Сегодня я не вернусь домой

      Микаэль ступал по белому песку Фистрала босыми ногами. В одной руке держал снятую обувь, пальцами второй – зажал сигарету, вот-вот рисковавшую дотлеть без его участия. На пляже было ветрено, распущенные волосы лезли в лицо. Где-то из подсознания робкий голос пытался до него достучаться, приговаривая, что стоило одеться потеплее. После завтрака, который провёл за пустым столом и под ощущение пристального взгляда, вознамерившегося проделать в его затылке дыру, Микаэль так и не осмелился подняться в номер за пальто. Впрочем, он и сейчас его ощущал. Этот взгляд.       Остановившись, Микаэль бросил туфли на песок, засунул сигарету между зубов и, встав против ветра, забрал волосы в хвост. Между делом он обернулся и быстро отметил, что чужая фигура в сером, изображая праздную прогулку, стабильно держалась поодаль. Невероятная глупость: Микаэлю становилось спокойнее, когда за ним попятам шёл коп. Теперь было сложно сказать, кто из них двоих за кем следил. Аарон-то по-прежнему выполнял свою работу, а Микаэль…       Мужчина затянулся остатками сигареты и, заправив за ухо выбившуюся из хвоста прядь, повернулся к океану. Кромка бирюзовой воды находилась далеко и была белой-белой, вся в пене. Это отдаляло её границы.       Корнуоллу удалось стать для него особенным местом – загадкой, которую не хотелось разгадывать, а просто быть рядом, принимать покровительство скал и цветущих холмов, дышать ею. Эта земля всегда проявляла к Микаэлю отзывчивость, давала себя прочувствовать – она удивляла и не давала ему заскучать.       Он столько лет жил здесь, восхищался местными видами и растворялся в этом восторге на холсте, не замечая, как каждый раз забывал на нём частичку себя. Сейчас же, глядя на океан, не мог почувствовать ничего, кроме душащей тревоги. Микаэль видел больше, чем тот показывал. Или он просто смотрел сам в себя?       Микаэль не поехал на воскресную службу в церковь, где у него была назначена встреча со служителем, чтобы забрать иконы на реставрацию. Микаэль вовсе боялся лишний раз сдвинуться с места и запустить необратимый процесс.       Даже оглядываться на Аарона ему было страшно, но, противореча самому себе, он не мог остановиться от проверки, поблизости ли тот. Идёт ли за ним? Смотрит? Дышит?.. Микаэлю казалось, что был способен причинить ему вред только взглядом. Его успокаивало одно: Аарон ни о чём не помнил. Правда, это же Микаэля и ужасало.       Он что-то сделал. Со временем. Просто чувствовал, что приложил к этому руку. Буквально: ладони хоть и перестали отзываться на вибрирующую в воздухе энергию, но Микаэль был почти уверен, что при желании мог почувствовать этот импульс снова. Стоило только на нём сконцентрироваться…       Откуда это взялось? Это божье благословение на второй шанс или его проклятье за ужасный грех? Прикосновение к подобным мыслям Микаэлю приносило почти ощутимую резь в груди: хотелось сморщиться, отмахнуться как от ужасного воспоминания – он трусливо избегал в этом разобраться. Чёрт, он ведь тоже не врал и собирался завтра уехать. Вся эта затея с приездом в Ньюквей изначально была рискованной и, в конечном итоге, обернулась просто катастрофой, но Микаэль, вроде как, сумел ту предотвратить.       Он не допустит, чтобы это произошло вновь, поэтому занял ещё более трусливую позицию, чем «не задумываться», решив ничего не делать. Просто пережить этот день заново, никак не контактируя с Аароном, – ну, может, только изредка на него поглядывая… – и поутру уехать.       Подняв с песка обувь, Микаэль развернулся от океана и пошёл обратно к гордому красному кирпичу «Мыса», видневшемуся с холма. На мужчину, который сидел на береговом вале в окружении растительности, упрямо старался не коситься.

