Сегодня я не вернусь домой

      Привалившись к боковой двери машины, Малек невидящим взглядом смотрел на влажный асфальт и в нервном ожидании курил третью сигарету. Когда двор стал наполняться радостными криками и переговорами низкорослых дьяволят – сначала некрепко, а потом так, что писклявые голоса заполонили всю улицу, – Синнер вскинулся на ворота, напоследок затянулся и, притоптав сигарету носом ботинка, скрестил руки на груди. Нога против воли начала беспокойно отбивать неизвестный ритм.       И, наконец, из всей толпы взгляд детектива безошибочно выцепил знакомую фигурку. Его губы сами собой расплылись в глуповатой улыбке.       Держась за лямку рюкзака, небрежно закинутую на одно плечо, мальчик в компании одноклассников двигался к воротам. Там пацанята обменялись прощальными ударами кулачков, после чего некоторые из них, провисая под тяжестью рюкзаков, направились вниз по улице, а некоторые – наперегонки побежали к школьному автобусу. Мальчишка был в числе последних, уже сделал шаг к тротуару, но Синнер его окрикнул.       – Аний!       Мальчик остановился, стал озираться по сторонам, а потом, наткнувшись на махнувшего ему рукой мужчину, округлил глаза. Сказав что-то одному из своих друзей, он перехватил портфель поудобнее и пошёл к Малеку. У машины мальчик замедлился, а улыбка Синнера стала шире.       – Как про-       – Мама знает, что ты здесь?       Получив вместо приветствия напряжённый вопрос и прищуренный взгляд, Малек остановился в полушаге к Анию и с вызовом выгнул бровь.       – А если нет, то что? – шутливо поинтересовался он в ответ. – Я не могу забрать своего красавца из школы? Или твоя мама сразу пойдёт в полицию? Ой, погоди-ка! Я и есть полиция.       Аний закатил глаза и, сняв лямку, впечатал рюкзак в живот Синнера. Хохотнув, Малек накинул тот на своё плечо.       – Перестань, пап, – недовольство буркнул мальчик, глянув на мужчину исподлобья. – Когда называешь меня красавцем, то делаешь комплимент себе, ты в курсе?       Синнер убрал свободную руку в карман и пожал плечом.       – Или твоей матери, – мягко парировал он.       Аний со скепсисом посмотрел на отца.       – Если бы ты считал её красивой, вы бы не развелись.       В словах мальчика не было обиды и злобы – лишь искреннее непонимание глупости взрослых. Они долго смотрели друг на друга, и вдруг Аний быстро подался вперёд и обнял опешившего Синнера, уткнувшись лбом ему в живот. Малек не успел обвить сына рукой в ответ, как тот уже отстранился.       Поймав чужой взгляд, строгий не по возрасту, Синнер нежно улыбнулся и потрепал мальчика по растрёпанным волосам. Аний поморщился, скинул со своей макушки руку и, придирчиво пригладив пряди, воровато посмотрел по сторонам.       – Не здесь же, – промямлил он.       Малек рассмеялся и, открыв заднюю дверь, закинул на сиденье рюкзак.       – Ты прав, – с напускным согласием кивнул он. – Мы не допустим, чтобы посторонние узнали, что тебя любят.       Протопав к пассажирской двери, Аний вновь закатил глаза.       – А ещё от тебя воняет куревом, – недовольно выдал он уже в машине. – Ты обещал бросить.       Запрыгнув за руль, Малек кисло ухмыльнулся.       – Брошу, красавчик. Не переживай.       «Быстрее, чем ты думаешь», – мрачно подумал Синнер, вспомнив о костюме нового человека, который ему вскоре придётся носить неделю. Неделю – это если Фелония была с ним честна, и дело обстояло именно так, как и выглядело на планах опергруппы. Малеку не хотелось в этом сомневаться, но каким бы тогда он был детективом, если бы доверял глазам, ушам и всему, что написано в бумажках?       Возможно, разговор с сыном – это последние минуты перед тем как поставить свою жизнь на паузу. Дальше в дело вступит Аарон Мазе. И как ему, блять, об этом заговорить?       Аний машинально потянулся к ремню безопасности, чтобы пристегнуться, но вдруг остановился.       – Что за тачка? – он вскинул глаза на отца.       – Угнал, – без заминки ответил Малек, но, увидев скепсис в чужом взгляде, сдался. – У твоего дяди Каса.       Усмехнувшись, Аний отразил чужую ухмылку.       – Крутя-я-як, – протянул он и оценивающе погладил кожаную обивку.       Синнер рассмеялся то ли от детской непосредственности, то ли от гордости, и завёл мотор. Машина, щёлкая поворотником, плавно отъехала от тротуара и выехала на узкую полосу.       – Ну, рассказывай, – Малек бросил быстрый взгляд на сына и слегка нервозно зачесал волосы назад. – Школа? Девчонки? Кружок греческого? Мистер Макрис до сих пор к тебе цепляется?       От упоминания последнего Аний скривился.       – Мистер Макрис – козлина!       Подавившись воздухом, Малек повернул голову и строго взглянул на сына.       – Разговорчики.       От отцовского взгляда Аний сначала стушевался, а потом спохватился и мятежно задрал подбородок.       – Что такого? Это ведь правда! – всплеснул руками мальчик. – Я слышал, как в разговоре с мамой ты сам называл его тупоголовым куском…       – Достаточно, – осёк Синнер. – Я – взрослый и не самый удачный представитель моралистов. К тому же, коп – у меня сплошные недостатки. Тебе не стоит перенимать их на себя, ясно? Заимей свои, будь любезен. Но только когда повзрослеешь.       Вздохнув, мальчик отвернулся к окну и скучающе пробормотал:       – Взросление переоценено.       Малеку не осталось выбора, как согласно кивнуть.       – Так и есть, но право на это мнение ты получишь только тогда, когда переживёшь настоящий кризис зрелости. Беспочвенные цепляния мистера Макриса – это не твоя проблема, а проблема взрослого и несчастного человека, который не обладает должным интеллектом, чтобы придумать, как разбавить свою серую рутину без вовлечения в этот процесс ребёнка, – Синнер мельком глянул на напрягшегося мальчика и вернул глаза на дорогу. – Поэтому, Аний, ты будешь выглядеть умнее взрослого, когда перестанешь опускаться до заурядных оскорблений. Этим ты озвучиваешь и так известный факт, а умение промолчать об этом знании даст тебе преимущество перед теми, кто говорит о нём вслух. Как минимум, передо мной.       