Сегодня я не вернусь домой

      Этой ночью Синнер не сомкнул глаз: прислушивался к каждому скрипу старого здания и отслеживал в каждую тень, которая начинала казаться живой. Чем дольше Малек всматривался в темноту, тем сильнее она рябила и меняла форму – он тут же смаргивал с глаз эти помехи, и всё возвращалось в норму. Со второй половины ночи Синнер перестал терпеть тишину и открыл все окна, которые только были в номере, настежь – внутрь стали проникать звуки океана, лениво лобызавшего скалы.       Также сну совсем не способствовал факт того, что где-то над ним, на четвёртом этаже, была цель операции. Как ни пытался понять, почему Ноа прибыл поздним вечером, почти на сутки раньше, Малек не находил ответов – у него катастрофически мало информации. Без выхода во внешний мир он оказался изолирован от возможности взвешивать факты и на их основе выстраивать логические цепочки. Синнер был сам по себе, мог полагаться только на себя – впрочем, как и на любой другой операции. Вот только одно существенное различие всё усложняло: Малек не мог себе довериться, больше нет. С ним что-то происходило.       Всю ночь Синнер то и дело дотрагивался до носа, как только чувствовал хоть что-то потустороннее, и каждый раз его руки оставались чисты. Виски приглушил его головные боли, но, когда стал выветриваться, тревога вернулась. Малек терпел и дожидался утра, а когда у левого уха раздалась телефонная трель, – распахнул глаза и подорвался с кровати. На нежно-бежевые стены спальни уже падали косые рассветные лучи. И как ему это удавалось?       Опустив стопы на мягкий ковролин, Малек свесил ноги с кровати и, игнорируя трезвонящий телефон, протёр глаза. Внутри у него будто что-то сдохло, и это ощущение подкреплял мерзкий кислый привкус во рту. Выдохнув сквозь сжатые зубы, Синнер снял трубку.       – Да.       С того конца раздался уже знакомый мягкий, но с каждым разом всё больше напоминавший Синнеру бездушного робота женский голос:       – Доброе утро, мистер Мазе. Вам поступил звонок.       – Соединяйте.       Снова мелодия ожидания, заряжающая на оптимистичный настрой, но всё, что Малек сейчас хотел, – выдернуть ёбаный провод, чтобы она заткнулась. Это желание усилилось, когда с ходу на него обрушился яростный нагоняй от Каса.       – Какого хрена, Синнер?! Ты, блять, совсем ахуел? Почему с тобой невозможно связаться?       Поморщившись, Малек слегка отстранил трубку от уха и кинул взгляд на электронный циферблат.       – Полседьмого, Редфилд, – хрипло пробубнил он. – Ты что, ночуешь в участке? Найди подружку…       Но Кас его не слышал, продолжая возмущаться уже сам с собой:       – Я звоню в отель, уже как конченый идиот – тебе хоть известно, что такое «под прикрытием», м? Каждый звонок привлекает к тебе лишнее внимание! Но что мне остаётся, если ты без предупреждения исчезаешь? Мы же договорились – за пятнадцать минут до окончания смены!       – Редфилд.       Кассиэль резко смолкнул и, шумно вздохнув, огрызнулся:       – Ну что?       – Доброе утро.       На губах Малека сама собой появилась некрепкая ухмылка. Кассиэль многозначительно промолчал, но долго это не продлилось.       – Докладывай, – холодно потребовал он. – Куда ты вчера исчез?       Вспоминая библиотеку и то, что в ней произошло, Синнер взялся за переносицу.       – Прости, кажется, я и правда загулял.       – Ты… что?! – скрип чужих зубов ощущался даже через расстояние. Кас приглушённо выругался. – Ты пил?       Синнер с горечью усмехнулся.       – Не в том смысле, – он распрямился и повёл затёкшей шеей. – Я ездил поднимать архивы. Искать… Лею. Но забудь – как и ожидалось, это был ложный след.       На другом конце провода вновь раздались ругательства.       – Забыть? Забыть, Синнер? – бросил Кас с желчью. – То есть то время, что я трачу на выполнение твоих импульсивных поручений, хотя должен подготавливать материалы для повторного допроса Пирсона, мне просто выбросить в мусорку?       Малек заинтересованно склонил голову.       – Пирсона? А что с этим придурком?       – Самооговор. Это неважно, Малек! – прикрикнул Кас. – Тебе не об этом нужно думать.       Из распахнутых окон повеяло прохладой. За отелем кто-то разговаривал, но ветерок донёс до Малека только голоса. Вчерашний вечер в вестибюле тут же возник в его голове.       – Он приехал.       Кас непонимающе переспросил:       – Приехал кто?       – Тот, о ком мне нужно думать, – потерев переносицу, Синнер мрачно прищёлкнул языком. – Он приехал около полуночи. Так что можно считать, что первый контакт был установлен.       – Почему так рано? – удивился напарник.       В этом Малек и сам пытался разобраться. Вместо ответа он задал свой вопрос:       – Что по счёту? Есть изменения?       – Судя по вчерашним отчётам айтишников, счёт по-прежнему простаивает, – отрапортовал Кассиэль. Когда речь зашла об операции, он заметно успокоился и стал звучать привычно отстранённо. – Бронь так и висит последним списанием.       Синнер кивнул в пустоту.       – Мне это не нравится, – признался он. – Всё это плохо выглядит.       Редфилд затих и после неуверенно спросил:       – Ловушка?       Малек вяло промычал.       – Но зачем? – Кас понизил голос. – Какой в этом смысл?       Эта версия в участке официально не обсуждалась – не поднималась ни в кабинете инспектора, ни в аквариуме перед всеми чинами. Однако спешка, настойчивость на проведении операции свыше, отсутствие каких-либо сведений из тюрьмы и странное поведение Фелонии наталкивали Малека лишь на одну мысль. Всё это дело – троянский конь, а он в нём – каркас для привлечения внимания.       