***

      День выдался наискучнейший. Весь тот запал, с каким Малек в него врывался, потух уже к полудню, когда после недолгой – совершенно бесцельной – прогулки по Фистралу, Ноа вернулся в отель и заперся в своём номере. Ну что за человек, подумал Синнер, обречённый провести остаток дня в вестибюле за фиксированием чужих перемещений, – проводит выходные в духоте четырёх стен. Нет бы, сводить его, Малека, на прогулку – за окном стояла чудная погодка. Ноа мог бы просто покататься по городу – ему бы этого хватило.       Но, увы: Малек оккупировал диван вестибюля, вооружившись вчерашним выпуском «Newquay Voice», который обнаружил на газетной стойке в «главной гостиной» отеля, и сидел как детектив в представлении фильмов начала двадцатого века. Правда, на чтение нудных новостей местного сообщества, включавших всякие мелочи по типу «Близится последний матч сезона. Вперёд, Несси!» или « „Рим построен не за один день, а Ньюквей восстановлен за сутки”, – мэр города о последствиях шторма», его хватило ненадолго.       Со вчерашнего утра Кассиэль ему не звонил, но Синнера это перестало напрягать – им, в общем-то, обсуждать было нечего. Дело не двигалось, снова застопорилось, хотя после Навечерия Малек, пережив эмоциональный откат, загорелся необъяснимым предощущением того, что что-то должно случиться. Ему почему-то стало казаться, что Ноа сделает какой-то шаг, способный приблизить его к ответу на самый злободневный вопрос.       Кто такой, чёрт возьми, Ноа Андреассен и что ему понадобилось от полиции, раз он так беззастенчиво раздразнил весь убойный отдел, прихватив заодно и его, Малека, управление? Этот мужчина либо считал себя бессмертным, раз так легко заигрывал с департаментом, либо был просто не в себе. Ведь если бы ему было что-то действительно нужно, он бы уже дал о себе знать, верно? Подал бы Синнеру какой-нибудь знак своими… преступными штучками. Однако ничего не происходило, и только одна странность, случившаяся утром, не выходила у Малека из головы.       После завтрака, сидя на том же диване, он наткнулся взглядом на Ноа, и тот… просто смотрел. Смотрел как тогда, когда они глупо столкнулись в дверях после увиденного на мысе, – со странной дымкой в чистых глазах, в которой смутно угадывались страх и, почему-то, облегчение. Малек, конечно, поспешил отвести взгляд, сделать вид, что ничего об этом, а конкретно о том, как предстал перед Ноа с окровавленной рожей, не помнил, но перед этим повёл себя по-тупому. Он смотрел в ответ. Долго.       Возможно, в его глазах тоже отразилось то, чему не следовало. Например, как Ноа сидел в центре алтаря, окружённый сотнями свечей, между его ног стояла благородная виолончель, и своей лёгкой рукой он заставлял порхать смычок по её струнам, казалось, даже без прямой сцепки. Музыка рождалась сама по себе, потому что Ноа был рядом.       О том, что там сдали мужчине его слабаки-глаза, Малек не подозревал и лишь надеялся на то, что был хотя бы не так очевиден. Его планка существенно понизилась до состояния «Не капай слюнями на пол, Синнер. Унизительно».       В обед Ноа не показался, после него – тоже. Малеку это всё откровенно надоело, и он, убедившись, что чужой седан по-прежнему стоял на парковке, решил заняться делом. Проведать местную тренажёрку.       Так он не отсиживал свой зад со времён суточных слежек в машине с Касом, но там они хотя бы пасли кого-то, кто по-настоящему мог нанести ущерб обществу своими хитрыми поставками через танцевальные студии – то дельце выдалось по-настоящему бредовым. Здесь же, с каждой бездарно проведённой минутой, Синнер всерьёз начинал верить в то, что у всего департамента случилось помешательство. Что он вообще тут забыл? Ответ не пришёл к нему даже на пятом километре бега на дорожке.       