Этап 6. Оценка рисков
10 апреля 2026 г., 19:02
И вновь солнечные лучи коснулись спальни, заставляя Малека открыть глаза. На удивление, это вышло у него так просто, будто он совсем не спал. Тело ощущалось отдохнувшим, и в мыслях пронеслась фантастическая мысль: «Неужели он выспался?».
Уже привычно свесив ноги с широкой отельной кровати, Синнер сел на край и, слегка запрокинув растрёпанную после сна голову, подставился под бережные рассветные лучи. Они почти не грели – легонько касались места над бровью, словно подталкивая мужчину к тому, чтобы окончательно проснуться.
Когда Аний был совсем малышом, Малек тоже целовал его в лоб перед тем, как уехать на смену. Пока тот не мог увидеть, пока ещё не успел сморщиться от непрошеной нежности, тревожащей его сладкий детский сон. Однажды такой поцелуй стал последним. Одним днём Малек просто не вернулся домой. Аний так и не узнал об этом утреннем ритуале, который для мужчины стал важнее любого словесного обещания, и в его воспоминаниях остались лишь режущая глаз пустота и холод на месте, где раньше был отцовский поцелуй.
Возникшее воспоминание разлилось по груди вязким сожалением, и Синнер открыл веки. Сразу стало пусто, солнечные лучи – казаться тусклее, и появилось острое желание покурить. Игнорируя все традиционные утренние ритуалы, Малек взял с прикроватной тумбы сигарету и, потянувшись, поднялся на ноги.
Балкон встретил его утренней прохладой – солнце, всё-таки, было обманщиком или пока просто не окрепло и набирало свою силу в привычном темпе цикла. На голом торсе проступили мелкие мурашки, но Малек всё равно облокотился на холодное кованое ограждение французского балкона и закурил.
Первое время лёгкие, помнившие тяжесть настоящего табака, ловили диссонанс от поглощения химозного дыма, но ещё не пробудившимися рецепторами особой мерзости Синнер не почувствовал. Ему просто хотелось затуманить вновь отяжелевшую голову хоть чем-то и вернуть приятные ощущения от первых секунд пробуждения, когда он ещё не помнил, где и при каких обстоятельствах находился.
Однако задуманного достичь не удалось. Вид на бесконечный океан, сегодня почему-то казавшийся особенно бирюзовым, узенькую полоску белого пляжа и острые чёрные скалы, будто намеренно возникнувшие на пути песков, помешал Малеку отвлечься. Очарование утра напрочь исчезло – он всё прекрасно помнил.
Найдя мрачным взглядом белую башенку беседки, непоколебимо стоявшую на холме мыса, он вздохнул, и из его рта медленно вышел густой дым, слившийся с пеной волн на горизонте. В такой ранний час беседка наслаждалась заслуженным одиночеством, но совсем скоро к ней вновь набежит народ. Но для этого там и стояла, разве нет?
Где-то под окнами, перебивая шум океана и редкие крики чаек, послышались ритмичные шаги. Малек отвёл взгляд от мыса и опустил его вниз, на заднюю подъездную дорожку к отелю. Бодро поднявшись с низины прогулочной тропы, Ноа трусцой выбежал на её галечную часть. От неожиданности и неверия, охватившего его, Синнер забыл сделать новую затяжку и, просто обхватив мундштук губами, повёл сосредоточенным взглядом за чужой фигурой.
В коротких спортивных шортах, не скрывающих длинные поджарые ноги, и футболке с коротким рукавом, плотно липнувшей к стройной фигуре, Ноа бежал вдоль припаркованных машин, держа темп. Его волосы, собранные в высокий хвост, били его по спине на каждый шаг, а галька мягко шуршала под белыми кроссовками. Добежав до середины дороги, Ноа, всё так же в беге, повернул к лестнице, ведущей к океану, и легко сбежал по её ступеням. Он замедлился только у края крутого берега.
С окончанием чужой пробежки Малек пришёл в себя: он глубоко затянулся и с неясным предвкушением стал ждать чужих действий, но Ноа просто стоял и смотрел на плескавшийся в его ногах океан. Под футболкой, очерчивающей тело, было видно, как чужая диафрагма тяжело поднималась и, ненадолго задерживаясь в состоянии вдоха, расслабленно опускалась. Синнер только сейчас осознал, где тот стоял. У тех самых скал, на которых сидел вчера.
Нехорошее предчувствие начало подкрадываться к Малеку: что-то должно было произойти. Опять, как тогда. Синнер усердно прислушивался к своему нутру, параллельно пытаясь сообразить, как правильно действовать в случае чего, как вдруг Ноа взялся за края футболки и потянул её вверх, скидывая одежду под ноги. Точно так же он поступил с шортами, стянув их с себя вместе с бельём.
Обомлев, Малек быстро посмотрел по сторонам, проверяя, нет ли кого поблизости, и с приподнятыми бровями вновь уставился на абсолютного нагого мужчину. Наступив на пятки кроссовок, Ноа освободился и от обуви и уверенным босым шагом направился вниз по пологому склону. Он шёл прямо по камням, будто совершенно не ощущал их острых граней, и, забравшись на самый высокий из них, стянул с волос резинку.
Белые волны мягко упали на спину, и их тут же подхватил ветер, а настоящие, океанические, будто почувствовали присутствие мужчины, стали наскакивать на камень, где остановился Ноа, и обмывать его стопы, уговаривая присоединиться к ним.
И Ноа их услышал: Малек увидел, как мужчина стал медленно поднимать свои руки, словно у него были не руки вовсе, а крылья, и, вытянувшись, сцепил пальцы над головой. Он навис над океаном. Колени слегка согнулись. Ноа готовился к прыжку.
– Какого чёрта...
Ноа оттолкнулся от острых камней и прыгнул в воду. Всплеск заглушили ударившиеся о берег волны.
Распахнув глаза, Синнер выпрямился и, схватившись за перекладину обеими руками, неверяще подался вперёд. Он забегал глазами по воде, выискивая в волнующемся океане белую макушку, но от Ноа остался лишь дрожащий след на её поверхности. Сколько там было градусов? Восемь? Десять?
Ворох чужой одежды лежал там же, где его оставили. Ноа не показывался из воды долгих сорок секунд и вынырнул вдали от того места, куда прыгал. Как ни в чём не бывало он зачесал мокрые волосы назад и, перевернувшись на спину, лёг на воду, начав лениво загребать руками поперёк волн. Малек шумно выдохнул и, уперев локоть в ограду, уронил лоб на ладонь. Он нервно затянулся, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Конченый псих. На миг Малек подумал, что…
Оторвавшись от ладони, Синнер раздражённо выдохнул дым в сторону вместе с глупой мыслью, и весь остаток времени, пока Ноа дрейфовал в ледяном океане, наблюдал за ним исподлобья, свесив локти с ограды.
Когда этот дельфин наплавался, он подплыл обратно к скалам, упёрся ладонями в острую породу и запрыгнул на камень, будто тот был грёбаным бортиком бассейна. Вернулся Ноа к берегу тем же путём.
Малеку бы уйти с балкона – уже убедился, что с этим придурком всё в порядке – но не смог себя заставить. Он проследил до конца, довёл глазами каждое движение чужих рук, отжимавших волосы, ног, ныряющих обратно в шорты и каждый перекат их мышц. Ноа влез в кроссовки, подхватил с травы свою футболку и, не надевая, закинул её на плечо. Он двинулся обратно к отелю, а Синнер, окончательно потерявшись в увиденном, затянулся. Это было ошибкой.
Добравшись до задних дверей, которые располагались прямо под балконами, Ноа вдруг замедлился. Может, увидел дым, отходивший вверх белым облаком от третьего этажа, может, просто почувствовал на себе испепеляющий взгляд, но он остановился и поднял голову, встретившись с Малеком глазами.
Всё тело Синнера задеревенело, но внутри его прошибло током. Он просто замер в той же позе, что и стоял – облокотившись на ограду, – и смотрел на Ноа сверху вниз. В чужих глазах не было ни испуга от того, что его застали, ни смущения. Ноа будто знал всё с самого начала – и то, что делал, и то, что за этим наблюдали.
И эта ужасающая догадка, посетившая Малека, подтвердилась, когда мужчина невесомо ему улыбнулся. Обычно, как мог бы улыбнуться такому же гостю отеля, в котором остановился, и они несколько раз пересекались за обедом. Ни разу не говорили, но в поле зрения друг друга держали, а значит, были почти приятелями. Вежливая будничная улыбка. Они были оба по пояс голые: Малек на своём балконе после сна, и Ноа, только вернувшийся с океана.
На чужую улыбку Синнер ничего не ответил. Ноа же легко опустил взгляд, знаменуя конец их молчаливого диалога, и скрылся под козырьком цокольного этажа.
***
Распахнув глаза, Малек резко сел на кровати. Те же бежевые стены, косые лучи, уже добравшиеся до одеяла. О сне напоминал только остаточный грохот сердца, какой случался после кошмара. Но ведь это был не он – Синнер, пытаясь отдышаться, первые минуты вообще сомневался, что спал. Происходящее сейчас, почти что насильственное вытеснение из прохлады утра обратно в чрезмерную мягкость постели, казалось сном. Во снах не думали – чаще просто чувствовали – а он… проживал? Синнер повёл плечами, смахивая странную липкую тревогу, оставшуюся после пробуждения, но та будто въелась в тело вместе с холодным потом. Спальня, нагретая солнечными лучами, отчего-то заставляла ёжиться, когда же внутри его органы медленно плавились, как над поднесённой свечой. Вчера, в церкви, он почувствовал нечто похожее. Это Малека успокоило: всё-таки ему снился сон – последние ощущения, которые пережил, обрели воплощение. На операциях, да и не только, такое иногда случалось: новые люди, окружающая обстановка и подавляемые эмоции настигали, даже когда тело было в отключке. Мозг же работал постоянно. Стараясь не обращать внимания на пульсирующий жар, который находил место сосредоточения внизу живота, Малек скинул с ног сбившееся одеяло и без раскачки поднялся с кровати. Электронный циферблат на стационарном телефоне мигал четырьмя нулями – возможно, пока спал, отключали свет. Предпосылок, правда, к этому Синнер не заметил, выглянув в окно. По-прежнему идеальная погода, до слепоты. Он немного задержался у тонкой занавески, с некоторым напряжением всматриваясь в сторону прогулочной тропы, но как только осознал, что не просто смотрит, а ждёт, тут же оторвался от окна. Развернувшись обратно к кровати, Малек наткнулся взглядом на блокнот. Сегодняшняя ночь сбила его с толку, перетасовала карты и запутала ещё больше. Казалось бы, ничего удивительно – Синнер, как сам думал, был готов к тому, что шёл в неизвестность. Далось это ему просто: Ноа – не первый и не последний «неподозреваемый», на которого у полиции ничего нет, и в наблюдении за такими людьми можно было ожидать чего угодно. И в этом весь парадокс: Малек оказался не готов к тому единственному, о чём знал. Как же Ноа играл… Не то чтобы Синнер считал себя каким-то музыкальным ценителем – к музыке, скорее, относился снисходительно и, как визуал, с допущением такого проявления искусства. Она не была его спутницей жизни. Когда тишина душила, а воспринимать самого себя становилось невыносимым, Малек слушал город. Если был на службе – ехал в тачке, один или с вечно молчащим Касом, – прогонял через себя полицейскую волну и шум улиц. Если не мог уснуть на операции – обычно это происходило в первые дни, – то находил окно или любой доступ к свежему воздуху и садился у него с закрытыми глазами, благо его частенько закидывало в неблагоприятные районы, где время суток не имело значения. Всегда шумно. Малек мог слушать всё: пьяные драки, счастливый смех, философствования уличного торчка, рассуждающего о влиянии Будды на формирование образа Христа Спасителя, а потом соскакивающего на тайны королевской семьи, и дорожный трафик. О музыке он не думал до момента, пока Аний совершенно внезапно не дал ему кассету собственной записи. А теперь не мог выкинуть из головы чужую виолончель. Почему она звучала так живо? Как ему удалось заставить инструмент говорить почти на человеческом языке? А может, своим пошатанным рассудком Синнер это всё выдумал? Уже в душевой Малек выкрутил ручку и шагнул под обрушившийся на него ледяной поток. Сразу же захотелось отпрянуть назад и вернуть температуру на привычную, опаляющую кожу, но он и так чувствовал, как медленно сгорал. Если бы только понимал ноты, если бы только знал, как их правильно прочесть, то обязательно разгадал бы чужую суть без разговоров и всяких наблюдений. Ведь в чём Малек был уверен точно, так это в том, что перед всем храмом, мерцающим живым огнём, Ноа обнажал собственную душу. Она горела ярче любой свечи. Сегодняшняя ночь сбила его с толку, перетасовала карты, запутала, – ничего такого, что ещё бы с ним не сделал Ньюквей. Но она вернула потерянный вкус к делу. Малек доведёт его до конца.***
Стоя перед зеркалом в одежде, которую бы выбрал Аарон, Малек укладывал волосы, как уложил бы их Аарон. Холодный душ не до конца потушил в нём то, что сейчас изредка покалывало между рёбрами, словно уголёк. Синнер окончательно перестал связывать это со сном, всем пережитым и даже с Ноа. Это был всего лишь азарт перед началом охоты. Закончив с волосами, Синнер придирчиво осмотрел получившийся результат со всех ракурсов и, слегка прищурившись, отлепил одну прядку от причёски, мягко укладывая её на лоб. Потом снял с дверной ручки двубортный серый пиджак и накинул его поверх светлой рубашки с бледно-розовым узорчиком каких-то тропических птиц. Когда за два дня до вылета Кас увязался с ним по всем секонд-хендам района в свой выходной под предлогом «давай пробежимся по основным моментам операции», Малек его гнать, конечно, не стал, но очень скоро пожалел о своём решении. Вместо всей нудятины протоколов, из-за которой Синнер и выбрался на улицу, чтобы заняться творческой и своей любимой частью дела, ведь от формальностей его уже откровенно тошнило, он был вынужден выслушивать чужие высказывания по поводу одежды. То, что это был не его выбор, а Аарона, Кассиэль слышать отказывался и тихо посмеивался над каждым. На его рубашку с блеклыми птичками Редфилд отвалил острейший, конечно, только по его мнению, комментарий: «Вот уж не думал, что в барахолке Сохо завалялся реквизит из “Страх и ненависть в Лас-Вегасе”…». По серому костюму свободного кроя Кассиэль прошёлся основательнее, заявив, что совсем не удивлён встретить его в таком месте, ведь в нём явно хоронили чьего-то деда. Тогда Малек, свалив весь ворох отобранного шмотья на кассу, быстро стрельнул в напарника взглядом и осадил его тем, что, если судить по его словам, то вся токийская мода выстроилась на том, что какой-то японец когда-то похоронил своего деда и всем это неожиданно пришлось по вкусу. Кассиэль его слов не понял, как и то, причём тут Токио. «Ты ж даж в Японии не был», – сказал он. Малек, оплачивая свои покупки, не глядя на Каса бросил ответ: «А Аарон – был, и много чего там нахватался». Его слова для Редфилда, правда, не особо что-то прояснили, и напарники остались при своём. До самого подъезда к дому Синнера Кассиэль с кривой ухмылочкой советовал Малеку сменить сферу и, пока не поздно, уйти в моду, а Малек, с гораздо больше заёбанным выражением лица, отвечал ему, что согласится, только если тот уйдёт в стендап. Порешали всё тем, что на новом месте нихрена у них не выйдет, потому что у Синнера отвратительный вкус, а у Кассиэля – бездарное чувство юмора. Словно закрепляя чужой вывод, Малек подвернул рукава пиджака и, не ограничившись этим сомнительным стилистическим приёмом, взял бархатный мешочек. Высыпав на полку его содержимое, он натянул на три пальца левой руки громоздкие кольца, все обыкновенные железки, а на правой оставил всего одно, настоящее – серебряную печатку с ликом святой. Синнер напоследок прокрутил её большим пальцем и после взял часы, щёлкнув на запястье стальным замочком. Радостным переливом шестерёнок циферблат уведомил его о том, что сейчас было без пятнадцати восемь. Завершая сборы, Синнер надел овальные очки с оранжевыми стёклами. Вот теперь да. Первоклассный придурок. На выходе из номера Малек раскидал по карманам всё необходимое, налегке вышел на этаж и наткнулся на странную сцену. Горничная везла перед собой тележку со сменными полотенцами, бельём и отелевской косметикой, уже заворачивала к левому крылу, как крайний номер вдруг распахнулся и оттуда с красными-красными щеками выбежала девушка в одном халате, кутаясь в него по мере бега. Она пронеслась к лестнице, побежав куда-то вниз. Вместе с вздрогнувшей от неожиданности горничной Малек проводил девушку глазами, после чего они обменялись взглядами друг с другом с двух концов коридора. В знак приветствия Синнер кивнул женщине, и та ему отработанно улыбнулась. Первое, что бросилось Малеку в глаза, когда он спустился на первый этаж, – появились цветы. Персонал отеля