Пусть Давид, наивная душа закона и веры в справедливость, говорил, что подозрения и обвинения были не предусмотрены, в таких делах всегда оставалось свободное местечко для обратного манёвра. Малек и был этим местом, на которое Ноа должен был клюнуть, если вся эта тишина являлась лишь ширмой.       С ним не были честны неспроста – Синнер должен был оставаться в неведении, чтобы при случае всё сработало как надо. Он – пушечное мясо, которое хищник схватит, а его – поймают с ним в зубах. Все риски были просчитаны.       Пришёл ли Малек к этому сразу? Не совсем. Он до последнего гнал от себя эту мысль, но чем дольше копался в прошлом братьев, в одной стороне натыкаясь на кроличью нору, а в другой – на мёрзлую землю, тем сложнее давался самообман. Выбор Фелонии пал на него не потому, что он – хороший спец и «психолог», а потому что сильно заебавшийся и нестабильный. Вероятность того, что Ноа его вычислит, существенно возрастала.       Теперь всё это виделось для Малека таким очевидным, но он не мог даже злиться. Ему было подозрительно похуй. На фоне того, чему свидетелем стал только за последние сутки, братья, замышлявшие побег из тюрьмы, выглядели просто смешно.       Конечно, саботировать операцию Синнер не станет – пусть он и не самый «чистый» коп, но подставлять своих не в его принципах. Может, Малек бы решился на это, не будь в деле Каса – впутывать в это напарника совсем не хотелось. Он отыграет свою часть, помашет платочком, когда Ноа в наручниках погрузят в полицейскую тачку, и, наконец, поедет в отпуск с сыном. Вот, что имело значение. Это единственно правильный путь.       – Абсолютно никакого, – глухо отозвался Малек, зачёсывая волосы назад. Он снова посмотрел на время – завтрак уже начался, а ему ещё предстояло занять стол, с которого будет открываться хороший обзор на весь зал. Но сначала в душ, это без вариантов. – Извини. Снова облажался. Сегодня буду вовремя.       Опешив от такого очевидного соскока с темы, Кассиэль напрягся.       – Синнер?       – Мазе, – мягко поправил его Малек со слабой ухмылкой. – Мне пора. До связи.       – Стой! – на время Кассиэль пропал, оставляя Синнера слушать неразборчивый шелест бумаг. – Вчера я всё-таки получил данные от полиции Ньюквея. По твоему запросу нашлось одно совпадение. Лея Макдафф, тридцать один год. Есть адреса проживания и места работы.       Малек, уже готовый повесить трубку, замер на кровати.       – Она… – несмело начал он. – Она жива?       – Ну, судя по всему да, – просто ответил Кас.       Прикрыв рот ладонью, Синнер выдохнул. Девушка, чьи последние и самые страшные часы наблюдал, была жива. Но тогда что он видел?       Ему не стоило отвлекаться на это – лучше вовсе об этом забыть и больше никогда не вспоминать, как самый неприятный кошмар детства, – но в каждой тени, бегавшей по потолку сегодняшней ночью, Синнер видел чёрные волосы, а в скрипах и хлопаньях дверей соседних номеров – крик матери, чей ребёнок умирал на её глазах.       Это никак не повлияет на основную цель. Малек просто убедится.       – Диктуй адреса.

***

      Завтрак в отеле начинался в шесть утра и длился до половины одиннадцатого. Синнер, как последний идиот, просидел в столовой всё это время, но Ноа так и не появился. Не мог же тот припереться на завтрак ровно в шесть?       В окружении трёх чашек американо, Малек сидел, глубокомысленно смотрел в окно, боковым зрением наблюдая за движением, но единственными, кто вокруг него шевелился, были снующие по столовой официанты, забиравшие посуду с опустевших столов. Все гости уже отзавтракали, разошлись по своим дальнейшим праздным делам, а Малек всё сидел.       Когда факт того, что на завтраке Ноа уже точно не появится, стал очевидным, Синнер захлопнул блокнот, который взял с собой чтобы фиксировать все наблюдения, перед этим поставив жирный прочерк напротив записи «18 апреля, 10:26. «Мыс», Столовая». Последними перед глазами мелькнули записанные адреса, но Малек их проигнорировал. Пока где-то в отеле ошивалась его цель, он останется в нём. Что будет дальше – посмотрит по ситуации.       Помимо очевидных мест для посещения, в «Мысе» были спа, два бассейна – один крытый, располагавшийся на цокольном этаже, там же, где была и релакс-зона, а также открытый, с подогревом, – тренажёрный зал и акваклуб. Это ещё не говоря о приотельной зоне: за парковкой простиралось огромное поле для гольфа, а в сторону пляжа – прогулочная тропа до края самого мыса, в честь которого и прозвали отель. В общем, у Малека был целый список, где Ноа мог проводить своё бесценное время. Он решил пройтись по всем.       С первыми двумя выделенными местами Синнер покончил быстро: тренажёрный зал и спа пустовали – в последнем не было даже администратора, и он быстренько заглянул в журнал, не увидел в колонке брони знакомой фамилии и ушёл. Что собой представлял акваклуб, Малек вообще не понял и решил его проигнорировать – это всё равно слабый вариант. После он прошёлся по этажам, дошёл до последнего, постоял, послушал и спустился обратно в вестибюль. Чтобы больше не светиться в коридорах, Малек вышел на улицу.       Достигнув конца парковки, можно было пройти к открытому бассейну – Синнер так и сделал. Заходить дальше не стал –  и так разглядел через панорамные окна, что в воде, громко смеясь, плавали женщины. Оставался только мыс. Убрав руки в карманы пальто, Малек спустился по ступеням, выводившим прямо на дорогу к скалам.       Тропа к мысу пролегала через зелёные холмы и вымытые солёной водой камни. В низине скромно плескался океан, на котором близившееся к зениту солнце оставляло свою полосу – словно указатель, она пыталась направить гуляющих на какое-то место на берегу.       