После недолгой тренировки Синнеру полегчало – на это время голову покинули все однотипные и жадные до внимания мысли, а ещё воспоминания. О сегодняшней ночи, о последующем сне, об утренней прогулке по Фистралу в разных концах пляжа, на которой Ноа лениво курил сигарету.       Тогда Малек, спасаясь от крепнущего солнца и чужого случайного взгляда за очками, счёл, что это было довольно странно – видеть его таким после Навечерия. С небрежно закатанными рукавами водолазки, липнувшей к телу, босого, с растрёпанными волосами и с сигаретой в руках. Довольно быстро он передумал, решив, что такой Ноа казался куда правильнее, чем в том своём чёрном недофраке, словно в футляре для виолончели. Так он больше походил на того, кем являлся. Падшим ангелом.       С какого такого хера вообще решил составить психологический портрет Ноа по его одёжке, да так художественно и без малейшей пользы для следствия – чистый эстетизм, – Синнер не выяснил. Тренировка, по всей видимости, ему мало помогла.       После душа Малек повторно обошёл весь «Мыс», словно отель – уже его владения. Седан стоял на месте, Ноа – не видать. Прищёлкнув языком от досады, Малек поднялся обратно в номер и пробыл там до оговоренного времени созвона с Касом.       Ровно сорок пять минут. Потом – пятьдесят. Семь вечера. Телефон молчал.       Пока ждал звонка, Малек решил проверить сотовый. Одна палочка связи – щедро. Набрал от себя. Гудки. Гудки. Автоответчик.       В целом, в этом не было ничего странного: заходя в операцию, а в особенности – внедряясь в новый круг, агент должен быть готов к тому, что связь с его контактным лицом будет нестабильной и редкой. Только по делу. У Малека же, которого бросало из крайности в крайность, никаких дел не было. Как и аппетита, но на ужин он, всё-таки, спустился. Не мог же Ноа голодать весь день?       Странно, вроде бы Великий пост уже подошёл к концу, но сукин сын не вылез даже на ужин. Когда тот завершился, а все гости стали медленно перетекать со столовой в лобби-бар, Малек поплёлся за ними. Может, у Ноа был хреновый день, – ну, ещё бы: просидел его в номере – и он захочет пропустить стаканчик-другой? Синнер бы с радостью разделил это желание, составив ему компанию. Конечно, на расстоянии.       Дело ограничилось яблочным соком, который Малек попросил налить ему в стакан для виски, получив на эту просьбу потрескавшуюся вежливость на лице бармена. После, лениво заскользив взглядом по вестибюлю, Синнер краем уха слушал хохот пьяных ирландцев в дурацких свитерах и средненькую игру пианиста, краем глаза разделял пошатанное спокойствие чопорной пожилой парочки, и всем, мать его, телом хотел покурить.       Малек мельком глянул на наручные часы, отметил, что время уже близилось к девяти. Он зависал в баре сверхурочно и забесплатно – а когда этого не делал? – но здравый смысл подсказывал ему закругляться. Малек решил прислушаться.       Отодвинув от себя так и не допитый сок, он двинулся в сторону заднего выхода. Постоял на террасе, перекурил, случайно подслушал свадебную драму и зашёл обратно внутрь.       Преодолев последние ступени, Синнер поднялся на свой этаж и вдруг замедлился. Он обернулся на лестницу, ведущую на четвёртый этаж, неуверенно шагнул на первую ступень, но так на ней и остановился.       У него не было ни одного основания – просто ехала крыша от продолжительного безделья. Страшно представить, что с ним будет в реальном отпуске. Оставалось надеяться, что Аний не даст ему заскучать – о, а он точно так не сглупит.       Малек сошёл со ступени и свернул к своему номеру. Дверь, закрывшаяся за ним, мелодично щёлкнула замком в пустом коридоре.

***

      Открыть глаза Синнера заставило солнце – может, к концу недели он приучит себя зашторивать окна с ночи. Закрывшись локтем от слепящих лучей, Малек натянул одеяло повыше, уже стал заново засыпать, как вдруг резко вспомнил.       Ёбаный рот. Он на работе.       Простонав в сгиб локтя, Синнер нехотя перекатился на живот, приподнялся и взглянул на время. Циферблат на часах снова подмигивал ему нулями, но заигрываний в этом было мало – скорее, напротив, часы умоляли его о помощи. Когда эта чертовщина с перебоями уже закончится?       Малек вспомнил о наручных часах, которые снял перед сном и положил на соседнюю тумбочку, и вслепую потянулся за ними. Шарил-шарил рукой по дереву, но, так ничего ею не нащупав, он сдался и проверил часы взглядом. Их там не было. Значит, оставил в ванной, когда умывался.       Приятная нега после сна окончательно исчезла, и Малек, чертыхнувшись, скинул с себя одеяло и сел на край кровати. Тупо уставившись в стену, он какое-то время просто тёр глаз, то ли пытаясь окончательно проснуться, то ли избавиться от раздражающего зуда. Правда, измятое глазное яблоко было здесь ни при чём – чесалось где-то прямо в мозге. Потом всё же собрался с силами и пошёл в душ.       Всё на автомате: высушил волосы, уложил, вытащил одну прядку на лоб. Сегодня стиль Томми Версетти уступил «обмундированию» университетского препода – обыкновенным чёрным брюкам и тёмно-синей рубашке, а очки с жёлтыми стеклами проиграли прозрачным авиаторам. «Бандитские» перстни надевать не стал – оставил одно серебряное. Часы почему-то обнаружились там же, в мешочке, – Синнер застегнул их, прихватил с прихожей пальто, по карманам которого уже было расфасовано всё необходимое, и вышел из номера.       Уже на этаже Малек накинул на себя пальто и, поправляя ворот, обернулся на резкий звук. В левом крыле вдруг распахнулась дверь и ударилась об тележку с полотенцами. Горничная испуганно отскочила в сторону, пропуская девушку, выбежавшую из номера в одном халате.       Синнер застыл на месте, неверяще ведя глазами за беглянкой. Серьёзно? Опять? Вчерашние пьяные слёзы ни на что не повлияли? Отнюдь, ещё как повлияли – последствия Малек наблюдал воочию. Ему бы удивиться, но… Он ведь изначально придерживался позиции, что брак – хреновая затея для людей, которые для него просто не созданы.       Малек кивнул той же горничной, что и вчера, отчётливо ощутив, как их молчаливые взгляды стала скреплять общая тайна. Усмехнувшись этой мысли, он убрал руки в карманы брюк и спустился на первый этаж.       Внизу персонал вновь носился с цветами, меняя воду в вазах или вовсе целые композиции. Впрочем, особой разницы Синнер не заметил – цветы как цветы. Вчера были такие же.       В столовой пасхальный декор сохранился, что, в целом, не удивляло – наверняка все эти зайцы и бутафорные крашеные яйца простоят всю неделю. Правда, «Томми Версетти» к этому празднику жизни подходил больше. Сегодня же Малек, вырядившись в рубашечку и брючки «хорошего мальчика», чувствовал себя зелёным школьником, которого первая в жизни подружка уговорила остаться на завтрак с её верующими родителями, неожиданно вернувшимися раньше срока, после того как всю ночь они трахались на их же кровати под шатающийся крест на стене. Конечно, в жизни Синнера такого никогда не случалось. На завтрак он не оставался.       Повесив пальто на спинку стула, Малек только сел за стол, как перед ним мягкой рукой официанта опустилось меню. Он уже приготовился кивнуть в дежурной благодарности, но вдруг его взгляд упал на оглавление.       – Простите, – Синнер поднял глаза от меню и остановил отошедшего официанта. – Вы дали мне вчерашнее меню. Или оно актуально и на сегодня?       Парень вернулся к его столику и завёл одну руку за спину.       – Позвольте, сэр, – слегка улыбнувшись, он пригнулся и пробежался взглядом по листу, который ему подставил Малек. Парень выпрямился и с всё той же улыбкой осведомил: – Нет, всё верно. Специальное меню для воскресного завтрака в связи с празднованием Пасхи.       Малек прищурился.       – Но сегодня понедельник.       Брови официанта озадаченно нахмурились, но, о чём-то быстро поразмыслив, парень стряхнул с себя всякую тень живости.       – Боюсь, вы ошиблись, – мягко сказал он. – Сегодня воскресенье, девятнадцатое апреля.       Застыв, Малек уставился на официанта изумлёнными глазами, однако со стороны его взгляд выглядел не просто шокированным, а по-настоящему пугающим.       Парень сцепил руки перед собой и неловко покрутил манжету.       – Если вы затрудняетесь с выбором, то я могу…       Чужой вежливый тон выдернул Синнера из оцепенения. Он поморщился и вскинул руку, вынуждая официанта замолчать. Прямо под его потерянный взгляд Малек вытряхнул из кармана пальто телефон и, вжав случайную кнопку, проверил главный экран.

«7:56, 19 апреля.

Воскресенье».

      – Что, мать вашу…       Малек резко вскинул взгляд, но официант уже ретировался от его стола. Тогда он, закинув локоть на стул, стал озираться по сторонам в поисках неизвестно чего. Хренового шутника? Улик его гнусного поступка? Здравого смысла? Однако всем в столовой на мужчину, метающего молнии глазами в каждого прохожего, было откровенно насрать – гости переговаривались, обсуждали изменившийся декор и пасхальное меню, планировали экскурсии…       Синнер вскочил на ноги и, забыв о пальто, выбежал обратно в вестибюль. Он всматривался то в один угол – девушка из персонала поправляла на столе вазу с тюльпанами, – то в другой – один из гостей вёл за руку маленькую девочку, которая задрала голову и с любопытством смотрела на странного мужчину, кружившегося вокруг своей оси. Остановившись, Малек повёл пристальным взглядом за ребёнком, но та довольно скоро отвлеклась на отца, что-то ей сказавшего.       Отойдя с прохода, Синнер потянулся рукой к волосам, чтобы зарыться в них пятернёй, но наткнулся на жёсткую укладку. Чёрт. Ещё не привык.       Малек вернулся за стол. Снял очки и потёр переносицу.       Хуйня. Почему чужие слова его так всполошили? Когда он стал таким доверчивым?       «Факты. Вам и судье…»       – Ладно. Чёрт, ладно! – Синнер выругался вслух, отбросил очки на стол и нервно застучал по нему пальцами.       Факты. Какие у него были факты?       На столе лежало вчерашнее меню, официант и телефон осведомили его о вчерашней дате. Снова стал свидетелем сцены с беглянкой на этаже, слышал повторяющиеся разговоры гостей…       «Не пересказывайте мне сюжет “Дня сурка”. Как это доказать, полицейский кадет Синнер?»       Малек прошёлся взглядом по столовой. Он мог поклясться, что та дамочка в длинной тунике, которая только что сняла шляпу с широкими полями, сидела за тем же столиком, что и вчера. Наверняка другая женщина, сидевшая от него в проходе, посмеялась над чем-то так же громко, как и вчера. И всё это – бесполезная информация, ничего не доказывавшая. Синнер – её единственный свидетель.       Каждый день в отпуске был похож на предыдущий: не запариваясь, на завтрак люди надевали те же шмотки, жрали еду, какую всегда брали, и сидели с теми же, с кем приехали. Разговоры были однотипными, нацеленными на раскачку дня, – а вот к вечеру всё станет по-другому. Там люди начинали стараться, разодевались, позволяли себе эксперименты в блюдах и людях. Утро – время либо проливающее свет на улики, либо испепеляющее их подчистую. Всё такое одинаковое, одинаковое, одинаковое…       «Времени до вечера у вас нет, кадет. Как. Это. Доказать?»       И тут Синнер замер. Вещественные доказательства.       Рывком вытащив блокнот из кармана, Малек судорожно пролистал его до последних записей. Он увидел целый список вчерашних неудачных наблюдений и вздохнул с таким громким облегчением, что, наверное, его могли услышать за соседними столиками.       Вот оно. Всё за вчерашний день – девятнадцатое апреля, начавшееся с завтрака в без пяти восемь утра, который продлился до половины девятого. Далее Малек ушёл в вестибюль и пробыл там около часа. Очертил первые записи, взял перерыв, записал мысли, в которые уже не особо верил. А потом встретил Ноа. Они пялились друг на дружку секунд пять, и мужчина ушёл на завтрак. Подождав его, Малек вышел с ним на прогулку по Фистралу.       Медленно закрыв блокнот, Синнер упёр локоть в стол и всё-таки зарылся пальцами в волосы, наверняка портя их внешний вид. Но ему, честно признаться, было так похуй. Он почувствовал себя идиотом, на миг поверив в то, что…       Малек пропустил нервный смешок, ещё один и уже через секунду тихо смеялся в голос, прикрывая рот пальцами. Ему, блять, и правда был нужен отпуск, который у него отняли – теперь все сомнения, ещё посещавшие его голову, отпали.       Современной медицине стоит уделить больше внимания паранойе и вернуться к рассмотрению этого симптома как самостоятельного расстройства, а Синнеру – навестить старых приятелей мозгоправов. К рабочему специалисту он не пойдёт – его личное дело, состряпанное после «инцидента», и так дышит на ладан. Обратится к кому-то более приватному и узконаправленному, кто разбирается… во всём, что произошло с ним за последние дни.       Сам Малек склонялся к тому, что во всём повинны стресс и его проделки – это состояние могло быть хитрым и непредсказуемым. При продолжительном нахождении в напряжённой среде стресс развивался, словно вирус, мог мутировать и приспосабливаться – учиться на поведении носителя и, когда нужно, – ложиться пузом на дно. Примечательно, что…       Синнер отмахнулся. Впрочем, неважно – это всего лишь домыслы. Он всё-таки коп, а не психиатр.       Со спокойной душой Малек отзавтракал и принялся действовать по выработанной схеме.       8:36. Вестибюль – чисто.       9:23. Терраса и прогулочная тропа – чисто.       10:45. Парковка – чисто. Но нет машины Ноа…       Синнер остановился и ещё раз прошёлся по ряду машин, припаркованных у входа в отель. Помимо него, на парковке были другие люди, а ещё – большой экскурсионный автобус, в который те вскоре стали заходить. Но тёмно-синего седана среди них не нашлось.       Отказываясь принимать этот факт, Малек обошёл и заднюю часть отеля – машин там стояло в разы меньше, и поиски провалились при первом же взгляде. Синнер потерянно остановился посреди галечной дорожки и тупо смотрел в горизонт, будто океан и безоблачное небо могли подсказать ему, где он проебался.       Как он его проглядел? Ведь почти всё время сидел в центральной части отеля – Ноа не мог пройти мимо незамеченным. Если только не уехал ещё раньше…       Зачем? А почему нет – что, тот не имел права так себя повести? Малек задавался такими вопросами, будто отсутствие Ноа в его поле зрения ранило его личное, а не профессиональное. Он по-прежнему ничего не знал о чужих мотивах – всё малочисленное, что ему было известно, друг другу противоречило.       Ноа приехал за сутки до своей брони – оплатил разницу другим способом, ведь, исходя из информации в отчётах техников, счёт Эвена Андреассена больше не был задействован.       Ноа заехал с чемоданом и футляром виолончели – играл на Навечерии; есть вероятность того, что это и была причина посещения Ньюквея. Приглашённый музыкант.       Однако всё снова упиралось в счёт. Зачем заезжать в отель такого размаха, как «Мыс», и оплачивать бронь из тех средств, если приехал на один день? Ноа хотел быть замеченным – Синнер почти перестал в этом сомневаться, – но для сигнальной ракеты он светил слишком тускло. Куда лучше это вышло у него в церкви. Ни одна свеча не стала ему достойной конкуренткой.       Это была вся информация к сегодняшнему дню – Малеку себя жаль – вся информация, которую можно было использовать, а ту, что нет…       Шторм. Ноа его видел или Малека всё так же одолевала паранойя? Тогда откуда взялась капля крови на рубашке? Почему оба раза таращился на него так, будто узрел ожившего покойника?       Поведение Ноа Андреассена совсем не вписывалось в ожидания, которые навесил на него департамент. Синнер всё больше склонялся к собственной версии. