обязательно. Чувство вины тут же проснулось внутри неё — знакомое, неприятное, липкое чувство вновь проросло из сердца. **** Атеш всё равно поехал с ними. Они буквально чуть ли не поссорились во дворе собственного дома. Сейран припомнила ему, как он рассказал Фериту про похороны, Но она сдалась. Ей нужен был хотя бы один знакомый человек, который мог быть ей поддержкой — она не сильно доверяла людям. Хотя и понимала, что ничего плохого с ней не случится. Назначенный день, как назло, начался с неприятных новостей: в садике объявили карантин, а это означало только одно — Дениса нужно было брать с собой. Сейран вздохнула, но быстро взяла себя в руки. Она купила тот шоколад, который любила тётя, закупила продукты и даже вызвала на дом парикмахера специально, чтобы привести сына в более‑менее опрятный вид. И вот она стоит перед этими воротами — массивными, старинными, увитыми плющом — и, признаться честно, боится. Сердце билось чаще обычного, а ладони слегка вспотели. Денис аккуратно сжимает её ладонь, и его любопытные глаза изучают всё вокруг. — Куда мы пришли, мамочка? — заинтересованно спрашивает он. Сейран на мгновение замерла, подбирая слова. — Здесь раньше жил твой папа, — тихо произнесла она. — Здесь живёт твой прадед. И я хочу вас познакомить. Ты виде его на похоронах — Твой прадед? — Дениз удивлённо вскинул голову, чтобы внимательно посмотреть в её лицо. — То есть он мой прадедушка? А как это? Он ведь… муж тёти Хатуч, ты так его назвала? Как это он может быть моим прадедушкой? Сейран слегка улыбнулась и покачала головой: — О, друг мой, у нас длинная история, — она присела на корточки перед Денисом, внимательно вглядываясь в его большие любопытные глаза. — Послушай. Мы сейчас пойдём туда, но ты будешь рядом со мной или рядом с тем дядей, который пришёл со мной. И если только я не скажу, что нужно оставаться там, ты не отойдёшь от меня ни на шаг, хорошо? Ты меня понял? Мальчик легонько шмыгнул носом и аккуратно кивнул: — Да, понял. Сейран замешкалась, спрятала глаза и тихо, почти шёпотом, произнесла: — Папа с ним в ссоре. — А что такое ссора? — заинтересованно спросил малыш. Она улыбнулась, поправив его кудрявую причёску: — Ты ведь видел, как часто они бывают в ссоре с дядей Каем? Не разговаривают друг с другом? — Да, — с лёгким кивком ответил мальчик. — Это значит, мне нужно держать всё в секрете? — Нет, — тихо продолжила Сейран. — Я не хочу, чтобы ты что‑то скрывал от папы. Если он спросит, скажи честно. Нельзя врать своей семье, — сказала она, легонько прикасаясь к его носу. — Ну давай, львёнок мой. Во дворе кто‑то закопошился. Ворота с тяжёлым скрипом отворились — звук этот эхом отозвался в груди Сейран. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять волнение. «Пожалуйста, пусть встреча пройдёт без происшествий», — мысленно взмолилась она. В очередной раз входя в ворота этого особняка, Сейран надеялась, что сегодняшний визит приведёт к миру и спокойствию в их семье. В воздухе витала напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далёким щебетанием птиц. Дениз крепче сжал её руку, и Сейран ответила лёгким пожатием, стараясь передать ему свою уверенность — хотя внутри всё дрожало от тревоги.