На самом краю, на возвышенности, виднелась низенькая белая башенка, которую уже обступили туристы. Дети силились залезть прямо на её крышу, заступая на скамейку и помогая друг дружке, а их родители, уставившиеся в камеры, упрямо не замечали их проделок.       Мимо Малека пробежал золотой ретривер, чьи уши радостно подпрыгивали в такт его беззаботному бегу. Он проводил того взглядом, и из-за его плеча вышли хозяева пса. Место пользовалось спросом, тянуло людей, как магнитом, но, видимо, не Ноа. Синнером он до сих пор не был замечен.       Добравшись до вершины мыса – белой беседки, облюбованной детворой, как ядовитый плющ, – Малек остановился. Отсюда было видно весь берег: и отель, и широкий Фистрал, и сам город. Всё как на ладони.       Чужие громкие разговоры, ведущиеся на разных языках, и слепящее солнце, отвлекало от созерцания – Синнер отошёл от людей подальше, спускаясь ниже. В тени башни притаилась одинокая скамейка, стоявшая на склоне и повёрнутая к океану. Малек присел на неё, достал из-за пазухи блокнот и ко всем проверенным местам внёс ещё одну запись. «11:05. Мыс».       Поставив очередную черту, Синнер уложил на колено блокнот и устремил взгляд в сторону отеля. В окружении ярко-зелёных лугов он выглядел как кукольный домик. В спину подул ветер – Малек отложил дневник и поднял ворот пальто. И тогда его взгляд сам собой упал на скалы. Словно вулканические отложения, чёрные камни тянулись с берега в воду пологим склоном. На одном из таких, обняв колени, сидел Ноа.       Он сидел там, в одиночестве, окружённый острыми скалами, как выброшенный океаном моряк. Или маленький принц. Если они служили ему убежищем от посторонних взглядов, то это было неудачным местом – Малек его заметил. Ноа сдали его белые волосы: они светились на солнце, как маяк, силившийся привлечь внимание проходящих мимо судов. Их подхватывал ветер – то и дело мужчина заправлял пряди обратно за уши, но те почти сразу выбивались. Но это, казалось, его совсем не раздражало – он не отвлекался от созерцания воды.       Ноа всматривался прямо в горизонт, будто видел что-то недоступное чужому взгляду. Синнер даже заинтересовался, на что можно так пристально смотреть, и тоже повернул голову в сторону океана. Ничего, только бесконечная вода. Он снова посмотрел на Ноа.       Всё ещё слишком далеко, чтобы разглядеть чужие черты – Малек видел лишь его фигуру. Ноа казался расслабленным, но даже в такой позе его спина оставалась идеально ровной. Синнер не заметил за собой, как и сам распрямился и слегка вытянул шею, словно хотел увидеть больше. Но ему по-прежнему были доступны лишь белые волны волос, подхватываемые ветром. Вместо песка и острых камней, они целовали чужие щёки.       Малек заставил себя оторваться от затянувшегося и, самое главное, бессмысленного изучения. Что он мог сделать? Ноа просто сидел. Можно ли было счесть это за что-то подозрительное? Едва ли. Однако к блокноту Синнер всё же вернулся и, щёлкнув ручкой, под записью с прочерком оставил новую заметку.       «11:09. Мыс. – Сидел на камнях и пялился на океан».       На разлинованный лист упала красная клякса. Моргнув, Малек нахмурился и, не веря своим глазам, неуверенно поднёс руку к носу. Нет. Только не снова.       Зажав нос ладонью, Синнер поднял взгляд с пятна крови на океан и тут же вскочил с места. Блокнот упал с его колен на землю, и сразу, резко, без всякого вестника беды поднялся ветер. Его дикие порывы сбивали с ног, в момент нагнав на чистое небо тучи. Беспросветный серый пласт навис над мысом и, неумолимо двигаясь к городу, становился всё чернее и чернее. В океане, куда до этого светила солнечная полоса, поднялись волны – огромные, свыше пяти метров. Своей тяжестью они неумолимо приближались к пляжу и скалам. К месту, где сейчас сидел Ноа.       Стараясь удержаться на ногах от буйства ветра, Малек нашёл мужчину взглядом. Всё спокойствие исчезло с позы Ноа – он поднялся на ноги и теперь смотрел на океан с ужасом. Длинные волосы прекратили безобидную игру, забившись в истерике, спутываясь и создавая на чужой голове тайфун. Точно такой же, какой сейчас зарождался в воде. Тучи смертоносной воронкой обрушивались в океан, словно намереваясь осушить его до дна.       Синнер прирос к земле, и ветер трепал его тело, как хиленькую осину. Кровь из носа текла уже по подбородку, но он не мог пошевелиться, чтобы её стереть. Он не мог отвести взгляда от Ноа, а Ноа, застыв среди чёрных скал, смотрел в небо. Прямо на него надвигался смерч. Они оба это видели.       Малек открыл рот. Что? Что он хотел сделать? Крикнуть? Позвать его? Даже если и так, голос совсем пропал. Он не мог ни закричать, ни вдохнуть. Шквалистый ветер, поднявший с земли песок и клочья вырванных кустов, перестал ощущаться. Малека парализовала паника.       По щеке что-то стекло. Начался дождь? Ветер сдул его кровь или прибил брызги? Волны стали просто гигантскими, и только их вес отсрочивал чужую гибель. Синнеру было невыносимо бездействовать, но внутри крики просились наружу.       Когда гудящий смерч подобрался к берегу совсем близко, от бессилия Малек закрыл глаза, явственнее ощутив веками постороннюю влагу.       «Беги. Господи, просто беги. Уходи оттуда!».       Собственные отчаянные мысли, как завершающий аккорд, всё прекратили, но этого Малек сразу не понял. Он продолжил стоять с закрытыми глазами, и только когда тело перестало дрожать от пронизывающего ветра, осмелился приоткрыть веки. Его взгляд встретили полнейшая безмятежность берега и тихая вода. Потом появились звуки: за спиной раздался детский смех.       Ноги сами усадили Синнера обратно на скамью. С тихим стоном он уронил гудящую голову на ладонь, но долго так просидеть не сумел – рука ходила ходуном. Малек вспомнил о Ноа. Резко подняв голову, отчего сразу поморщился, он посмотрел на скалы. Там уже никого не было.       «Его забрала вода», – стало первой мыслью, которую Малек быстро вытряхнул из больной головы. Нет, вода никого не забирала, потому что ничего из этого не происходило. И Ноа здесь не было.       Отчего-то Синнер разозлился – на себя, на океанический воздух, который нихрена не влиял на него благоприятно, а очень даже наоборот, и даже на него. Просто, блять, потому что это всё из-за него – Малек оказался здесь только из-за него.       Подобрав с земли упавший блокнот, Синнер встал со скамьи и небрежно стёр кровь рукавом пальто. Вряд ли вышло убрать всё, но ему было глубоко насрать. Дойдёт так, с окровавленным еблищем. Кому какое дело, если вокруг не было ничего реального?       Он сегодня же свяжется с Касом и скажет, чтобы вытаскивал его отсюда. Это было уже не просто странно, это было пиздец как страшно. Малек не знал, что с ним происходило, но искать ответы в этой глуши, где было невозможно даже позвонить и попросить помощи, когда прижмёт, точно не вариант.       Нахуй эту операцию, нахуй Фелонию и её влажные мечты о посте в убойном. Нахуй этот проклятый город. Пусть пришлют на корм кого-то другого, ведь, кажется, от Малека скоро ничего не останется. Хищник, жаждущий его плоти, останется голодным. В действительности ли существовал этот зверь или у него правда разыгралась паранойя?       Обратный путь Синнер не запомнил, повязнув в разгорающейся ярости, и подлетел к заднему входу в отель на автопилоте. Правда, зайти внутрь ему так и не удалось. Столкнувшись в дверях, они отпрыгнули друг от друга и уставились одинаково растерянными взглядами.       Ноа смотрел прямо на него своими распахнутыми чистыми глазами, в которых застыла странная дымка, и первые секунды Синнер просто пялился в ответ, не осознавая, кто перед ним. Ярость пугливо исчезла, будто её и не было вовсе, шум в ушах тоже прекратился. Никакой боли, никаких мыслей – в пустой голове Малека промелькнула лишь одна. И как он мог посчитать, что в этих глазах нет жизни?..       Чужой взгляд прояснился первым – Ноа соскользнул им с остекленевших глаз Малека ему на щёку, туда, где остался бледно-оранжевый след крови, и нахмурился. Это изменение прошло мимо Синнера: Малек заметил на чужом вороте рубашки пропущенную красную каплю и теперь смотрел только на неё. Думал. Неужели?..       Когда всё же удалось оторвать взгляд от замеченной странности, Синнер снова вскинулся на Ноа, осознал, на что тот так пристально смотрел, и поспешил прикрыть лицо рукавом. Не дав никому из них задуматься, он толкнул мужчину плечом и влетел в отель.       Уже в номере, как только захлопнул за собой дверь, Малек скинул пальто себе под ноги и быстро прошёл в ванную. Дежавю. Он шлёпнул ладонью по выключателю – бережно и не спеша зажёгся приглушённый свет – и взглянул на себя в зеркало.       – Бля-я-ять, – простонал Малек сквозь зубы.       Всё было гораздо хуже, чем он чувствовал: от левой ноздри по всей щеке тянулись полосы плохо стёртой крови, будто его протащили по асфальту. Подбородок, губы – следы остались везде. От стыда и злости Малек напряг желваки и открыл кран. Глядя прямо в свои налитые красным глаза, он упёр одну руку в кафель, навис над раковиной и принялся оттирать кровь.       В какой-то момент движения его ладони стали настолько яростными, что превратились в пощёчины. Не осознавая, Малек бил себя по влажному лицу, и вода разлеталась от него брызгами. Злоба подступала к горлу, выливалась через край, капая на пол вместе с водой.       Он в очередной раз замахнулся, но вместо того, чтобы ударить себя, смёл всё, что стояло на полке. Вниз попадали отельные баночки шампуней, одноразовые щётки, крема. На них Синнер не остановился и, развернувшись, пнул дверь от себя. Та с грохотом захлопнулась, а он, яростно дыша, попятился назад, врезался голенью в унитаз и осел на его закрытую крышку.       Откинув голову на холодную плитку, Малек слушал, как течёт незакрытый кран. Только что он похерил всю операцию. Да, он хотел из неё выйти, но не так же – не после того, как полминуты играл с целью в гляделки. За это время Ноа, наверное, успел изучить каждый миллиметр его окровавленного лица – забыть такое даже при желании не получится. А Малек… Малек изучал его в ответ. Он тоже видел кровь или ему привиделось?       Нет, этого не могло быть. Очередной эпизод его пошатанного рассудка – Ноа там не было. По-настоящему он не сидел на скалах и не вглядывался в океан, будто бы… будто бы чувствовал, что должно произойти. Но если – нет, это полный бред, – всё-таки был там, то, выходит, Малек такой не один?..       И что с того? Они вдвоём организуют группу поехавших крышей и, держась за ручки, будут шёпотом делиться друг с другом, какой каждый из них пережил пиздец? Отличные перспективы, просто безграничные.       Малеку это всё было не нужно – ни терапия с Ноа, ни собственные эпизоды. Он уедет. Завтра же. Продолжать дальше, игнорировать прохудившуюся башку и вдобавок оставаться незаметным – невыполнимо.       Решение далось Синнеру на удивление легко, а может, он просто окончательно вымотался. Посидев так ещё немного, под шум воды, Малек поднялся, после поднял и разбросанные вещи, аккуратно расставил их по местам, и, уходя из ванной, выключил кран. Завтра – осталось дотерпеть до завтра.       Дойдя до спальни, Малек завалился на кровать прямо так, в чём был. Его вырубило в одночасье.

***

      Обед Синнер проспал – проспал бы и ужин, если бы кошмар не выдернул его обратно. Что именно ему снилось, Малек не помнил и не очень-то был этому расстроен. Чувство паники и так плотно засело в его груди.       О том, что день склонялся к вечеру, он узнал, глянув на циферблат стационарного телефона. Малек бы никуда не шёл, но пустой желудок подтолкнул его окончательно встать с кровати. Напоследок можно было и воспользоваться благами сервиса – в отельном меню довольно неплохой вегетарианский выбор, что являлось редкостью.       Перед выходом из номера Синнер заскочил в душ, сменил одежду, в том числе и пальто, уже дважды использованное им как носовой платок, остановив свой выбор на лёгком пиджаке, и спустился на первый этаж.       В столовой, на удивление, было немноголюдно – хорошая погода заставляла людей задерживаться на улице до самой темноты. Посчитав это за очередной знак, Малек занял тот же столик, что и с утра, и официант, как раз проходивший мимо, с улыбкой положил перед ним меню. Синнер основательно взялся за его изучение.       Определившись, Малек опустил меню и замер. В нескольких столиках от него, спиной к нему, сидел Ноа. Внутренне Синнер выругался: нет, он уже всё решил. Чужие дела его не касаются – пусть хоть разбрасывает по улицам кокаин из окон машины, как Пабло Эскобар. Не волнует.       Однако когда к его столу подошёл официант, готовый принять заказ, Малек от него отмахнулся, кинув небрежное «просто чёрный кофе», и стал прожигать взглядом чужую белоснежную макушку.       Что-то глубоко внутри – может, тот самый внутренний инстинкт детектива, – не давало ему пустить всё на самотёк. Синнеру было любопытно. Вдруг Ноа и правда был на пляже и видел? Среди кучи туристов на холме, в своём эпизоде он видел только его. Но может, как с Леей и теми людьми в библиотеке, Ноа был лишь призраком? Означало ли это, что ему грозила опасность?       Малек уже выявил некоторую систему, пусть происходившее с ним ей и не поддавалось: он видел людей, находящихся в момент шторма. Жителей Ньюквея. Ноа же приехал только вчера и катаклизма не застал. Если быть верным такой логике, то мужчина никак не мог быть с этим связан.       Перед ним поставили чайную пару, но Синнер её проигнорировал. Аппетит пропал. Как несколькими неделями ранее, он просто смотрел на Ноа, но на этот раз пытался влезть ему в голову.       Интересно, если бы они находились при других обстоятельствах, Малек бы осмелился с ним заговорить? Расспросить обо всём? Как бы ни старался от всего отгородиться, невозможность обсудить с кем-то творящиеся странности давила. Он не любил тишину.       От напряжённого разговора с самим собой пересохло в горле: Малек потянулся к чашке, и в этот самый момент из-за своего столика поднялся Ноа. Пока тот был к нему спиной и не успел заметить, Синнер быстро пересел на стул напротив и отвернул голову к окну. По приближающимся шагам он расслышал, как уходил Ноа.       Когда мужчина прошёл мимо, Малек бросил взгляд на выход, замечая в чужих руках чёрный чехол, с которым тот заезжал. С горечью усмехнувшись, Синнер повёл головой. Он просто не оставил ему выбора.       Быстро отхлебнув из чашки, Малек зашипел, обжигая язык, но встал и вышел в коридор вслед за Ноа.

***

      Закрытый кабриолет ехал за ничем не примечательным седаном – именно за его руль сел Ноа, предварительно погрузив на заднее сиденье чехол. Малек проследил за мужчиной из-за арочной ниши главного входа и, когда автомобиль отъехал, поспешил запрыгнуть в машину. Теперь они оба ехали в город.       Пока следовал по чужому маршруту, Малек прогонял в мыслях возможные места, куда Ноа мог сунуться. Варианты существенно сокращались, когда в расчёт шёл багаж. Ноа вёз с собой футляр для музыкального инструмента, и здесь Малеку не нужно перебирать варианты, чтобы узнать, что внутри скрывалась виолончель. Он ехал на выступление? Давать концерт? Аккомпанировать какому-то певцу? Отсутствие под рукой интернета существенно усложняло Синнеру задачу – так бы просто погуглил, где народ Ньюквея будет гулять в сегодняшнюю субботнюю ночь.       Может, в ресторан? В курортном городке их десятки, самых разных – Малек легко мог представить, что какой-то из них устроил вечер живой музыки. Для обычного бара виолончель звучала слишком дорого. Или концертная площадка? Из разговора с Сэмом Синнер помнил, что если такие и были, то пользовались спросом в летний период, когда проходили фестивали – классических залов или филармоний, как таковых, в Ньюквее не было. Не тот масштаб. В целом, на этом его варианты исчерпались.       Машина Ноа сделала два поворота. Синнер свободно заворачивал за ним, благо помимо них, на дороге были ещё автомобили, и его светлый кабриолет не так сильно бросался в глаза. Вдобавок на улицах темнело: заведения включали внешний свет, и каменные фасады постепенно озарялись фонарями и разноцветными гирляндами. Они проехали уже несколько потенциальных и приличных ресторанов, но ни у одного Ноа не остановился.       Когда зажглись стоп-сигналы седана, и он, наконец, стал останавливаться, Малек приготовился и внимательно осмотрелся. На этой улице, засаженной зелёными декоративными оградами, а у торцов домов – ещё и низкорослыми пальмами, вблизи не было ни одного заведения. Однако Ноа всё равно свернул к тротуару, чтобы припарковаться, и Синнер предусмотрительно проехал дальше. Заприметив на противоположной стороне улицы свободное место у фургона электриков, он проехал до конца перекрёстка, развернулся и встал туда, чтобы обеспечить себе обзор.       Пока Малек парковался, Ноа вышел из машины, забрал с заднего сидения чёрный матовый футляр и пересёк улицу.       – Ну и куда же ты собрался, маленький принц... – под нос проговорил Малек, ведя прищуренным взглядом за чужой фигурой.       К вечеру Ноа был одет по-другому: на нём были удлинённый тиснёный пиджак, напоминавший фрак, но не настолько официозный, белая рубашка под стать волосам, которые не испортил даже прибрежный ветер, и строгие туфли. Он свернул с тротуара на дорожку двора с идеально выстриженной лужайкой, направившись прямиком к церкви. От удивления Синнер приподнял брови. Он ожидал чего угодно, но чтобы… церковь? Сейчас же был вечер – вся служба обычно проходила по утрам, особенно в выходные дни.       Поднявшись по каменным ступеням, Ноа скрылся внутри. Синнер откинулся в кресле, пытаясь переварить увиденное. Что ему теперь делать? Идти за ним? В такое время церковь наверняка пустовала, и его присутствие легко сдаст храмовое эхо. Он слегка пригнулся, чтобы рассмотреть её саму.       Здание церкви, как почти и весь Ньюквей, было из камня и выглядело средневековым. Строгое, почти аскетичное: выступающий вперёд центральный вход напоминал замковую башенку – на её крыше даже была характерная зубчатая стена, служившая в истинные времена для обороны от захватчиков. А церковь, наверное, защищалась от нечестивцев. Из её хмурых стен из жёлтого камня на прохожих осуждающе глядели вытянутые арочные окна с квадратными решётками, а за косой черепичной крышей виднелась высокая часовня – рассмотреть её целиком из машины Синнер не сумел.       Всем своим видом церковь показывала, что зайти в неё могли лишь чистейшие душой. Выходило, что Ноа невинен? Дело раскрыто? Малек слабо прыснул.       Изучение храма не навеяло его на мысли, что делать дальше, и Синнер принял самое простое решение. Ждать. Достав из кармана бесполезный сотовый, он проверил время. Полдевятого. Если на сегодняшний вечер и впрямь была запланирована какая-то служба, то, как и все остальные, она не должна продлиться долго. Откинувшись в кресле, Малек скрестил руки на груди и устремил взгляд на лестницу.

***

      Прошёл час – Ноа не торопился, а Малек начал нервничать. Счёт пошёл на второй – Ноа даже не думал выходить, а Малек уже нервничал. С каждой последующей минутой он чувствовал себя идиотом, хотя за последние сутки его занятие впервые и напрямую было связано с первоначальным заданием. Он вёл наблюдение за целью.       Совсем стемнело: редкие уличные фонари светили на дорогу, а на зубчатой башне зажглись блеклые огни, словно искры сигнального костра на стене замка. Какое-то шевеление началось ближе к одиннадцати. Синнер, уже съехав с кресла, сел прямо и внимательно всмотрелся в храмовый двор. К церкви потихоньку начали стягиваться люди.       Шли со всех сторон, целыми семьями: поднимались с нижних улиц, приходили с верхних и выходили из соседних домов. Когда люди прошли рядом с его машиной, в их руках Малек разглядел свечи. На лестнице и во дворе уже сформировалась очередь к закрытым дверям храма – народу прибыло столько, что среди всех можно было легко затеряться. Посчитав это за шанс, Малек вышел из машины.       Синнер убрал руки в карманы брюк и стал не спеша подходить к церкви. Рядом с ней люди старались не шуметь – даже дети – и все разговаривали вполголоса. От их разговоров веяло каким-то таинством, и, даже не вслушиваясь, Малек почувствовал, что зачиналось что-то важное. Подниматься во двор он не стал, остановился на тротуаре рядом с вкопанной в землю деревянной табличкой «Приходская церковь Святого Михаила Архангела в Ньюквее» и стал наблюдать за всем снизу вверх.       Ровно в полночь двери храма открылись, и тогда на всей заполненной прихожанами улице повисла тишина, будто здесь никого не было. Внутрь не спешили: Синнер замер вместе с остальными и с неясным ожиданием смотрел на арку света, которая исходила от входа, словно врата в рай. Когда изнутри церкви замелькали всполохи живого огня, люди, толпившиеся на лестнице, засуетились, расступаясь и освобождая подо что-то место.       Стены храма выпустили мужчину, облачённого в нарядную обрядовую рясу, – Малек понял, что это был диакон. За ним показались ещё двое служителей, совсем ещё мальчишки. Темноту двора по-прежнему рассеивали только уличные фонари, но их холодный свет стал казаться неуместным, когда всеобщему вниманию предстали два факела. Служители, остановившись с двух сторон от дверей, удерживали в руках длинную связку церковных свечей, чей дикий огонь полыхал на их концах.       Диакон вышел чуть вперёд. Все внизу подняли на него головы, а он, зажав в руках серебряный подсвечник, блестевший в лихорадочном танце пламени, поднял над ними единственную свечу. Тишина была сакральная, абсолютная – в неё он взял своё слово.       – Боже, Ты через Сына Твоего, который есть Свет от Света, даровал верным Своим огонь славы Твоей. Освяти этот новый огонь и даруй нам в эти пасхальные праздники так воспламениться желанием небесным, чтобы мы могли с чистым сердцем прийти к празднику вечного сияния. Через Христа, Господа нашего. Аминь.       Когда диакон закончил, люди за ним стройным хором отразили священное «Аминь». Некоторые перекрестились, некоторые – просто склонили головы. Малек же старался не шевелиться, чтобы на него не упал случайный всполох и не сдал его помыслы. Перед ним разворачивалась настоящая литургия света.       После того как огонь был благословлён, оторвавшись от стен храма, с обеих сторон к диакону подошли служители и поднесли капающие воском свечи, зажигая одну-единственную. Зажигая Пасхал. Диакон поднял его ещё выше и, развернувшись к дверям, проследовал обратно в храм. Все люди, как мотыльки, приманенные светом, медленно пошли за ним. Пошёл и Малек, занимая место в самом хвосте процессии.       В храме звенела пустота, но даже десятки шагов не сумели заполнить её как следует. Теснясь, но не толкаясь, люди следовали за горящим Пасхалом вглубь церкви и держали свечи наготове. Когда Синнер зашёл внутрь за всеми, то остался стоять у входа.              Послышалось пение диакона:       – Свет Христов.       Люди хором пропели:       – Благодарение Богу.       Эти слова диакон повторил три раза, а после остановился в центре алтаря, рассеивая светом благодатного пламени его тени. В церкви стало ещё светлее, когда он передал огонь Пасхала первой свечке прихожанина. Потом зажглась вторая, третья – люди по цепочке стали передавать друг другу свет. Всё происходило в полнейшей тишине. Прямо у Малека на глазах, словно звёзды на небе, по всему храму зажглись сотни свечей. Люди держали их в руках стоя, не садились, чего-то снова ожидали, и Синнер тихо подобрался ближе, чтобы видеть алтарь.       С Пасхалом в руках диакон смотрел строго наверх, чуть приподняв подбородок, но без гордыни – он обращался к своему Господу. Он молчал, а за его спиной служители разносили огонь по всей церкви, зажигая свечи на ступенях. Света стало много: он отражался от белого свода и танцевал на витражах. Вся тьма зажалась в углу.       Когда каждая свеча заимела свой огонь, диакон вступил в торжественный литургический распев, начав с величественных и призывных слов на латыни:       – Exsultet iam angelica turba caelorum…       Это была плавная, протяжная мелодия, с постепенными подъёмами и спадами, после которой появлялось ощущение «вознесения». Однако музыка в распеве была не столь важна, как сами слова, порождаемые единственным голосом. Диакон пел один, и пока он прославлял Пасху, свет и «счастливую вину», все люди стояли со свечами, будто указывая ими путь к богу. Или богу путь к ним.       Малек стоял наравне со всеми, но никакого «вознесения» не испытывал. Чужой речитативный распев давил, а от чада свечей и ладана становилось душно. Он хотел уйти – внутри храма ему было неуютно, словно сами стены выдавливали его наружу, осуждающим шёпотом приговаривая, что такому, как он, здесь не место. Стараясь отвлечься, Малек пытался отыскать среди прихожан белую макушку, но людей было настолько много, что разглядеть среди них Ноа стало невозможным.       Синнер всерьёз задумался о том, чтобы развернуться и уйти прямо сейчас, пока все загипнотизировано слушали Пасхальное провозглашение, но голос диакона стал медленно стихать и скоро замолчал насовсем. После завершения распева, все люди опустились на скамейки, продолжая держать в руках зажжённые свечи, и Малеку пришлось сесть вместе со всеми. В этот момент диакон подошёл к священнику, у которого он попросил благословения на провозглашение Пасхи.       – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – ответил на его просьбу священник.       – Аминь.       Поклонившись, диакон отошёл с Пасхалом к пресвитерии и поставил его на подсвечник. В храме повисло гудящее молчание, и раздавался треск многочисленных свечей. Впрочем, тишина длилась недолго: священнослужители разошлись, и из темноты к алтарю начали подниматься люди.       Только сейчас, когда пространство освободилось, Малек увидел за алтарём, прямо рядом с висевшим под потолком золотым распятым Христом, высокие трубы органа. За тот, спиной к залу, сел музыкант, а уже за ним, окончательно заграждая его от взглядов, вышли трое скрипачей. После, самым последним, вышел Ноа с виолончелью.       В окружении десятка свечей, мерцающих тёплым светом, от мужчины исходило холодное свечение – это было спокойствие без всякой дрожи ожидания таинства. Он поднялся в самый центр алтаря, опустился на подготовленный только для него стул, рядом с которым стоял металлический пюпитр, и расположил виолончель на её шпиле между своих ног. С пола поднималась дымка от свечей, и их огонь падал оранжевыми пятнами на его безмятежный лик. Ноа не поднял глаз на замерший зал – смотрел только на свою спутницу виолончель. Лёгким движением руки он обнял инструмент, едва касаясь пальцами струн, и поднёс к нему смычок.       До этого весь храм спал, был мёртвым, несмотря на все слова благословления, но его стены, оживая, сделали глубокий вдох, когда прозвучали первые ноты, взятые виолончелью. Малек же, напротив, затаил дыхание. Ноа вступил в одиночестве – без сопровождения безликих теней скрипачей и замершего органиста.       Прозвучала тягучая, низкая и густая мелодия, почти как голос. Они ни разу не говорили, но сейчас Малеку показалось, что Ноа так и звучал, как его виолончель. Не она это была вовсе – не она играла сейчас, выводя дрожащий от свечей храм к истинному свету. Это была не игра. Разговор, который вёл Ноа.       Каждая нота растягивалась и медленно, будто растворяясь, пропадала в белых сводах церкви. Развитие мелодии было тяжёлым – полная противоположность высокому и чистому голосу диакона, но руки Ноа так легко прокладывали ей путь, через ласку, без малейших усилий: смычок в кисти порхал в воздухе, словно локоть мужчины был подвешен под потолок за невидимые нити, раскачиваясь и доводя каждое движение до плавной точки. Когда те случались, эти перерывы, в них ещё отчётливее ощущались чужие мысли: спад музыки был как паузы между фразами, которые для Малека почему-то звучали важнее, чем сами ноты.       Храм переменился, его наполнила чужая печаль, но она была не обыкновенной – это созерцательная тьма. Все прихожане, как и сам Малек, не дышали, пока играл Ноа, наблюдали перед собой зарождение чего-то светлого и божественного, но только он сумел прочувствовать скрытый посыл мелодии. Тяготы и муки выхода из мрака, тревожная неизвестность того, что скрывалось за ним, и внутреннее напряжение, как будто что-то ещё не произошло, но уже близилось. Мялось на пороге в нерешительном шаге.       Словно советник в непростом решении, к виолончели присоединился орган. Обычно мощный, заполняющий своим басом всё пространство, он держался в тени – играл очень тихие, почти незаметные аккорды. Служил лишь фоном, как и скрипки, вступавшие редко, тонко подсвечивая верхние ноты, словно робкие отблески света. Несмотря на остальные пробудившиеся инструменты, это по-прежнему оставался монолог. Центр был за виолончелью. Здесь солировал Ноа.       Никакой кульминации не случилось – вся мелодия строилась на развитии мысли, – как и выраженного конца. Ноа закончил внезапно: музыка просто растворилась, впитавшись в стены, и какое-то время после ещё гудела во всём теле остаточным знанием. Позднее пришло чувство недосказанности: размышления окончилось ничем – не было принято никакого решения. Это было высказывание проблемы, принятие того, что она существовала. Отсюда чувствовались и боль, и светлая печаль. Путь к свету только начинался – это была прелюдия.       Наконец Синнер мог вдохнуть. Вышло судорожно и неумело: он только набрал в иссохшие лёгкие воздуха, как Ноа поднял голову от виолончели. Так, словно всё это время спал, а пробудился только сейчас. Взглянув поверх зала, мужчина отложил смычок на свои расставленные колени и скромно, словно ведомый давней привычкой, убрал волосы за ухо.       От этого простого движения и вида ещё не до конца прояснившихся глаз, Малек подавился воздухом. У него так и не вышло сделать новый вдох: грудь вместе щеками вдруг запекло, а по спине, в противовес, пробежали холодные мурашки. Не дожидаясь, когда это случится снова, Синнер поднялся со скамьи и быстро завернул к выходу.       Зажав нос ладонью, Малек сбежал со ступеней, будто выкуренный из церкви чёрт. Не оборачиваясь, он стремительными шагами пересёк двор и спустился к тротуару. Сердце грохотало так, будто сейчас взорвётся, но Синнер совсем не ощущал его удары и, этому пугаясь, хватался за грудь. Руки стали ледяными, до них не сумело достучаться горячее сердце, а лицо продолжало печь, ещё помня тепло горевших повсюду свечей.       Только в машине Малек успокоился и осмелился отстранить ладонь от лица. От взгляда на неё его брови поползли кверху. Никакой крови. Не веря, Синнер вновь протёр нос, но рука осталась чистой. Он вымученно вздохнул и, сложив руки на руле, невидяще посмотрел на церковь.       Ну и что, чёрт возьми, тогда это было?

***

      Малек вернулся в «Мыс» во втором часу ночи, еле волоча ноги. Он чувствовал себя вымотанным, но в этом состоянии нашлось и что-то приятное – голова за долгое время перестала болеть и без единой мысли ощущалась лёгкой. Выпотрошенной. Именно поэтому Синнер спохватился только по пути в номер: поднявшись уже на второй этаж, он резко развернулся и спустился обратно в вестибюль.       За ресепшеном стоял другой администратор, и подскочивший в столь поздний час гость сразу привлёк его внимание.       – Сэр, – парень в фирменной форме «Мыса» в приветствии кивнул. – Чем я могу быть полезен?       – К вам не поступал звонок от… от мистера Вулфа? – с ходу спросил Малек. – Это мой клиент, и у него была назначена консультация в седьмом часу. Шесть сорок пять, если быть точнее.       Выслушав мужчину, администратор кивнул без лишних вопросов.       – Сейчас проверю по журналу звонков. Как ваше имя, сэр?       – Аарон, – кинул Малек, нетерпеливо стуча пальцами по стойке. – Аарон Мазе.       Администратор зашуршал бумагами толстой книжки, сосредоточенным взглядом пробежался по строчкам, но Синнер, пристально вглядывавшийся в его лицо, считал ответ заранее.       – Нет, звонков от мистера Вулфа к вам не поступало, – сказал вслух мужчина.       Малек прищурился. Не могло быть такого, чтобы Кас забыл позвонить – это он забывал, уже дважды, но не Редфилд. До соблюдения протоколов напарник был просто маньяком.       – Это точно?       – Да, сэр.       Прекратив стучать пальцами, Синнер собрал руку в кулак и, промямлив сухую благодарность, отошёл от стойки. А потом снова к ней развернулся.       – Если позвонит – перенаправьте звонок ко мне сразу же, – серьёзным тоном попросил он. – Неважно, сколько будет времени.       Администратор снова кивнул и пожелал уходящему гостю спокойной ночи.       Тихо прикрыв за собой дверь, с прихожей Малек окинул номер мрачным взглядом. Когда темнело, незанавешенные панорамные окна гостиной начинали выглядеть жутко: океан за ними становился чёрным-чёрным, и создавалось ощущение того, что мира уже не было. Выйдешь из номера и провалишься в бездну. Синнер щёлкнул выключателем.       В спальне Малек снял пиджак, повесил его в шкаф на вешалку и, закрыв створки, взялся за пуговицы на рубашке. На краю кровати лежал брошенный дневник – взгляд Синнера упал на него, и, задумавшись, он продолжил освобождать пуговицы из петель. К середине рубашки Малек сдался, подхватил блокнот и открыл его на последней записи. Щёлкнув ручкой, он пополнил список.       «7:45. “Мыс”, Столовая. – Ужин».       «08:34 - 01:12. Церковь св. Архангела Михаила. – Сопровождал Навечерие Пасхи».