разносил их по всем общим зонам, ставя на столики пышные композиции в вазах, а в центральной части – оставляли целые плетёные корзины. Малек быстро смекнул: вовсю шло празднование Пасхи. Робко понадеявшись, что цветами, лентами и статуэтками пасхальных кроликов всё дело ограничится, он завернул в столовую. На столах обнаружились весенние веночки, гнёзда и крашеные яйца. Малек кратко вздохнул и снял очки, вешая их за дужки на рубашку. Что ж, выходило, он не зря так разодевался – теперь затеряться в этой феерии красок ему ничего не стоило. Синнер сел за тот же столик, что и всегда, заказал себе тот же завтрак, что и всегда, мельком отметив праздничное нововведение – появившиеся в меню крестовые булочки, – и занялся тем же, что и всегда. Принялся ждать. Правда, ещё вчера Малек стал догадываться, что видеть на завтраке Ноа – последнее по вероятности в списке «Топ редчайших событий». При нынешней обстановке было проще почувствовать присутствие Иисуса, чем понаблюдать за тем, как своей аристократичной рукой Ноа тянулся к чашке кофе. До сих пор было непонятно, этот мужчина в целом игнорировал концепцию завтрака или же, наоборот, приходил на него с первым звонком, потому что с последним, как Синнер успел выяснить, тот не появлялся. Но может, сегодня что-то изменится? Видимо, этот день с самого начала намекнул Малеку на то, что все надежды стоило отложить и желательно оставить ещё во вчерашнем дне. Отзавтракав, за столиком Синнер решил не оставаться и занял более стратегически выгодную позицию – перебрался в вестибюль. С дивана, приставленного к эркерному окну, он мог спокойно мониторить и коридор, и бар, и лестницу – всё раскрывалось перед ним с одного-единственного угла. Параллельно косясь по сторонам, Синнер обновлял записи в блокноте. «19 апреля. 7:56 - 8:32. «Мыс», Столовая — ». «8:34. «Мыс», Вестибюль, главное крыло — ». Обилие жирных прочерков начало влиять на Малека и сопровождаться каким-то дурацким чувством неудовлетворённости – видеть напротив времени и места чужое занятие было гораздо приятнее. Почему это было так, ответить мужчина не смог, впрочем, как и объяснить то, по какой причине несколько раз перечитал все немногочисленные записи вчерашнего дня, где Ноа был чем-то занят. Наверное, в чужой деятельности Малек видел свой прогресс: он делал хоть что-то, концентрировался на чём-то, кроме своих мыслей. Работал. Это успокаивало, почти как посторонние звуки, крепнувшие с каждой минутой. Люди просыпались, шли на завтрак, по дороге бурно обсуждая изменившийся декор и пасхальное меню, планировали экскурсии. В общем, жили и, как мог посудить Малек, довольно счастливо. Однако сейчас ему захотелось отключить весь этот фоновый шум и послушать музыку. Ноа не появлялся. От скуки и в попытке перебить желание покурить Синнер гонял во рту ингалятор, а глазами прогонял одни и те же строчки. Когда стало совсем невмоготу – и сидеть на месте, и терпеть зудящую в груди нужду – Малек прекратил кусать ингалятор, взялся за ручку, очертил последнюю запись и стал записывать поток мыслей, чтобы отвлечься. Ничего особенного: с делом это связано не было, но зато коротало время. Это произошло на второй странице. Малек в очередной раз оторвал взгляд от листа, чтобы проверить обстановку, и увидел, как, спустившись по лестнице, в сторону главного входа завернула знакомая фигура. Тут же забылись все мысли – записывать стало нечего – Малек убрал блокнот обратно в карман и, на ходу надевая очки, поднялся с дивана. Следуя за мужчиной, Синнер отдалённо порадовался, что Ноа наконец-то вывел его на прогулку. На парковке помимо них были ещё люди: к дверям отеля приехал экскурсионный автобус, и медленно формировалась настоящая толпа. Работая по вчерашней схеме, Синнер немного постоял в сторонке, из-за автобуса проследив за тем, как Ноа сел в машину, а, когда тот стал отъезжать, пошёл к своему автомобилю. Снова город, та же дорога. Изменилось лишь то, что сейчас было утро. Воскресное утро: по сравнению с отельной суетой, спящие улицы Ньюквея выглядели уныло. Всё осложняло и то, что дороги были полупустыми: Малек, выучив улицы ещё в свой первый полноценный день, специально съезжал с маршрута Ноа и встречался с ним, делая крюк. Впрочем, не потерять из виду чужой автомобиль было несложно – вчера Ноа ехал тем же маршрутом. Но вчера он ехал в церковь, а сегодня при нём футляра не было. Значит, что-то должно измениться. Когда из-за поворота показалась уже знакомая часовня, Малек вслух вздохнул. Ноа привёл его опять в церковь? Синнер был почти разочарован: ну должны же быть в чужом арсенале более интересные места для свиданий, чем одна церковь. Прогулялись бы по местному фруктовому саду, поехали бы на пляж… Всё что угодно лучше, чем сидеть на жёсткой деревянной храмовой скамье и дышать ладаном. Ну, что поделать, Малек сам окрестил этот день «Днём ложных надежд». Церковь, так, мать вашу, церковь. На месте, где парковался вчера, фургона уже не стояло, и Синнер, развернувшись, остановился на полностью пустой полосе. Теперь на дороге стояло лишь два автомобиля, смотрящих друг на друга с разных сторон одной улицы, – его кабриолет и седан Ноа. Мужчина уже приближался к церкви, и не он один: со вчерашним ажиотажем это было несравнимо, но к раскрытым дверям храма люди шли. Последнее обстоятельство-то и склонило Малека, уже думавшего дождаться Ноа в машине, выбраться на улицу. Вышло у него это с явной неохотой. Внутри было меньше людей, чем Синнер ожидал. Он вынужденно остановился в дверях, и его наточенный взгляд моментально зацепился за белые волосы, идеально лежавшие на чужой спине. Ноа задачу ему не упростил: чтобы послушать воскресную мессу, мужчина присел на скамью в самом конце церкви. Малеку ничего не осталось, как привалиться к стене и наблюдать за всем у самого входа. В дневном свету, а не в дрожащем пламени свечей, храмовая зала выглядела непривычно: как оказалось, внутри церковь имела довольно современный вид, существенно отличаясь от своего фасада, и особого «принудительного просвещения» Синнер не испытывал. Да по сторонам он старался и не засматриваться – делал это, только когда сам начинал чувствовать жар от своего же взгляда, направленного в чужую спину. Совсем обнаглев, Малек даже не прятался за колонной, и по счастливой случайности Ноа не замечал ничего странного – всё его внимание было отдано священнику, по-прежнему облачённому в бело-золотое праздничное одеяние и зачитывавшему Ветхий Завет. Если вчерашние мотивы Ноа к посещению храма были ясны, то что он забыл здесь сегодня, Малек упрямо не мог понять. Неужели просто решил заскочить на воскресную службу? Так мелко? Синнер и сам не знал, когда успел счесть, что Ноа Андреассен представлял собой что-то большее, чем на него было собрано в полицейских папках: брат преступника, хороший виолончелист. Это всё, что было, и в одном, – так уж и быть, – Малек убедился. Как обстояло дело по родственным узам, правда, было непонятно, потому что Синнер уже двадцать минут чуть ли не дышал в чужую спину и никаких подвижек не наблюдал. Ноа сидел со своей ровной осанкой, слушал, может, даже молился. Малек совсем не пытался влезть ему в голову. – Сэр! Извините, сэр. Вздрогнув, Синнер отвёл прилипший к Ноа взгляд и посмотрел через плечо. За ним в дверях столпились несколько старушек, вооружённых корзинками с крашеными яйцами и прочим пасхальным добром, и смотрели на него в ответ несколько… недовольно. Малек приспустил очки на нос и выгнул бровь. – Да? – флегматично отозвался он. Две пожилые леди, что были поскромнее, опасливо переглянулись между собой, а та, что стояла впереди, возмущённо фыркнула. – Не могли бы вы. Отойти, – проговорила она в раздражающей манере дробить и выделять последние слова, будто у того, к кому обращалась, были проблемы со слухом. Правда, Малек подобных проблем не испытывал, да и вряд ли в этом храме, увязшем в тишине и монотонном чтении, нашёлся бы кто-то, кто мог бы не услышать её слов. Синнер слегка напрягся – Ноа сидел достаточно близко, чтобы заметить эту возню. – Вы мешаете людям. Слушать воскресную мессу. Бросив проверяющий взгляд на Ноа и убедившись, что тот не обернулся, Малек отошёл в сторонку, с лживой улыбкой пропуская женщин в зал, словно церковная охрана. Две леди поспешили тихонько прошмыгнуть к рядам, а их подружка – та, что больше всех хотела пройти, – неожиданно осталась стоять рядом с Синнером. Задрав на высокого мужчину голову, она подозрительным прищуром прошлась по его позе, одежде и зацепилась за очки. – Почему вы не садитесь? – вдруг спросила она. Она, блять, это всерьёз? Малек на миг прикрыл веки, давя в себе раздражение и колкие вещи, вот-вот рисковавшие сорваться с языка. Вести диалог с любопытной старушкой прямо за спиной у цели совсем не входило в его планы. Однако именно для таких случаев лучшими оперативниками был придуман действенный способ. По-тихому свалить. Улыбнувшись, Синнер отпрянул от стены и быстренько свернул к дверям. – Христос воскрес! – донеслось до него уже на крыльце неожиданно громко, что явно привлекло чужое внимание. – Не сомневайтесь! Не оборачиваясь, Малек направился к машине. У этой дамочки были явные проблемы, правда, не с верой. Уже второй день подряд он сбегал из этого места, можно сказать, с позором. Если с ним повторится это и завтра, то дело явно заключалось в нём. Синнер совершил неаккуратность и понадеялся на то, что без его свидетельства Ноа не совершит какую-нибудь интригующую выходку, после чего сел за руль. Как когда и выходил, вышло нехотя, а ещё – капельку раздосадовано. Обычно в конце любой мессы шло причастие, что могло стать поводом понаблюдать за тем, как Ноа опускается на колени перед священником, чтобы взять в рот Тело Христа… Втянув носом воздух, Синнер совестно отвёл взгляд от церкви. Ну и к чему была эта мысль? К облегчению Малека, после его ухода Ноа задержался внутри ещё на полчаса, но из дверей храма выходил уже не с пустыми руками. Синнер, садясь ровнее, разглядел только прямоугольный свёрток, обмотанный каким-то тряпьём, который Ноа с неясной осторожностью уложил назад. Отбросив все умозаключения, Малек сориентировался отъехать быстрее, так как находился прямо на траектории чужого движения, завёл мотор и завернул на улицу за седаном. Доехал до конца, выждал-выждал и повернул обратно. Успев зацепиться взглядом за удаляющийся бампер седана, Малек поехал за Ноа.***
Пропетляв по невыносимо узким улочкам Ньюквея, седан, наконец-то, решил притормозить. Они уже, казалось, объехали весь город: минули ожившие сувенирные, ещё пока спящие кафешки и кучу-кучу однотипных каменных домиков. И как назло Ноа завернул на улицу, на которой было просто негде припарковаться и остаться при этом незамеченным. Сам мужчина преспокойно оставил свой седан на тротуаре рядом с другим автомобилем, забрал свёрток из церкви и пошёл вниз по дороге. Рискнув, Малек последовал за ним прямо на машине. Ноа дошёл до конца тротуара и на углу дома свернул налево. Подождав, пока тот пересечёт дорогу, Синнер повторил его путь и, для вида набрав скорость после поворота, проехал дальше. В зеркале отразилось, как Ноа дошёл до белого здания, последнего на этой улице – дальше начиналась зелёная зона парка, – и, потянув стеклянную дверь на себя, зашёл внутрь. Малек дал по тормозам и осмотрелся. На горизонте его поджидал океан, а слева выстроились гостевые дома, рядом с которыми, как подумал Синнер, должны отыскаться свободные парковочные места. Так и вышло: проехав чуть дальше, Малек быстро юркнул на кусок тротуара, не особо заботясь о том, что часть кабриолета выпирала прямо на дорогу. Синнер со спины щёлкнул сингалкой, уверенным шагом минул знак «Приватная парковка. Только для проживающих!» и стал двигаться вверх по улице. Подниматься в гору. А солнце светило: Малек плотнее придвинул очки к глазам. Местом, куда зашёл Ноа, оказалась галерея, хотя назвать её таковой было сложно – своим размером она напоминала обычный магазинчик Ньюквея. Даже скорее арт-пространство: на витрине были выставлены картины в маленьких квадратных рамочках, в которых узнавались местные пейзажи, и холсты покрупнее – на них изображено что-то сюрреалистичное. Малек прошёлся вдоль галереи, мимоходом заглянув внутрь, но стеллажи, что стояли за витриной, ограничивали весь обзор. Долго думать о том, если ли внутри другие посетители, кроме Ноа, ему не пришлось: сегодня было воскресенье, одиннадцать утра, а галерея занимала жалкий закуток в почти тупиковой улице. Ответ напрашивался сам. Свободно зайти внутрь, как вышло с церковью, здесь не получится – повышенный риск привлечения внимания. Однако после того как ещё раз потоптался у глухой витрины, стеллажи уже не показались ему столь неудобными. За ними вполне можно было скрыться от чужих глаз… Надавив на дверную ручку, Малек медленно потянул дверь на себя – когда та приоткрылась на несколько дюймов, он быстро взглянул наверх, проверяя, не висит ли над входом каких привлекающих манёвров. Убедившись, что никакой «музыки ветра» и прочего не было, Синнер уверенно зашёл внутрь. Было тихо, но по-приятному – даже обилие белого цвета не сильно раздражало глаз. Пахло красками, глиной и почему-то чаем, свежезаваренным. На входе Ноа не обнаружилось, и Малек бесстрашно шагнул вдоль ближнего ряда, снимая очки. «Домашняя» атмосфера прослеживалась не только в ограниченном пространстве, заставленном стеллажами, как в книжном магазине, но и в образцах на продажу – в основном ими являлись всё те же маленькие картины. Они стояли на полках небрежно, без выверенной симметрии, будто кто-то протирал пыль, случайно задел рамку и забыл поправить обратно. Те картины, которые висели на белых перегородках, тоже казались кривоватыми. Впрочем, как посчитал Синнер, это подходило их содержанию: пластом всех изделий была такая «экспериментальщина», как перерисованные в шуточном стиле плакаты старых фильмов, среди которых Малек узнал «Челюсти» и парочку картин от Тарантино, и обложек музыкальных альбомов. Однако находилось что-то и «посерьёзнее»: Малек минул несколько стеллажей и наткнулся на серию работ художницы, отражавшую репрезентацию женской молодости, дружбы и принятия собственного тела через воду. Картины могли сменяться изделиями из глины, керамики и дерева, но всех их, даже произведения, которые заставляли задуматься и постоять у них чуть дольше, чем у остальных, объединяло то, что авторами были Корнуолльские художники. Авангардизм, отмеченный на витрине сюрреализм – подобные стили здесь приветствовались и определённо вносили в общую атмосферу лёгкости и эффекта «спустя рукава». Синнер, как человек, пару раз державший в руках цветные карандаши, проводя время за раскрасками вместе с Анием, прекрасно понимал, что на каждую работу была затрачена уйма сил. В отличие от детских книжек, никаких пропечатанных шаблонов на холстах не скрывалось, а за мнениями «Какое уродство…» или «О, поразительно, как легко это сделано!» стояли месяцы работы. Иногда одна мысль, так и недонесённая до холста, была шедевром, просто потому что человек, о ней подумавший, являлся гением. Что уж говорить о тех, кто нашёл в себе силы отразить свой разум во всех красках. Чужие разноцветные и чёрно-белые мысли так сильно увлекли Малека, что о первоначальной цели посещения этого места он и забыл. Спохватился только у пятого по счёту стеллажа, обвёл взглядом пустую кассу, а, прислушавшись, уловил отголосок чужого разговора. Исходил тот со стороны закрытой белой двери, припрятанной за свалкой каких-то неразобранных коробок. Бесшумно приблизившись, Малек остановился у стены с картинами местного художника-мариниста и стал вслушиваться в каждый отзвук. Послышался тихий смешок – женский. После разговор возобновился. Синнеру от него доставались обрывки фраз. – …найдётся подходящее, – сказала женщина или, судя по голосу, молодая девушка. – Дерево прогнило. Ей ответил мужской голос – голос Ноа, точно его, – но содержание утонуло в суете, происходившей за дверью. Кто-то открывал ящики, двигал предметы по полу. Малек подошёл чуть ближе, пока его шаг заглушали звуки перемещений. И вот, наконец, он его расслышал. – Это непростая работа. Не думаю, что смогу за неё взяться. Может, лучше ты? Хоть дверь, стены и посторонние шорохи всё искажали, Малек больше не сомневался. Он звучал как собственная виолончель, может, даже мелодичнее. Сказать наверняка было сложно, если только подойти чуточку ближе… Что-то за дверью упало. Потом послышалось женское прысканье. – Шутишь? С церковниками не работаю. Снова раздались чужие шаги. Щёлканье замков, скрип ящиков. – Это твоя позиция? – спросил Ноа. Всё резко прекратилось, и девушка за дверью заливисто рассмеялась. – Микаэль, это иконы. Ты меня видел? Да если я их только в руки возьму, они рассыплются! Жалко ведь, старые… Стоя почти вплотную к двери, Синнер застыл. Ему послышалось или всё-таки...? Нет, не могло. Девушка назвала Ноа «Микаэлем», типа… типа как архангела. Это был такой свойский прикол? Ему нужно продолжать слушать. – Вот, нашла! – победно воскликнула девушка. Громко захлопнулся ящик. – Хорошее масло. Митч брала его для работы с деревом. Кажется, для панно из липы. Очень тихо, но Малек услышал, как Ноа оценивающе хмыкнул. – Да? – в голосе мужчины проскочила нотка скепсиса. – Ну, раз Митч… – Ой, только не начинай! – Я ничего не сказал. – Твой взгляд всегда говорит за тебя, знал ты это или нет, Микаэль, – девушка фыркнула. – Митч – хорошая. Ну, неплохая. Лучше, чем Вэнди. Многозначительная пауза, в которую Малек начал смутно подозревать, что повторенное имя вряд ли являлось приколом. Получалось, что была вероятность того, что Ноа Андреассена, нахрен, не существовало. Поэтому по нему в базе ничего и не числилось. Блять, как же это было очевидно и тупо! С одной стороны, зачем задумываться об этом, когда уровень операции не предполагал подобных подозрений? Ну а с другой, почему бы не задуматься? – Да, Вэнди изменила тебе через две недели, а Митч – через целый месяц, – безэмоционально сказал мужчина. – Умеренность – добродетель. Попрошу заняться иконами её, как раз с этим маслом она уже работала. С придушенными страданиями девушка простонала. – Ты пришёл за краской или читать мне нотации? Катись уже отсюда! По ту сторону стали отчётливо слышны чужие перемещения, и Малек, отмерев, судорожно начал искать, куда ему деться. Отбежать обратно в зал не успевал, бесшумно – тем более, а позади и сбоку его ждали тупики. Шаги были уже совсем рядом. Дерьмо. – Нотации бы тебе не навредили, – своим спокойным голосом сказал мужчина. – Но станешь ли ты к ним прислушиваться? Дверная ручка медленно опустилась вниз. Малек отлетел к стене с картинами, как ошпаренный. Ничего лучше не придумав, он сцепил руки за спиной и глубокомысленно уставился в холсты. – Я и так знаю, что ты скажешь, – буркнула девушка уже у самой двери. Малек прикусил щёку, услышав, как та раскрылась. – Что я выбираю «не тех», что себя не уважаю и… – Лея. – Да что?! Ой! Выдохнув как перед ебучим прыжком веры, Синнер расслабил лицо и медленно повернулся, встречая на себе два разных взгляда. Девушка с длинными-длинными чёрными волосами, татуировками на шее, руках и проколотым всем, в чём только можно было сделать дырку и вставить в неё украшение, смотрела на него с недоумением и несколько смущённо. Встретив же на себе леденящий взгляд Ноа, Малек прирос к полу и едва не сдал всё, что только успел узнать, на своём лице. Поначалу в глазах мужчины он увидел то же самое, что и в глазах девушки, – разве что, кроме смущения, – а потом ясное, как сегодняшний грёбаный день, узнавание. Этот отблеск был мимолётным, – Малек даже поверил в то, что ему показалось, – и за долю секунды взгляд Ноа стал взглядом обычного незнакомца, не ожидавшего увидеть кого-то постороннего конкретно в этот момент. Но, блять. Тогда Синнер видел и мог поклясться, что Ноа – тоже. Они оба всё поняли. Их молчаливо-напряжённый диалог взглядов прервала девушка, шагнувшая вперёд. Ростом она была с половину Ноа, поэтому её попытка перекрыть его показалась Малеку, первому разорвавшему зрительный контакт, довольной забавной. – Добрый день! – бодро сказала девушка. Она улыбнулась, и Синнер разглядел пирсинг на уздечке под верхней губой. – Не слышала, как вы вошли. Вам чем-нибудь помочь? Малек кивнул без задержки, а вербальный ответ пришёл к нему чуть позднее. Он сам его нашёл, когда развернулся обратно к стене. – Меня заинтересовали эти работы, – кинул Синнер через плечо, большим пальцем одной руки указывая на картины, а вторую руку медленно убирая в карман брюк. – Что можете о них рассказать? Девушка посмотрела Малеку за спину, после чего они с Ноа как-то странно переглянулись, что Синнеру не слишком понравилось. Виду, конечно, он не подал, продолжив стоять с выражением лёгкой скуки, умещающей в себе чопорный интерес. – Они, к моему сожалению, не продаются. Девушка вновь скосила хитрый взгляд на Ноа, который, как и Малек, застыл с неясным выражением лица. Ни с каким. Только если Синнер откровенно играл, то по мужчине было сложно сказать. Он будто бы просто был… таким. – А знаете что, – работница галереи вдруг вырвала из рук Ноа какие-то баночки – по всей видимости, те самые краски, которые они обсуждали за дверью – и подтолкнула того локтем. – Мой друг сумеет рассказать об этих работах гораздо больше меня. Может, вы даже договоритесь. О цене. Тихо хихикнув себе под нос, девушка быстро ретировалась в зал, оставляя мужчин стоять друг напротив друга. Ноа проводил подругу всё тем же невыразительным взглядом, и только немного, – совсем чуть-чуть, но заметно на фоне застывшей фарфоровой маски, – его чёрные брови нахмурились. Однако когда он вновь взглянул на Синнера, то малейшее проявление чего-то живого испарилось. Молчание затягивалось, бесполезные гляделки – тоже. Находиться под этими ледышками, забирающимися под кожу острыми шипами, Малеку становилось откровенно неуютно. Он стряхнул с себя все мысли, оттеснил всего себя, оставив только Аарона. Синнер только приготовился продолжить игру, как Ноа, будто тоже только сейчас пробудившийся, отвёл взгляд на картины и шагнул ближе. – Не поделитесь, почему ваш выбор пал на них? Ноа оказался с Малеком плечом к плечу. На него по-прежнему не смотрел, лишь задумчиво вёл взглядом по небольшим холстам. Его вопрос заставил Малека вновь посмотреть на картины, впервые по-настоящему их увидеть – он остановился рядом с ними только потому, что они были в удобной близости от двери. Сейчас же ему нужно было что-то ответить. Обособленность этих холстов бросалась в глаза: в отличие от всех, представленных в зале, они были написаны реалистично, с применением поставленной техники – её границы, как и границы дозволенного, чётко прослеживались в мазках. Тот, кто их рисовал, придерживался академических правил, чтил традиции, избегал экспериментов. Был скучным. Аарон, который нихрена не смыслил в искусстве, так бы и сказал – «скукота». И Малеку стоило поступить именно так. Расслабившись, Синнер уложил обе руки в карманы. Он уже открыл рот, чтобы выкинуть что-то «аароновское», но его взгляд нашёл холст, висевший в верхнем ряду. Малек сразу узнал место. Это был мыс. Чёрные скалы, торчавшие из-под тёмно-синей воды, какой Синнер ещё не встречал, холм и белый шпиль беседки на нём. Но больше всего его приковало небо: серое, грузное, опасное. Какое он уже видел. Всё на холсте застыло в ожидании шторма: и волны, опасно вставшие на дыбы перед гордыми скалами, и безмятежная беседка. – Я знаю это место, – само по себе вырвалось из Синнера. Ноа скосил на него взгляд, но Малек, продолжив зачарованно смотреть на картину, не ответил на это внимание. Тогда мужчина самостоятельно нашёл этот холст. – Да, пожалуй, – легко согласился Ноа. – Фистрал популярен. Сморгнув изображение тревожного неба, Малек усмехнулся себе под нос. «Но тебе-то он знаком не понаслышке?». Он повернул голову и столкнулся с внимательным взглядом Ноа. Видеть мужчину так близко ощущалось очень странно, сюрреалистично – до покалывания в пальцах и медленного удушья. Каждый раз, каждый чёртов раз, когда Малек смотрел на него, у него заканчивался воздух, будто мужчина выкачивал тот из него только одним своим присутствием. Будто рядом с ним он не должен оставаться жив. По крайней мере, на эту сумасшедшую мысль Малека натолкнули чужие глаза, неотрывно смотревшие в его собственные. Что они выражали, он по-прежнему не понимал, но никакого дружелюбия или той самой вежливости из сна точно не просматривалось. Синнер ухмыльнулся. – Ваша подруга сказала, что вы расскажете мне о картинах, – он склонил голову набок. – Или мне послышалось? Не изменившись в лице, Ноа отвёл взгляд обратно к холстам. – Мой рассказ зависит от вашего ответа, – ровно сказал мужчина. – Если он окончателен, то я могу начать. Непритворно заинтригованный Малек прищёлкнул языком. – Вы скажете мне то, что я заслуживаю? – понятливо усмехнулся он. – Так получается? – Я скажу вам то, что вы хотите услышать. На миг Синнер напрягся, подумав, с чего бы Ноа быть осведомлённым в том, что он хотел от него услышать, однако кивнул и с подстрекательской улыбкой махнул рукой на картины. – Ну так вперёд! Расскажите мне, о чём эти вещицы. Так, чтобы мне понравилось. Ноа глянул на Малека, и по его лицу опять пробежала эмоция. Правда, какая – Синнер рассмотреть не успел. – Значит, ваш ответ окончателен, – без вопроса сказал мужчина, но в его голосе Малеку послышалась задумчивость. Будто бы Ноа… ждал большего? Изображать замешательство ему и не пришлось. – Признаться, я не до конца понимаю, – проговорил Малек, – вы продаёте или отговариваете? – Как и я не понимаю того, желаете ли вы потратиться или уйти ни с чем. Мужчины переглянулись. Синнер почему-то подумал, что они оба говорили не о картинах. На губах сам собой появился хищный оскал, к повадкам Аарона не имевший никакого отношения. – Я всегда готов потратиться, если вещь достойна своей цены, – понизив голос, с заверением сказал Синнер. Взгляд Ноа упал на чужую ухмылку, и произошло невероятное. Мужчина улыбнулся. Одним краешком губ, но всё же это была улыбка. От вида этого удивительного зрелища Малек подрастерял собственный азарт и едва не прослушал вопрос. – А если у вещи нет цены? Малек вскинул глаза обратно на Ноа, но тот уже прекратил улыбаться и смотрел на него с серьёзностью. Где-то далеко мелькнула мысль, что это ему совершенно не шло, может, не шло так же, как и ему – строить из себя заносчивого идиота. Являлось ли это игрой – чужая непоколебимая холодность – или нет, Малек ещё не успел раскусить, хотя от ответа на этот вопрос напрямую зависела его природа отношения к Ноа. Он напрягал его своей натуральной чёрствостью или раздражал чертовски хорошей игрой? Если по-честному, то Синнер имел право только на одно отношение – пассивно-подозрительное. Правда, он благополучно его просрал, когда дважды попался на глаза. Строить после этого факта теории по поводу своих ощущений, пялясь в чужие глаза, уже выглядело не так неправильно. Ноа кивнул в сторону холстов, намекая на их «непродажность». Этот жест Синнера почему-то умилил – эта наивная попытка свести всё обратно к картинам. Отвечая, Малек даже о них не задумался. – Это невозможно, – со снисходительной улыбкой сказал он. – Если у вещи нет цены, значит, ей просто нужен хороший оценщик. Ноа прищурился. Так выглядело его любопытство? Настороженность? – Как поступить с тем, если он признает вещь бесценной? Чужой взгляд проходил насквозь, заставлял стоять и не шевелиться. На миг Синнер ему поддался, задумался, а потом резко даже для себя самого рассмеялся, прерывая зрительный контакт. – Отдать за неё жизнь? – смешливо кинул он. – Даже не знаю, что вам ответить. Слишком сложные вопросы, мм-м… – Малек взглянул на время, – для половины двенадцатого. А ведь я ещё и трезвый. Отложим этот разговор на попозже? У меня отчётливое ощущение, что мы с вами ещё встретимся. Продолжая ухмыляться, Малек внимательно посмотрел на Ноа, пригвоздив его к полу первым. Он мог только догадываться, о чём не дрогнувший мужчина сейчас думал: «Это что, была настоящая угроза? Предупреждение?». Синнер оставил целый простор для чужой фантазии. – Так что, убедились в моей платёжеспособности? – в разы прохладнее спросил он. – Я дождусь вашего рассказа? Ноа слегка заторможенно увёл взгляд от чужого поскучневшего профиля и тоже посмотрел на холсты. – Если вы всё же надеетесь их приобрести, то я вас расстрою, – сухо сказал он, сцепив руки за спиной. – Да, они не продаются. Я услышал, – Малек скосил хитрый взгляд на мужчину. – Поэтому я покупаю ваш рассказ о них. Это ведь продаётся? Что-то в словах Синнера Ноа позабавило, и он едва слышно усмехнулся. Может, так звучало чужое смирение. – Это бесплатно, – сказал мужчина с неожиданной мягкостью. Малек расплылся в искренней улыбке. – Замечательно. Это как раз то, что я могу себе позволить. Ноа не отреагировал и, продолжив скользить взглядом по картинам, начал своим глубоким и спокойным голосом: – Автор этих работ – владелец галереи. Он переехал в Корнуолл несколько лет назад, и с того дня не написал ни одну работу, на которой не были бы изображены его виды. Он начинал с обычных набросков, как видно здесь, например, – Ноа указал рукой на левую нижнюю картину, которая на самом деле являлась альбомным листом, приклеенным поверх холста. Выдавали необрезанные края от пружин. Правда, Малек перевёл на неё взгляд с опозданием: движение чужой кисти донесло до него запах парфюма, ладана и – совсем приглушённого – табака. Он стиснул зубы, останавливая себя от того, чтобы вдохнуть глубже. – Одна из самых первых работ. Акварель и пигментные чернила. Позже он стал браться за полноформатные холсты и использовать акрил. Работы перед вами – проявление восхищения и уважения к этим местам. Малек рассеянно кивнул. К своему позору, почти вся информация прошла мимо него, зато вид чужой кисти с длинными, тонкими пальцами стойко держался перед глазами. В неё идеально ложился смычок. Да и не только. – Так оценщиком всё это время были вы? – мотнув головой, Синнер улыбнулся уголком губ и развернулся к Ноа, который старался не вмешиваться в его изучение. Знал бы он, что Малек нихрена не разглядел. Ну как – не то, что нужно было. – Простите, с моей стороны было глупо начинать диалог, не представившись. Аарон Мазе. Ноа взглянул на его протянутую ладонь и без колебаний её пожал. – Аарон, – тихо повторил мужчина. Он отразил чужую улыбку, но его глаза, оставшиеся холодными, сверкнули чем-то нехорошим. – Микаэль. Малек улыбнулся полноценно, но внутри у него прямо сейчас рушились и разлетались вдребезги все мозаики, которые еле-еле удалось собрать. Ноа – Микаэль – не стал притворяться, явно допустил, что Синнер мог успеть что-то услышать, топчась у двери, и тогда ложь из его уст прозвучала бы неуместно. Это был хороший ход, вот только зачем его вообще делать? – Очень приятно, – проговорил Малек в чужие глаза и завершил рукопожатие, не спеша убрав руку обратно в карман. Он кивнул на холсты. – Так что? Я был прав? – В чём? – не понял Микаэль. – Вас послали ко мне на растерзание, потому что вы разбираетесь в живописи? Было видно, что выбранное выражение Микаэлю не особо понравилось, но его он никак не прокомментировал. – Можно сказать и так, – мужчина сухо кивнул. – Я имею склонность разбираться в том, чем занимаюсь. Ухмылка Синнера слегка осела, и он вопросительно приподнял бровь. Микаэль смотрел на него всё так же, но теперь к его взгляду он будто разглядел субтитры. «Ну же. Задай этот вопрос» – Выходит, что вы... Малек заторможенно обернулся на холсты, в который раз пытаясь прочувствовать их, а не чужую близость, и так и не закончил мысль. Впрочем, Микаэль его понял. – Да. – А галерея…? Она ваша? – Кажется, я уже дал ответы на все ваши вопросы в своём рассказе. Бухты Ньюквея, Корнуолльские утёсы в розовом цвету диких примул, одинокий дом на берегу, порт, залитый утренним светом. И вода, вода, вода. Океан на холстах был спокоен, миролюбив, красив и чертовски опасен своей изменчивостью. На холстах, где был изображён, он представал чем-то величественным – в этом и правда чувствовалось восхищение автора. Но ведь не только. Малек разглядел понимание. Когда художник решал запечатлеть что-то, что выедало из него душу своим абсолютным превосходством, это было видно в конечном результате. Обожание, величие и собственное истощение, потому что всё, что носил в себе, теперь осталось на холсте. Ну а в этих маленьких полотнах не было голого благоговения, самоотречения и выдвижения океана на первый план. Это был настоящий симбиоз творца и природы. Где-то – автопортрет без человеческих черт. Можно было обойтись и без инициалов «M.W.», скромно оставленных в углу холста краской на тон темнее. Всё равно узнаваем. Но почему? Почему Микаэль всё это рассказал, – он разве что не попросил Синнера открыть блокнот и писать под диктовку, – если смотрел на него так? Так, будто подозревал, будто знал. Ждал. Выстраивая сети, Малек оступился и сам загнал себя в ловушку. Микаэлю даже не пришлось что-либо делать. Синнер отвёл невидящий взгляд от картин. Микаэль уже на него смотрел, опять так, будто знал, подозревал. И ждал. Обессиленно улыбнувшись, Малек пожал плечами. – Вы невероятно талантливы, Микаэль. Но для вас это, конечно, не новость. За свою жизнь вы наверняка слышали это уже тысячу раз. По всей видимости, сказанное было совсем не тем, что Микаэль ждал. Он очаровательно моргнул и посмотрел на Малека почти шокировано. Эта реакция скорее чувствовалась, потому что внешне Микаэль изменился мало, только в глазах, сверкнувших каким-то влажным блеском. Всё-таки они сдавали всех – ледяные принцы не были исключением. – Вообще-то нет, – через паузу ответил Микаэль. – О моей деятельности мало кому известно. Я стараюсь об этом не распространяться. Синнер удивился. – Тогда почему вы доверили свой секрет мне? Микаэль слабо улыбнулся. Что-то он зачастил с проявлением эмоций. В каждый такой раз Малека исправно торкало. Поначалу не замечал, а когда стал, то к неясному клокотанию в груди добавился ещё и жгучий стыд. – Я же говорил вам, Аарон, – напомнил Микаэль, совместив цепкость взгляда и мягкость улыбки, – я скажу то, что вы хотите услышать. Слова прозвучали для Синнера приговором. Для ясности Микаэлю не хватало назвать его «детективом», чтобы вбить ему в башку свою осведомлённость. Однако Малек не первый раз ходит по краю – этот дешёвый трюк его не возьмёт. С нарочитой выразительностью пройдясь взглядом по Микаэлю, по этим его бесконечным ногам в классических брюках, по крепкому торсу, издевательски подчёркнутой молочной водолазкой, Синнер остановился на глазах. Пристально в них посмотрел. – Думаете, мне нужны ваши секреты… – он задумчиво провёл языком по верхнему ряду зубов, будто оценивая вкус своей мысли. Микаэль настороженно следил за этим, дожидаясь продолжения, а, когда Малек вдруг широко и совсем уж по-мальчишески улыбнулся, вскинул брови. – А я всего лишь хочу картину. Простите, Микаэль. Кратко усмехнувшись, Малек посмотрел на мужчину с неловким сочувствием. От этого унизительного взгляда Микаэль снова посерьёзнел, как если бы чужие слова окончательно развеяли в нём ожидание чего-то важного. Его лицо снова покрылось ледяной коркой. Улыбка исчезла. Синнеру стало в разы легче дышать, но в груди появилось предательское чувство утраты. – Вряд ли мне удастся подавить в себе это желание, – добавил Малек для ясности. Глаза Микаэля прищурились, как от раздражающего ветра, поднявшего с дороги всю пыль, а сам слегка приподнял подбородок. – Вы на редкость настойчивы, – без эмоций отметил он. Синнер невинно улыбнулся. Что-то ему подсказывало, что Микаэль хотел выразиться иначе. – Ну, вы должны были понять это раньше. Ведь я тоже поделился своей… позицией. Мужчины сцепились взглядами. В Микаэле всё ещё можно было увидеть подозрения, но гораздо ярче ощущались раздражение и замешательство. За смеющимися глазами Малека скрывались тревога и мыслительный процесс, лихорадочно выстраивавший план дальнейших действий на десять шагов вперёд. – Какую? Синнер моргнул первым. Проиграл? Нечестно: вопрос Микаэля его сбил! – Простите? Микаэль небрежно кивнул на холсты, но даже в таком жесте ему не удалось перестать быть сдержанным. – Какую картину вы хотите? – спросил он. «Картину?». Малек в последний момент остановил себя от того, чтобы нахмуриться. Ну конечно, картина. Это же её он так нестерпимо желал. Синнер развернулся к стене и для вида снова пробежался глазами по вариантам. Была ли тут хоть одна, которая по-настоящему ему понравилась? Вообще-то, он не солгал, когда вслух отмечал чужие способности: работы Микаэля хоть и выглядели академически правильными, но теперь, с новым знанием, Синнер видел в них больше от него самого. Скучным Микаэль ему не казался – скорее, противоречивым, подозрительным и настораживающим. А ещё сложным, глубоким, потерянным. Пиздец каким красивым. В общем, как океан. Она нашла его снова. Картина, на которой был изображён мыс в бухте Фистрал. – Эта. Малек указал на холст со знакомым видом, плечом ощутил, как Микаэль шагнул ближе, чтобы тоже на него взглянуть, но посмотреть на мужчину не смог. Картина не давала отвести взгляд, гипнотизировала не только тем, что буквально раскрывалась за окнами его номера, – ещё чем-то посторонним. Чем-то, чего на холсте точно быть не должно. Краски пошли волнами, стали размываться прямо на глазах и, как тающее мороженое, стекать со стен на другие картины, а после – капать прямо на пол. Синнер отступил назад, ошарашенно наблюдая за тем, как под его ногами скапливалась целая лужа смешавшихся красок. Столько на картине просто не было. Теперь они все были одного цвета – серого, грязного, цвета пыли и поднявшегося ила. Они всё текли и текли. Отойдя от оторопи, Малек вскинулся на Микаэля, и его приоткрытый рот застыл в немом оклике. Микаэль смотрел. Смотрел на картину, которую выбрал Синнер, и не реагировал ни на что вокруг. Он не чувствовал даже того, как на его щиколотки забиралась краска – вяз в ней, как в зыбучих песках. Синнер и сам этого не заметил, а когда почувствовал – отпрыгнул к самой двери и тряхнул ногой. Мерзкий след остался. Закуток галереи стал наполняться густыми запахами краски и растворителя, а ещё почему-то железом. Малек поднял руку, прислоняя ладонь к носу, и уже не глядя почувствовал кровь. Его зазнобило, стало холодно-холодно, начали неметь губы. Со страха у Синнера получилось выдавить из себя едва слышное: – Мика… эль. Каким-то чудом мужчина его услышал и, крупно вздрогнув, обернулся через плечо. Малек снова начал задыхаться. Из носа Микаэля, послушно остановившись у верхней губы, стекла крупная капля крови. Синнер медленно опустил собственную руку, отстраняя её от лица, и тогда чужой взгляд упал на его нос. Глаза Микаэля округлились, заделались большими-большими, бескрайними и синими, как... Он вскинул их обратно, к чужим, будто ища ответы и поддержку, но Малек стоял точно в таком же оцепенении. Они смотрели друг на друга, под их ногами топью разрасталась краска, а от картины вниз по стене тянулись тусклые полосы, как застывший водопад. В состоянии ужаса, прострации и какого-то тошнотворного смирения Синнер перевёл взгляд от Микаэля обратно к холсту. Внезапно он оказался абсолютно целым, неиспорченным разбушевавшимися красками. Всё было на месте: и острые скалы, и хмурое небо, и белая беседка, и… чёрная фигура? Малек нахмурился и под чужой изумлённый взгляд шагнул к стене. Под его шагом, противясь, чавкала густая краска, но прошёл по ней свободно, будто той и не было вовсе. Он встал к картине вплотную. На скамейке перед беседкой, что ранее пустовала, теперь сидел человек. Его черты были непрорисованными – узнаваем только подол чёрного пальто. Для Малека это оказалось достаточно, чтобы понять. Это был он сам. До его плеча нерешительно дотронулась чужая рука. Синнер вздрогнул и, отпрянув, зашуганно обернулся на Микаэля. От неожиданной реакции тот дёрнулся следом, выглядел встревоженно, но… нормально. – Аарон, вы в порядке? Вопрос донёсся как сквозь толщу воды. Сморгнув, Малек нерешительно осмотрелся и чуть не взвыл от отчаяния и одновременно – облегчения. Всё было обычно. Это исчезло. – У вас кровь, – спокойно сказал Микаэль. – Вот, возьмите. «У тебя, блять, она тоже была. Я видел! Какого хрена ты говоришь это мне?» В висках гудело. Малек приложил усилия, чтобы не поморщиться, и заторможенно посмотрел на Микаэля, протянувшего ему платок. Почему, блять, у него с собой платок? Синнер забрал его из чужих рук, едва не вздрогнув вновь от мимолётного прикосновения к ледяным пальцам. Приложил к носу. Отвернулся, давя в себе ругательства. Как же это было унизительно… – Спасибо, – одними губами выдохнул он. Микаэль промолчал. Малек чувствовал скулой его прожигающий взгляд. Почему-то язык запекло в желании оправдаться. Натянув ухмылку, Синнер стёр лишнюю кровь и приложил платок плотнее к носу. – Надеюсь, я не сильно вас напугал, – легко бросил он. – Со мной такое бывает… – Как часто? – неожиданно оборвал его Микаэль. Малек перестал удерживать на губах ухмылку. Микаэль до сих пор смотрел на него с неясной тревожностью, а ещё с какой-то робкой мыслью, будто бы хотел спросить о чём-то прямо, но не решался. – Так вы ещё и врач, Микаэль? – Синнер решил отшутиться. – Ваши таланты поистине поражают. Его шутовство Микаэля нисколько не тронуло. Чужой взгляд только посуровел. – Вы больны? – серьёзно спросил он. Малек прыснул. – Ну… у меня астма. Микаэль прищурился. – И часто при астме возникает эпистаксис? – Нет, не часто, но бывает, – Синнер ещё раз протёр платком нос и, уведя руку от лица, не спеша сложил его пополам, испачканной частью вовнутрь. – Побочный эффект от ингаляционных стероидов. В подтверждение своих слов Малек вытащил из кармана пиджака ингалятор и, лениво покрутив его между пальцев, показал Микаэлю. Чужое лицо разгладилось не то от неверия в то, что ему не врали, не то от совсем другого. От разочарования, что это было правдой. Малек убрал ингалятор обратно в карман и повёл плечом, мол, такие дела. У самого же чуть сердце не выпрыгнуло из груди. – Мне говорили, что океанический воздух поможет, но… – он прищёлкнул языком и кривовато ухмыльнулся. – Особых изменений не заметил. Микаэль продолжал сканировать мужчину взглядом, но было заметно, что чужие слова его убедили. Он отрывисто кивнул. – Сочувствую, – сухо обронил мужчина и увёл взгляд. Что-то в груди Малека отреагировало на чужую внезапную отстранённость. Захотелось податься вперёд, схватить Микаэля за руку, вновь привлекая к себе его внимание, и… Просто поговорить. Синнер же видел, видел, что, блять, что-то не так. В чужих изломанных бровях, погасшем взгляде, который продолжал искать ответы где-то внутри. И он знал этот взгляд, знал людей, у которых был этот взгляд. Так начинали смотреть те, кто потерял надежду быть понятыми. Сейчас Малек, наверное, и сам так выглядел, просто Микаэль больше на него не смотрел. Однако Синнер ничего не сделал. Не стал подаваться вперёд, хватать чужую руку. Он сглупил по-другому. Сложив платок в маленький квадратик, Малек аккуратно убрал его в карман брюк и, не поднимая взгляда, тихо сказал: – Я знаю, вчера вы были там. У скал, на мысе, – Микаэль обернулся и неверяще уставился на Малека. – Если вы тогда видели то же, что и я, если вы видели это сейчас… Заиграв желваками, Синнер осмелился посмотреть на Микаэля. Глаза мужчины испуганно забегали по его лицу. – Поговорите со мной. Микаэль пропустил тихий вдох и, сразу же поймав себя на этой слабости, свёл брови к переносице. Он отступил от Малека на шаг, будто тот и впрямь потянулся, чтобы взять его за руку, и поднял подбородок. Снова закрылся. Синнер не стал спрашивать дважды – ответ отразился на чужом лице. Убрав руки в карманы, он с кривой улыбкой кивнул Микаэлю на прощание и шагнул по направлению к выходу. На локте неожиданно сцепились пальцы, которые довольно быстро с него пропали, будто испугавшись самих себя. Поравнявшись с Микаэлем плечами, Малек вскинул на мужчину удивлённый взгляд. – Сегодня, в девять. В «Мысе», – понизив голос, сказал Микаэль, будто их кто-то подслушивал. Малек запоздало вспомнил о девушке. Кажется, Микаэль даже назвал её по имени... – Номер 410. Синнер опешил сильнее. Вот так, прямо сразу? Встреча с объектом наблюдения в закрытом пространстве? Плохо, очень плохо. Блять, просто кошмарно. Нельзя. Это против всех целей операции, не по протоколам: Кас потом с него всю шкуру снимет, а Фел – выпотрошит, если узнает. Надо предложить альтернативу, быть на виду у свидетелей… Малек встретил на себе пронизывающее внимание, и ответ пугливо сорвался с его губ: – Я приду. Слабо кивнув, Микаэль увёл от него взгляд. Синнера, поспешившего оторваться от пола, это вполне устроило. Он уже нащупал в кармане телефон – пальцы чесались позвонить Касу и, наконец, выяснить, что за хуйню только что пережил. С ним играли? Его путали? Кто такой нахрен Микаэль? Если ебучей связи снова не будет, поедет за город. Похуй. Прямо сейчас, как только выйдет отсюда. Синнер проходил мимо кассы, когда его настигло бодрое и дружелюбное: – Ну как? Удалось… договориться? Хлопнув шкафчиками, девушка выскочила из-за прилавка и, навалившись бедром на тумбу, пытливо уставилась на затормозившего мужчину. В её карих глазах играли смешинки и предвкушение чужого ответа. Взгляд Малека же был прикован к волосам. Длинным чёрным волосам. Перед глазами пронеслась вспышка ещё непогасшего воспоминания, ударив по вискам знакомой резью. – Лея, верно? Девушка сразу приосанилась, хитро глянула в сторону двери, за которой скрылся Микаэль, как только Синнер ушёл, и расплылась в улыбке. – Так Микаэль вам меня представил… – она понятливо хихикнула. – Быстро он. Хотя, я-то сразу поняла, что так и будет. В ушах билась кровь, а фантомный запах краски и настоящий – крови по-прежнему его преследовал. Малека тянуло к полу – он из последних сил держался на ногах. Хотелось стечь по стенке или проблеваться. Всё вместе. Мысли путались, чужие слова и вовсе прошли мимо. Синнер тяжело сглотнул и сипло переспросил: – Простите… поняли? Что поняли? Лея крутила в руке длинную кисть, и та то и дело стукалась о край тумбы. Каждый звук ощущался Малеком как пытка каплями воды, монотонно ударяющимися о лоб, а от мельтешения стало подташнивать уже всерьёз. – Как бы так выразиться… – девушка прекратил гонять между пальцев кисть, задумчиво прикусила её кончик, а потом им же указала на Малека. – Вы его типаж. Да, вот так будет понятнее. Из Малека едва не вырвался истерический смешок. Микаэль делал всё что угодно – пытался вывести его на чистую воду, найти ответы, понять, кто перед ним, – но точно не флиртовал. Но если же это всё-таки был флирт, то Синнеру страшно представить, как тот вёл себя при открытой конфронтации. – Да, – запоздало кивнул Малек. – Думаю, нам удалось найти общий язык. Просияв, Лея заговорщицки закивала. Синнер же, не желая задерживаться на этой вязкой ноте, поспешил с ней попрощаться и вылетел из галереи. Это, блять, была Лея. Та самая девушка, чью смерть видел. Малек быстрым шагом двинулся вниз по улице, к машине, и на ходу судорожно вытащил телефон из кармана. Связь была! Хоть что-то, блять, хорошее в этом городе. Он набрал единственный номер из истории звонков и прислонил телефон к уху. Пошли гудки. Издевательски медленные, вечно сомневающиеся гудки. – Да ответь же ты, чёрт возьми… Ругаясь под нос, Малек попытался вытряхнуть ключи, но те зацепились за подкладку. Он дёрнул сильнее, и те с печальным звоном упали на асфальт. Синнер раздражённо выдохнул через нос и нагнулся их поднять. И тут гудки оборвались. Из динамика раздалось напряжённое: – Детектив Редфилд. Синнер застыл на корточках. – Кас! – подхватив ключи за кольцо, он вскочил на ноги. – Слушай меня! Это… Оставшись глухим к чужому требовательному тону, записанный голос напарника ровно продолжил: – Если это срочно – говорите после сигнала. Если нет – тоже. Раздался долгий писк. Малек резко остановился посреди тротуара и схватился за переносицу, давя в себе поток очередных ругательств. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. – Кас, – вкрадчиво повторил Синнер. – Перезвони мне сразу же, как это услышишь, но прежде найди всё, что есть на владельца галереи «Астрея». Должен быть тот же адрес, что и место работы у девушки, которую я просил найти. Кажется, она всё-таки связана с Ноа. Блять, с Микаэлем. Послушай, Ноа Андреассен – это липа, по всей видимости, как и Эвен. Поднимите всю базу, свяжитесь с Корнуолльской тюрьмой, привлеките Хоум-офис. Надо поднять все документы о въезде в страну Андреассенов. Мы что-то упустили. Причём с нулевой. Позвони мне. Срочно, Редфилд! Распалившись, Малек вдавил кнопку сброса вызова, собрался убрать телефон в карман, но ему на глаза попался начальный экран. Всё стандартно: крупные цифры времени, поменьше – день недели и дата. Дата. Девятнадцатое апреля. Это сегодня. Дикторша назвала этот день, когда освещала автокатастрофу. По спине Синнера пробежал холод. Он обернулся себе за плечо, оглядываясь на белый кусок стены оставленной галереи.