Аний буркнул себе под нос что-то неразборчивое и замолчал. Вновь покосившись на сына, Малек напряг желваки и начал чувствовать телом прилив знакомого ощущения разверзнувшейся пропасти. Там, завывая, свистел голодный до тепла сквозняк.       Квартал они ехали в тишине – это время Синнер потратил на то, чтобы придумать, как загладить свою вину, какую из, правда, не определился. Очередной минус взрослых: они частенько недооценивали детей, в особенности – своих собственных. Аний был его ребёнком, и он чувствовал и видел гораздо больше остальных.       Уронив взгляд себе на колени, Аний потеребил рукав школьного пиджака и неуверенно начал:       – Родительский комитет ребят из группы греческого собирает деньги на поездку в Афины на конец года…       Аний замялся, а Синнер, внимательно слушавший, поощрительно кивнул.       – Так, и? Что сказала мама?       Прикусив губу, мальчик вяло пожал плечом.       – Я ей не рассказал.       Плавным движением одной руки Малек объехал машину, стоявшую на «аварийке», и параллельно нахмурился чужим словам.       – Почему? – спросил он. – Думаешь, она откажет?       Аний прекратил крутить пуговицы и, откинувшись в кресле, вздохнул.       – Я это знаю. На лето она хочет сослать меня к бабушке.       Казалось, Малек и Аний скривились одновременно. Родителей бывшей за семь лет совместной жизни Синнер видел лишь единожды – на крещении Ания, на котором они и настояли, – и впечатление от них осталось у него, мягко говоря, не самое приятное. И только одна мысль, что его сыну предстоит провести всё лето у религиозных фанатиков, вызывала у Малека юношеский протест.       – Это вряд ли, – мрачно проговорил он. – Ты поедешь в Грецию со всеми. С твоей матерью я поговорю сам.       Аний тут же поднял растрёпанную голову на отца.       – Правда? – неверяще спросил он.       – Естественно, – легко бросил Малек и хитро покосился на мальчика. – Или хочешь сказать, что ты рассказал об этом первым мне, а не маме, по какой-то другой причине?       От того, что его так быстро раскусили, распахнутые глаза Ания медленно потухли. Синнера это зрелище позабавило, и он, не глядя, легонько толкнул мальчика в плечо.       – Голодный? – невозмутимо поинтересовался Малек.       Аний коротко усмехнулся, явно испытав облегчение, что его манипуляция сошла ему с рук. Но его глаза, всё ещё потупленные в коленки, выдавали его истинное настроение.       – Сегодня было шесть уроков, – тихо сказал Аний. – А на перерыве директор собрала нас в спортзале, и обед сократили…       Поняв намёк, Малек ухмыльнулся. Он свернул с прямой дороги и на следующем светофоре развернул машину на Брокли роуд.

***

      В это время забегаловка в центре Льюишема, небольшого райончика, где находились школа Ания и место, которое Синнер раньше называл домом, была полупустой. Только парочка завсегдатаев – присмотревшись, Малек узнал в одном из пожилых мужчин Даниэля, владельца соседнего цветочного, – и он с Анием проводили здесь поздний ланч. Впрочем, учитывая, сколько лет они захаживали в это местечко, их тоже можно было счесть за постоянников.       По какой-то причине, неизвестной для Малека, Аний был в восторге от этой развалины: потёртый, некогда тёмно-синий фасад закусочной всё не упускал возможности привлечь народ громкой фразой «Лучшие чипсы Лондона!», да щеголял своей «щербинкой» – отсутствующей буквой «B» в названии, из-за чего «Brockley's Rock» превратился «rockley's Rock». Держал такую кличку уже, вот, пятый год.       Ания это нисколько не смущало – напротив, как-то в одну из их встреч, жуя хрустящие рыбные палочки, мальчик признался, что это название ему нравится гораздо больше. «Для дома престарелых звучит дерзко», – отметил он, а Синнер рассмеялся. Малеку же вовсе не было дела до того, как кликала себя эта видавшая виды кафешка со скучными серо-голубыми стенами, старомодным меню на меловой доске, на которой были видны плохо стёртые следы прошлого «Блюдо недели», и с обшарпанными уголками мебели.       Здесь всегда пахло фритюром и духами Доллс – официантки и кухарки в одном лице – и эти запахи потом оставались на одежде до следующей стирки, а за соседними столиками могли громко переговариваться старики, спорящие о последнем матче «Вест Хэм Юнайтед» против «Фулхэма». Но если глаза Ания загорались такой редкой для него, но обыденной для мальчика его возраста искоркой, Синнеру было плевать. Кроме этих сияющих глаз цвета пасмурного лондонского неба, он переставал замечать всё вокруг.       А ещё в этом месте Аний становился разговорчивым – это, пожалуй, нравилось Малеку больше всего. Но также мужчина понимал, что к приподнятому духу его сына закусочная не имела никакого отношения – безусловно, она прикладывала к этому руку, но не вдохновляла целиком. Аний просто привыкал – привыкал к нему, к Малеку. К своему отцу.       Это Синнер понял со временем, как и многие вещи, которые прошли мимо него. Эд, его спонсор, говорил, что это нормально. Период адаптации к социуму существовал именно для этого – учиться жить и общаться заново. Многие топтались на пятом шаге, а для Малека тот дался просто. А может, в этом и не было ничего удивительного: Синнер всегда умел признавать свои ошибки, не говоря уже о вине перед теми, кого он ранил. Чувства – это легко, а вот с их выражением всё шло туго. За годы работы копом от своего лица Малек вёл диалог с единицами, а чтобы быть отцом, для начала ему стоило научиться быть собой. Как и новое название закусочной, подаренное ей судьбой и халтурой владельца, Малек жил с этой мыслью пятый год.       Каждый раз Синнер думал, что вот он – момент, когда стоило открыть рот и начать говорить, но, каждый раз отвлекаясь на обсасывание этого тяжёлого шага, тот оказывался упущен. Появлялось новое дело. Осознание очередного провала обдавало мужчину уже постоянным спутником – сквозняком – и он, себя проклиная, возвращался к привычному. К работе. А что ему оставалось?       Будь Малек приверженцем веры в чудеса, «знаки свыше» и прочие мистицизмы, которыми не брезговала его бывшая, он бы посчитал, что очередное задание, свалившееся на него сразу после предыдущего и занявшее время его законного отпуска, – это не что иное, как знак того, что быть собой он ещё не готов. Но Синнер не верил ни в бога, ни в прочие образы, которыми успокаивались люди, отказывавшиеся принимать то, что собственная жизнь и косяки – на их совести, поэтому определил для себя ясно и чётко. Он – чёртов трус. Вот и всё. Никакой мистики.       В этот раз Аний был охвачен вдохновением не только из-за долгожданной встречи, но и новостью о скорой поездке в Грецию. Обрадованный, он попеременно на двух языках – родном и греческом для практики – рассказывал Малеку об экскурсионной программе. Таким вставкам в чужой речи Синнер улыбался: сам язык знал плоховато, но тайком от сына иногда возвращался к расхваленным им же трагедиям.       Этот нетипичный выбор времяпрепровождения детектива был вызван периодами ностальгии по студенческим годам – времени его повышенной заинтересованности настоящей политикой. Но не только ими: Малек скучал по сыну и скучал постоянно. Тоска от невозможности быть рядом разъедала его грудь, а та самая вина, которую на встречах учили в себе «принимать» и «прощать», начинала заменять сердцебиение – оно становилось очень редким и глухим. Порой Малек забывал, что жив, не только за своими прописанными легендами несуществующих людей, но и когда был «в сознании».       Именно поэтому, когда Аний бросил на него один взгляд, второй, а потом уже позвал, Синнер вздрогнул и оторвал взгляд от чужой щеки, на которой остался сметанный соус.       Подхватив из держателя одну салфетку, Малек слегка подался вперёд и стёр пятнышко.       – Прости, задумался, – Синнер отработанно улыбнулся. – О чём ты говорил?       Аний с подозрением взглянул на отца, и на секунду по спине Малека пробежал холодок, когда он разглядел в сизых глазах разочарование. Но мальчик быстро сморгнул с себя огорчение и уже смотрел на Синнера с привычным видом. Хитреца и стратега, который хотел избежать неприятностей. Малеку бы забеспокоиться и напрячься повторно, но сам Аний сдал ему, что в этот раз он хотел не спрятаться от родительского недовольства, а стать в этом деле союзниками. Значит, смекнул Синнер, речь пойдёт о матери. Это его сразу раззадорило.       – О каникулах, – сказал Аний, завозив чипсину по тарелке. Вопреки всем умозаключениям, с Малека схлынул весь настрой. Он напрягся. – Думаешь, мама будет сильно волноваться, если все длинные выходные я буду не дома? Ну, то есть, сначала с тобой уеду, а летом – с группой в Афины… Я не хочу её расстраивать.       Внешне Малек остался невозмутим, но внутренне отчётливо ощутил выстрел. Прямо в грудь. В него уже стреляли – издержки профессии, ничего серьёзного: выстрел вышел неприцельным, пришёлся в ногу по касательной, но чувство того, как всю конечность пронзало внезапной болью, которая на миг затихала, а потом вновь, уже с ударной силой, разливалась и по остальному телу, забыть не выходило. И сейчас случилось то же самое, но от чужих слов: никакого выстрела, а боль всё та же, может, даже хуже. Потому что ненастоящая.       Умом Синнер понимал, что вся их встреча с Анием идёт к одному концу – к разговору о том, что планы придётся перенести. Снова. И снова по вине Малека. По работе, поправил себя мужчина, но это ремарка ничуть не принесла ему облегчения. Как и с фантомным выстрелом, сделала только хуже.       Малек всегда думал, что подобное популярное мероприятие среди хреновых папаш, которые провинились перед своими детьми, как «поездка отца и сына», предполагавшая коллективную погрузку в автомобиль для последующего объезда всех местных и не очень достопримечательностей, пройдёт мимо него. Это виделось ему уж слишком наивным, наигранным и фантастичным, может, отчасти потому, что сам рос без отца и в условиях, где еда на столе была не обыденностью, а небывалой удачей. Ещё это было бессмысленно, да и в целом, глупо. Ведь Малеку Синнеру всегда и из всего нужно было извлечь какую-то пользу – знание, а не эмоцию от созерцания лего-человечков с его ростом или материальную вещицу, как, к примеру, памятную безделушку из того же места. Но вот когда судьба, в которую Малек, в общем-то, не верил, сделала его отцом, взгляды несколько поменялись.       Оказалось, что в совершенно бесцельном наблюдении за чужой улыбкой, сияющими глазами и сбивчивой речью из-за охватывающего восторга скрывалась сокровищница, какую не сыскать на страницах ни одного сложносочинённого учебника по психологии или древнегреческих трагедий, которые были любимы обладателем всего вышеперечисленного.       Отцовство дало Синнеру понять, что счастье ребёнка и его крепнущий интерес к миру – ценнее любой другой человеческой истины. В этом можно было найти и собственный, давно утраченный смысл продолжать жить. Может, люди для этого и заводили детей? Чтобы перестать видеть в своём существовании проклятие в его продолжении. В этом вопросе Синнер не разбирался, потому что сам никогда детей и не планировал, но не удивился бы, узнав, что так оно и есть. Это было очень похоже на людей и их эгоизм.       Незаметно выдохнув, Малек посмотрел на своего ребёнка. Он не мог назвать себя его отцом, потому что никогда не был рядом, а все важные моменты маленькой жизни провёл в изменённом сознании, в очередных операциях или во всём вместе взятом. Не мог назвать себя его другом, потому что Аний, несмотря на все разговоры, до сих пор ему не доверял. У Малека не получалось придумать для себя стоящую и, что самое главное, правдивую роль в жизни сына. Он просто иногда в ней был, а кем – сказать не мог.       Учитель? Проводник? Защитник? Малек готов принять на себя любое звание, но самого желанного – отец – пока недостоин.       Синнер улыбнулся с той самой теплотой, которая появлялась в нём сама собой только от вида Ания. Он рассказал сыну обо всём, как есть. Вышло на одном духу.

***

      Малек остановил машину напротив красной двери одного из двух длинных рядных домов, тянущихся до конца улицы, и громоздкий пикап Кассиэля почти перекрыл собой узкую дорогу. Не успел он заглушить мотор, как Аний стремительно отстегнул ремень безопасности, попутно бубня что-то себе под нос, и потянулся на заднее сиденье, чтобы взять свой рюкзак. Подцепив тот за лямку, мальчик без слов толкнул дверь, но, пока ёрзал, Синнер предусмотрительно заблокировал замки. Всё-таки он перевозил преступников – порой дети от них мало отличались. Особенно, если и те, и другие были обижены на представителей власти. Их гнев страшен, а поступки – безрассудны.       Аний ещё несколько раз подёргал дверь, после чего раздражённо ударил по ней ладошкой, выдохнул через нос и уставился в окно, выказывая полное игнорирование. Малек не смотрел ни в его сторону, ни в сторону второго этажа дома с красной дверью, где откинутая створка впускала в комнату свежий весенний воздух. Наверняка сейчас полупрозрачная занавеска колыхалась на ветру, иногда задевая раскидистую домашнюю пальму, а запах роз и лёгкого ладана от незажжённых свеч лениво расходился по всей светлой спальне.       Малек смотрел строго перед собой, на красный клён, росший на углу дома в соседском дворе, когда без эмоций проговорил:       – Это займёт неделю, может, чуть больше – но не думай, что я даю заднюю. Всё в силе. Когда я вернусь, мы поедем, как и планировали.       Аний прижал рюкзак ближе к себе.       – Враньё.       Вздохнув, Синнер сдался и посмотрел на сына.       – Аний…       – Ты говорил это на мой седьмой день рождения и на девятый. Говорил на Рождество, на каникулы в прошлом году, – не смотря на Малека, мальчик процедил сквозь зубы: – Это всё враньё.       Малек прикрыл веки, гася в себе желание выхватить из кобуры ствол и шмальнуть из него прямо в свой лживый рот, чтобы навсегда заткнуться. Этот порыв он стерпел, потому что ещё не настолько отчаялся для сования в глотку дула при собственном сыне, но вот насколько хватит его выдержки – это другой вопрос.       Это тупик, проигрыш – то самое дело, с которым Малек никогда не справится. Хотя по нему было всё: улики, свидетели, логическая цепь, сплетающая всех фигурантов воедино. Все чёртовы красные нити на пробковой доске вели в её центр, к главному злодею. Он всё ещё на свободе, потому что Малек смотрел на собственную фотографию.       Когда Синнер открыл глаза, выдуманная доска с его проёбами исчезла – остались только салон чужой машины, он и сын. Аний до сих пор на него не смотрел, беспокойно перебирал в руках лямку рюкзака. Ничего не говорил, но Малек всё слышал и так. Обида, недопонимание, боль. Отвращение.       Малек разблокировал машину, и Аний, с небольшой опаской, повернул на него голову. На Синнера уставились настороженные и внимательные сизые глаза, которые уже будто бы знали наперёд. Что Малек скажет, и что сказать никогда не сможет.       Ответив на чужой взгляд, Синнер грустно улыбнулся.       – Я не знаю, что такого сделал за жизнь, чтобы заслужить тебя.       Малек увидел, как холод в чужих глазах треснул и сменился робким непониманием, и, пока собственные слова, обжигающие своей искренностью, не подкрались к щекам, вышел из машины. Обойдя капот, он уже с привычной ухмылкой открыл для Ания дверь, и мальчик заторможенно вышел наружу, прижимая к себе портфель.       Малек открыл и низенькую калитку, ведущую к входной двери, но в собственный двор Аний заходить не торопился. Нахмурившись, Синнер толкнул решётчатую дверцу – та глухо ударилась об каменный забор и раскрылась нараспашку – и наклонил голову. Аний заметил на себе вопросительный взгляд отца и, помявшись, поджал губы.       На асфальт опустился рюкзак. Звякнула молния. Брови Малека расслабились – сам мужчина моргнул, непонимающе посмотрев на протянутый предмет.       – Это из радиоклуба, – пояснил Аний, неловко покрутив в руках старую магнитофонную кассету. – Мы ловили случайные станции, а миссис Хен учила нас записывать эфир. И я… Ну, в общем вот.       Аний резковато сунул в руки Малека кассету, будто хотел побыстрее от неё избавиться. Синнер же принял её с неосознанной бережностью и осмотрел со всех сторон.       Старая классика от Sony, с потёртой защитной коробочкой, и бело-оранжевым стикером на корпусе. Малек остановил взгляд на последнем, и его сердце сжалось. На разлинованном местечке жирным маркером было написано уверенное «Папе».       Осознав, что просто стоит и пялится на кассету, Синнер распрямился, но так, словно ему хлопнули по спине, и постучал костяшкой по коробочке.       – Так ты сделал для меня микстейп? – протянул Малек, пряча за язвительной ухмылкой искренний восторг. – А ты романтик. Родился бы на пятьдесят лет пораньше, заполучил бы любую девчонку, просто узнав её любимую группу.       – Я сделал его, потому что ты тащишься по всякому старью, – вяло бросил Аний. – Ну и потому, что ты тоже старый. Не удивлён, что ты оценил.       Синнер мягко рассмеялся.       – Ещё бы, – он отсалютовал кассетой и убрал её в карман кожанки. – Спасибо, красавчик. Обязательно ознакомлюсь с твоим выбором.       Смущённо фыркнув, Аний поднял рюкзак с асфальта.       – Там ничего такого, – пробубнил мальчик, закидывая лямку на плечо. – Почти все треки – полнейшая хрень.       Аний тут же прикусил язык и испуганно вскинулся на отца. Сверху его встретили выгнутая бровь и смеющиеся глаза – ничто из этого не намекало на то, что Малек злился или был недоволен его сквернословием. Напротив: мальчику показалось, что в папином взгляде проскочила непонятная печаль.       Не успел он воспринять её на свой счёт, как отец кратко прыснул и покачал головой.       – Иди сюда.       Вздрогнув, Аний оказался в крепких объятиях. Промедлил всего секунду и обнял Малека в ответ.       – Мне жаль, что так вышло, – тихо сказал Синнер, пригладив растрёпанную макушку. – Я тоже злюсь. Правда.       Ему бы очень хотелось добавить, что покончит со всем – и с работой, и с собственным дерьмом – как можно скорее, чтобы, наконец, свалить из этого города, но обещаний, в исполнении которых был не уверен, больше не давал. Аний ничего не ответил, лишь нехотя промычал. Малек сильнее зарылся в его волосы пятернёй и, тяжело вздохнув, перевёл взгляд на входную дверь. Закрытые жалюзи эркерного окна на первом этаже подозрительно шатались.       Почувствовав руками, что сын хочет отстраниться, Малек отпустил его первым.       – Давай, иди, – он ухмыльнулся. – И передавай маме, что подглядывать – нехорошо.       Аний непонимающе нахмурился и покосился себе за спину. Жалюзи уже успокоились, перестав выдавать недавнее присутствие свидетеля.       Попрощавшись, мальчик прошёл по каменной дорожке прямиком до красной двери. За ней он и скрылся, но Малек, проводивший его взглядом, не ушёл. Только когда услышал отголосок чужого разговора в коридоре, убрал руки в карманы и неторопливо развернулся к калитке.       – Малек.       Синнер не обернулся: лениво выцепив пачку, он сунул сигарету между зубов и вышел с чужого двора.       – Малек!       Щёлкнула зажигалка. Чужие туфли застучали по камню. Малек дошёл до машины и, медленно обернувшись, привалился к капоту.       Одри не переступила порог низких ворот – остановилась на границе своего участка и тротуара, будто продвинуться дальше было небезопасно. Она стояла в деловом костюме – наверняка совсем недавно проводила пациента – и прожигала расслабленного Синнера осуждающим взглядом.       – Ты мог бы позвонить, – наконец решилась на слова Одри.       Малек со вкусом затянулся и прищурил глаз от дыма.       – Знакомы? – он наклонил голову вбок. – Кажется, у меня нет твоего номера…       – Не смешно.       – Разве? По-моему, довольно забавно.       Одри тихо вздохнула, а Малек кисло усмехнулся, притягивая сигарету к губам.       – Я сотню раз просила тебя предупреждать меня, когда забираешь его со школы, – устало сказала Одри.       Умилительно-строгие изумрудные глаза Синнера не проняли, и он флегматично пожал плечом.       – Что с ним случится, когда он со мной?       Одри посмотрела на Малека с задумчивой мрачностью. Синнер это заметил и, дёрнув щекой, поспешил скрыть свою неудавшуюся ухмылку за новой затяжкой.       – Мне на это ответить?       Малек спохватился и медленно выдохнул дым в сторону.       – Пожалуй, нет. Твой ответ вряд ли придётся мне по вкусу – это спровоцирует ссору, в которую мы, конечно, ввяжемся. Ты останешься расстроенной моими словами, я – буду запоздало сожалеть о сказанном, – Малек прекратил очерчивать круги дотлевающей сигаретой и глянул на Одри с лёгкой полуулыбкой. – Кажется, через это мы уже проходили. Повторяться – моветон.       С подозрением глянув на бывшего супруга, Одри отрывисто кивнула и сделала шаг от ворот. Закрывая калитку, на прощание она сухо сказала:       – В следующий раз, пожалуйста, предупреди меня, что заберёшь Ания. Будь верен своим же словам.       – Он поедет в Грецию. Со школьной группой.       Одри, уже собравшаяся зайти обратно в дом, остановилась и обернулась на мужчину. Малек выбросил сигарету на проезжую часть и оторвался от капота.       – В Грецию? – Одри слегка нахмурилась. – Что ещё за поездка? О чём ты?       – Это вы уже обсудите между собой, – Синнер открыл дверь и, придерживая её, кинул через плечо: – Но меня ты услышала – он поедет. Деньги для комитета я переведу.       Сев за руль, Малек захлопнул дверь, оставляя за стеклом обескураженную Одри. Она ничего не кричала ему вслед, не требовала объясниться – молча пронаблюдала за тем, как громоздкая машина, в которой Синнера ни разу не видела, отъехала от её дома, и с весом недосказанности и старой обидой, отозвавшейся в груди, развернулась к крыльцу.

***

      Как и обещал, Малек пригнал машину Кассиэля на стоянку департамента, оставил ключи у дежурного констебля в приёмной, после чего поймал такси и уехал к себе на квартиру. Ко времени, когда он вставлял ключ в замок, уже успело стемнеть, но до конца смены оставалось пару часов. Подмечать подобное смысла не было – Фелония великодушно устроила ему выходные до даты начала операции, которые на самом деле были переводом на «удалёнку» – но мыслить рабочими мерками для Малека было более привычно.       Но только перешагнув порог своей квартиры, в которой повисли мрак и духота из-за окон, оставшихся закрытыми и занавешенными с самого утра, Синнер сбросил внутренний таймер. Дом означал конец смены, но работа не была окончена. Она даже не началась. Малек всё в таком же офисе, только без галдежа коллег, нескончаемых телефонных звонков и нервного постукивания карандаша по столу от Каса. Всё то же самое, только пусто и темно. И очень тихо.       Малек вслепую щёлкнул выключателем. Над порогом зажглась тусклая лампа, задевая своим светом и половину гостиной, совмещённой с кухней. Квартира была маленькой, но если составить график, сколько Синнер бывал в ней, а не торчал в участке или в ещё менее вдохновляющих местах, куда его закидывали операции под прикрытием, то в календаре можно было увидеть катастрофически мало закрашенных дат. В собственную спальню он заходил только чтобы переодеться – засиживаясь за делами, часто засыпал прямо на диване.       На ходу сняв куртку, Малек не глядя бросил одежду на диван, подошёл к окну и отдёрнул штору в сторону. Дышать с отворённой створкой стало гораздо приятнее, но вместе со свежим воздухом в комнату ворвались звуки города. Второй этаж, рядом дорога и бар по соседству. Вечер, пятница. Малек был бы не против присоединиться к всеобщей радости от окончания очередных рабочих будней, да, наконец, отметить своё возвращение с «поля» и скорый отъезд на другое, но именно последнее обстоятельство его останавливало.       У него две недели – четырнадцать дней на то, чтобы научиться жить как Аарон Мазе. Перенять его повадки, а перед этим – тщательнее их проработать; выбрать стиль речи, вплоть до произношения гласных; подучить биографию и куча чего ещё. Всё должно быть идеально, без «дыр» и противоречий – любая неосторожная фраза, лишнее слово могли сдать Синнера, навлечь на него подозрения и подорвать хрупкое доверие. Только один взгляд был на это способен. Нужно заняться и этим – переучиться смотреть на людей так, как на них смотрел Аарон.       В людях Мазе видит возможности – краткосрочной забавы, лучшей жизни и безбедной старости. В его зрачках отражаются фунты стерлингов – не человеческие черты, а информация, поступающая от чужих уст в его уши, просеивается через сито. В ковше остаётся только то, что можно использовать: в свою пользу, в пользу клиента или, напротив, во вред компании-конкурента.       Ведя дела с одним типом людей, Мазе нужно раболепствовать, поддакивать и соглашаться с каждым словом, с другим – серьёзно молчать и вести записи (по какой-то причине некоторые клиенты доверяют исполнителю больше, когда замечают в руках блокнот и ручку). А с третьей категорией следует быть весельчаком: шутить, иногда и над нанимателем, создавать вокруг атмосферу лёгкости и праздника, тем самым показывая, что победа уже на их стороне.       Кто-то ценил честность, кто-то – чуткость. А что бы оценил Ноа Андреассен?       Оторвавшись от окна, Малек развернулся к кофейному столу. По тому были раскиданы материалы по делу Андреассенов – всё, что ему дала Фелония в кабинете, и ещё то, что Синнер нашёл самостоятельно за время создания легенды.       По Ноа практически ничего: подавляющее большинство бумаг – грязь, в которой измарался Эвен. Даже для опыта Малека это было чересчур, и он внутренне – где-то очень глубоко, своей уставшей частью от всего, с чем имел дело – порадовался тому, что ему предстоит нянчиться с «покладистой» частью семьи. Конечно, Синнер этому не обманывался. Тишина – это всегда нехорошо. Поэтому он и открыл окно.       Под женский смех, раздавшийся снаружи, Малек сел на диван и пододвинул к себе первый лист, напрямую связанный с Ноа. Им оказалась история переводов со счёта, который и послужил причиной, почему вся эта груда бумаг теперь лежала перед Синнером. Его брови сразу свелись к переносице, когда он окинул взглядом единственную строчку банковских сведений. Та самая бронь. Это всё Малека напрягало: неожиданно оживший счёт был не чем иным, как грозовым предупреждением в полнейшей тишине. И снова она.       Почему после стольких лет игнорирования положения брата – а, по всей видимости, Ноа этим и занимался, поскольку ни разу, пока ещё было позволено, не пришёл навестить его новое место пребывания – счёт ожил? Поначалу Малек задавался другим вопросом: почему этот счёт вообще был действующим? Взявшись за эту несостыковку основательно, он потряс своего нового приятеля из ИТ-отдела, запросив полную историю: дату открытия счёта, внесения средств, кто и через что мог их на него положить.       С временными промежутками решилось всё быстро, а вместе с пролитием на них света Малек получил ответ на первоначальный вопрос: счёт не был арестован полицией после задержания Эвена, потому что тогда он ещё не существовал. Дата его открытия выпала на период, когда Андреассен уже отсиживал срок.       Первая мысль после этого знания, которая пришла Малеку в голову, была практически сразу им забракована. Как доморощенный детектив или салага-новобранец, он сопоставил побег Эвена и возникновение счёта, но это был бред. Даже если бы тот открыл его дистанционно – а это более вероятно, ведь в южной части Великобритании филиалов этого банка не было, а продвинуться на север за пять часов на воле он сумел бы, разве что, до Оксфорда без учёта «великого возвращения» – документы Андреассена засветились бы в системе. Но этого не случилось, хотя и банк, и полиция, и все, кто мог, подтвердили, что данные верны. Они его, Эвена. Так какого чёрта?       Хорошо, подумал тогда Малек, и подошёл к проблеме с другого угла. Деньги. Откуда они? Ладно: у таких, как Эвен, по всей стране существовала куча мест, где хранились средства на «чёрный день». Для него тот, очевидно, наступил, и он отправился в ближайшую точку, чтобы их забрать. По пути связался с кем-то из своих людей и передал деньги. В это можно было даже поверить, но… Зачем так делать?       Какой идиот, при наличке – между прочим, полмиллиона фунтов – не скроется на любом из существующих средств передвижения? Сделай Эвен так, от него бы не осталось и следа – за ним бы всё подтёрли разноцветные бумажки. Но он этого не сделал – он вернулся назад, в тюрьму, где после побега его перевели в одиночку, отбывать срок уже там до конца своих дней, и приставили ужесточённое наблюдение. Никаких контактов, никаких посетителей, и всё ради пяти часов свободы? Малеку было трудно в это поверить.       Наткнувшись на очередной тупик, детектив стал искать ответы в жертве – убитом, из-за которого Эвен и попался, – но наткнулся лишь на очередные странности. Это был обычный клерк с лишним весом и близорукостью, о чём свидетельствовали его очки с вогнутыми линзами. Единственный сомнительный факт в его биографии – время от времени пользовался услугами эскорт-агентств, но то было легальным. Эвен с проституцией дел не имел, а значит, и прямых связей с жертвой.       Остались жена, четырнадцатилетняя дочь, которой уже исполнилось двадцать, в ногах сидел бородатый бордер-терьер – семейное фото Остина Гарфилда Малек держал в руках прямо сейчас, вглядываясь в рыхлое лицо мужчины и стараясь найти в его неловкой улыбке ответы. Однако Остин молчал и замолчал навсегда – Синнер отложил фотографию и взялся за другую, снятую уже на месте преступления.       Гарфилд лежал на полу собственного офиса в лужи крови, которая тоже принадлежала ему, и сверкал дыркой в глазу – выстрел пришёлся чётко по нему. В момент его совершения очки были на нём, а уже после их левая часть – та, что избежала пули, – уныло свисала с уха, держась на единственной дужке. Разбитое стекло смешалось с кровью и мозгами, но наверняка лежало где-то рядышком. В отчёте судмедэксперта и заключении коронера прописано, что пули в черепе обнаружено не было. Эвен извлёк её, но это ему не помогло.       – Чем же ты так расстроил Большого Брата?..       Не открывая глаз от фотографии, Синнер потянулся рукой к карману своей кожанки, лежавшей рядом, но просчитался. Та упала, звонко шлёпнувшись на пол.       Малек выругался, отложил фото и нагнулся, чтобы поднять куртку. Быстро подхватив её за ворот, он остановился: на полу осталась лежать выпавшая из кармана кассета. Малек провёл по лицу ладонью и шумно выдохнул. Сердце вновь стянуло стонущей тоской.       Бережно подняв кассету, Синнер, словно раскаиваясь, пригладил коробочку большим пальцем и положил её на стол. Среди фото остывшего трупа и кучи бумаг-отпечатков чужих преступлений кассета, подписанная «Папе», смотрелась дико. В этом была вся жизнь Синнера. Малек малодушно отвёл взгляд от вещицы и, наконец, вызволил из кармана сигареты.       По комнате стал стремительно распространяться дым, а Синнер вновь взялся за материалы. Его глаз упал на «Ноа Андреассен», несколько раз обведённое чёрной ручкой. Он уже и не помнил, в каком порыве это сделал.       Ноа. Ноа. Ноа. Копаясь в чужом грязном белье, Малек уже начал думать, что этого человека попросту не существовало: ну не могло быть такого, чтобы совсем не осталось следов. Ни личной жизни, ни адреса – тот, который был указан в документах, был уже неактуален лет двенадцать, что для тридцатидвухлетнего мужчины было довольно странно. Синнер всё проверил.       Ноа не засветился даже с Эвеном – не будь в судебном постановлении прописано, что они братья, никто бы этого не выяснил. Единственное, что могло сдать их связь, это фото. Братья были похожи – слишком похожи, посчитал Синнер, когда впервые увидел дело Андреассена. Но взявшись за разработку легенды основательнее, Малек устал вглядываться в черты человека, выглядевшие «пиксельными» из-за плохой печати, и нашёл оригинал в базе.       Затянувшись, Синнер зажал сигарету между зубов и к фотографии Эвена Андреассена положил фотографию Ноа.       Один – в тюремной робе, другой – в обыкновенной гражданской одежде. Цветное фото для полицейского архива и NCA и чёрно-белое – для водительских прав. Одинаковые выбеленные волосы, до сих пор сохранявшие на себе белоснежность Скандинавии, и холодные глаза.       Нет, что-то не так. Глаза.       Малек всмотрелся внимательнее. Он медленно выпустил дым.       Преступник, за плечами которого десятилетие наркоторговли, включая международные поставки, смотрел на Малека с вызовом. Его не заботила неволя – даже в цветастой мешковатой робе и с синяками под глазами он выглядел как человек, знающий, что у него всё впереди. Этому замечанию Синнер не мог кисло не усмехнуться: кратко затянувшись, он вытащил сигарету изо рта и стряхнул пепел в пустое блюдце, где дня четыре назад лежал его сэндвич с безглютеновом хлебом. Но как только перевёл взгляд на второго брата, для сравнения, его ухмылка медленно погасла.       Иногда бывало такое, что смотришь человеку в глаза, а в них – вся его жизнь: страхи, надежда, любовь. По глазам можно было понять, насколько человек счастлив и подавлен, чем дышит и от чего задыхается. По глазам Ноа Андреассена сказать о чём-то было невозможно. Это был мёртвый взгляд. За ним скрывалась абсолютно пустая оболочка.       Когда Ноа смотрел в камеру, он не был задумчив – это не взгляд человека, который «зазевался», скорее, напротив. Ноа осознавал перед собой всё кристально ясно, контролировал – подобное тоже можно было считать с человека, в основном по его позе, но формат стандартной фотографии водительских прав предоставлял возможность судить только по анфасу. И Синнер судил, по крайней мере, пытался это делать.       Несмотря на то, что он отметил «контроль» Ноа, чужие острые черты были расслаблены. Мужчина с фото не был напряжён, он был просто уверен и, в то же время, к своему состоянию равнодушен.       «Бездушный», – пронеслось в мыслях Малека, и он вздрогнул. Но не от собственного комментария – засмотревшись на фото, Синнер не заметил, как сигарета в его руке дотлела и уколола угольком пальцы.       Раздражённо потушив её в блюдце, Малек стряхнул с пальцев лишний пепел и взялся за фотографию двумя руками. Он принялся на неё смотреть, отвечая на взгляд незнакомца. Не пытался влезть ему в голову – всё равно бы не вышло, – не изучал. Просто смотрел. С каждой пройденной секундой Малеку начинало казаться, что его изучают в ответ.       Последняя мысль обожгла Малека сильнее сигареты, и он, сморгнув, отложил фото обратно на стол. Оно оказалось в опасной близости с кассетой Ания, и Синнер быстро отложил его подальше. А потом повернул его белой стороной и закурил снова.       Малек вздохнул, и из его ноздрей вышел сизый дым. Он продолжал буравить взглядом белый лист, но сквозь него упрямо проступали чужие черты. Глаза. Они выдавали даже мёртвых.       В единственном глазу Остина, залитом кровью, отражался ужас, в глазах Эвена пылал огонь. В глазах Ноа не отражалось ничего.

***

      – Паспорт. Водительские права. Карта – завели специально для тебя, чтобы отслеживать перемещения, если маячок накроется. Схему помнишь: связь отрубилась – оплати покупку от двадцати фунтов, не можешь связаться сам по какой-то причине – от пятидесяти.       Принимая вещь за вещью, Малек кратко кивнул.       – Если я на грани жизни и смерти – трачу сотню в баре, – он кисло усмехнулся. – Помню-помню.       Кассиэль глянул на напарника из-под тяжёлых бровей и настойчиво продвинул карту по столу.       – Не проеби. Я серьёзно. Во всём Корнуолльском побережье сейчас перебои со связью – накрылась линия электропередач из-за недавнего шторма, и пострадали сотовые вышки. Неизвестно сколько времени уйдёт на восстановление. Будь предельно внимателен.       Малек закатил глаза и сунул банковскую карту в новенький портмоне.       – Хорошо, пап. Я свободен?       Кас мотнул головой.       – Ещё нет.       Он опёрся ладонью на опустевший стол и хмуро оглядел Синнера, стоявшего перед ним при полном параде. В костюме нового человека.       Малек пытался вести себя как обычно, но для Каса, его напарника, с которым тот проводил большую часть времени, когда был собой, чужая собранность не осталась без внимания. Это как сдирать новую наклейку: она села намертво, отдирать её рискованно и жалко – вот и Малек лишний раз не хотел выходить из образа и реагировал на слова Кассиэля с гораздо меньшей саркастичностью, чем мог бы. Тем более, к его нынешнему наряду, который Кас прозвал про себя «пижонским», обыденное поведение совсем не подходило. Таким напарника мужчина ещё не видел.       Малек был одет в бледно-бордовую рубашку, чьи верхние пуговицы были вызывающе расстёгнуты, а ворот – небрежно смят под воротником длинного чёрного пальто. Отутюженные брюки свободного кроя смотрели строгими стрелками ровно вперёд, наверняка насмехаясь над тупыми носами кожаных мюлей.       Даже причёска изменилась: небрежность исчезла, а на замену пришла идеальная укладка к затылку, открывшая скучающие глаза. В руках Синнер держал дорожный саквояж, тоже из кожи, а в его сосредоточенном взгляде проскользнуло непонимание от чужого изучения.       – Редфилд?       – Всё схвачено.       Синнер выгнул бровь.       – Не понял.       – Помни об этом, – Кас его прервал. – Без необходимости не лезь, ни в чём не подозревай. Просто слежка. На расстоянии. Если потребуется вмешательство, жди подкрепления – ближайшие опера осядут в пригороде Ньюквея в день заезда Андреассена. Не в поле зрения, но достаточно, чтобы быстро среагировать – свяжешься с ними через меня. Ещё...       Малек поднял ладонь, после чего Кас нахмурился, но заткнулся. Синнер сопроводил его действие усталым вздохом и перекинул ручку саквояжа с одной руки в другую. Он сердито посмотрел на мужчину – от этого взгляда Кассиэль видимо напрягся.       – Ты что, – с опасным спокойствием проговорил Малек, – передумал насчёт женитьбы? А если нет, то скажи, какого хрена опекаешь меня как суетливая жёнушка, будто я загуляю и потеряю дорогу домой?       Сведённые брови Кассиэля сопроводила ядовитая ухмылка, зреющая на губах Синнера.       – Вылет через два часа. Уёбывай, – буркнул Кас, отходя от стола. – Но перед уходом зайди к инспектору. Она тебя ждёт.       Издеваясь, Малек широко улыбнулся, но, когда напарник, вяло отсалютовав ему двумя пальцами, вышел из аквариума, улыбка исчезла с его лица. Синнер остался в прозрачной комнате один.       За стеклом велась обычная полицейская рутина, кто-то спорил, кто-то – насупившись, стучал по клавиатуре, корпя над новым отчётом. На секунду Малек позволил себе прикрыть веки, вслушиваясь в тишину. Она ему до сих пор не нравилась. Ему. А Аарону? Аарон её ненавидел.       – Что ж, – сказал он себе под нос, выдыхая. – Ладно.       Подбросив в руке саквояж, Синнер толкнул прозрачную дверь и через минуту скрылся в соседней, ведущей в кабинет Фелонии. Зашёл без стука – какая разница, ведь его уже ждали.       Через полчаса Малек двигался по направлению к аэропорту, через полтора – садился в самолёт. Разговор с начальницей вышел сухим и гораздо больше понравился Синнеру, нежели болтовня Кассиэля. Неуместное опекунство раздражало каждого, что уж говорить о тех, кто в нём не нуждался.       Заняв место в проходе, Малек откинулся на спинку кресла и попытался отгородиться от суеты, развернувшейся в салоне из-за заходящих на посадку пассажиров. Однако задуманного исполнить не удалось – довольно скоро над ним нависла чья-то тень.       – Прошу прощения. Можно?       В проходе стоял запыхавшийся парень, прижимавший к себе чехол от ноутбука. Он то и дело оборачивался и сыпал извинениями перед людьми, которые не могли продвинуться дальше.       Из-за того, что его потревожили, Синнер нахмурился, но, приглядевшись к парнишке внимательнее, разгладил лицо. Идеальный тренировочный манекен.       Малек тут же расплылся в обезоруживающей улыбке и поднялся с места.       – Конечно! – бодро сказал он, уступая пространство. – Что за вопросы? Это же ваше место.       Быстро и смущённо поблагодарив мужчину, парень протиснулся к окну и, облегчённо выдохнув, сел в кресло. Синнер же медленно снял пальто, поправил смятый ворот рубашки, а после не спеша занял своё место. Он аккуратно свернул верхнюю одежду и уложил на свободное кресло – между ним и парнем. В момент, когда делал это, Малек спохватился и хлопнул глазами.       – Не против? – обратился он к соседу.       Парень моргнул следом и оторвал взгляд от чехла, покоившегося на коленях. Он собирался его расстегнуть, но вопрос Малека его затормозил.       Обратив внимание на соседнее кресло, парень улыбнулся и помотал головой.       – Нет. Нет, конечно, кладите! Если сюда никто не сядет.       Ложно обрадованный успехом Синнер быстро свалил своё пальто на свободное место.       – Не сядет, – с ухмылкой кивнул он. – Я проверил.       Парень отразил его кивок, но в этот раз его улыбка выглядела натянутой. Малек же проводил чужие руки, всё-таки взявшиеся за замок, пристальным взглядом, а потом изобразил незаинтересованность. Но краем глаза продолжил наблюдать за действиями соседа.       Когда ноутбук был вызволен из чехла, а на зажёгшемся экране появилось приложение для редактуры кода, Синнер продолжил так, словно диалог и не прекращался:       – В это время года таким маршрутом мало кто летает. Хотя после последнего прогноза погоды я не удивлён… Слышали, да? – Малек повернул голову к парню. – В Корнуолле недавно прошёлся шторм.       Парень поднял голову от экрана и с готовностью кивнул.       – Да, это ужасно… Надеюсь, пострадавших нет.       Не дослушивая до конца, Малек прыснул.       – Ага, просто катастрофа. Электричество отключили во всей западной части. Чёрт, надеюсь, в месте, где я остановился, хотя бы есть генераторы или что-то типа того.       – В Корнуолле много курортных городов. Уверен, что там готовы к таким ситуациям.       – Вот и мне так хочется думать. Здра-а-ствуйте, – Синнер отвлёкся на проходившую мимо стюардессу, проверяющую багажные отделения, и расплылся в улыбке. Та вежливо улыбнулась ему в ответ, и он резко вернулся к разговору. – У меня, понимаете, отпуск нарисовался. Впервые за долгое время. Разгромная вышла сделочка. Решил себя побаловать, а тут новости об этом катаклизме…       Пальцы парня то тянулись к клавиатуре, то, когда он отвлекался на чужие слова, останавливались. Малек даже услышал тихий вздох и внутренне усмехнулся.       – Надеюсь, что всё обойдется, и вы хорошо отдохнёте, – миролюбиво сказал парень.       Вернуться к ноутбуку Малек ему так и не дал: устроив локоть на подлокотнике, он подпёр подбородок кулаком.       – А что насчёт вас? Вы в отпуск или, – он кивнул на ноутбук, – по работе?       Отследив чужой кивок, парень взялся за крышку и медленно закрыл ноутбук. На нём же он упокоил свои руки, сцепив между собой пальцы сильнее требуемого.       – К родителям. У отца юбилей.       Синнер тут же забыл о своей позе и взмахнул рукой.       – О, это чудесно! Семья – это важно, – он прищёлкнул языком и мимоходом оглядел салон. Посадка завершилась, скоро объявят взлёт. Нужно было ускоряться. – Но как по мне, работа куда важнее – в отличие от голодных ртов, она кормит. Да и не только. Вы, кстати, чем занимаетесь?       От внезапного расспроса по лицу парня пробежало смятение, а от его скованной позы веяло дискомфортом. Ну ещё бы, подумал Синнер, он и сам бы захотел от себя отсесть. Его жертве ещё повезло – лететь чуть больше полтора часа.       – Я программист, – кратко ответил сосед.       Малек просиял.       – Я так и понял! У вас с собой ноутбук и всё такое. Работаете даже в свободное время, ха?       – Я фрилансер.       – Как и я! – Синнер шлёпнул себя по колену, подавшись корпусом ближе к парню. Тот, в свою очередь, вжался в стенку самолёта ещё сильнее. – Так гораздо лучше, согласитесь? Ни от кого не зависишь и просто делаешь свою работу. Сам себе хозяин.       – Да, это… это и правда удобно.       На время, пока стюардессы проводили инструктаж по технике безопасности, попутчики замолчали. Малек дал парню передышку и был готов поклясться, что тот выдохнул с повторным облегчением. Однако когда самолёт стал отъезжать от места посадки, Синнер вновь к нему обратился.       – Как, говорите, ваше имя?       Вернувшийся к работе парень перевёл взгляд на Малека. В том можно было заметить уже явственную мольбу о том, чтобы сосед, наконец, от него отъебался.       – Я не говорил.       Синнер невинно улыбнулся.       – Тем более.       Рассмотрев на чужом лице ожидание, парень вздохнул и нехотя бросил:       – Сэм.       – Сэ-э-эм, – протянул Малек, хищно прищурившись. – Что ж, Сэм, приятно познакомиться.       Синнер протянул руку потерянному парнишке.       – Моё имя – Аарон Мазе.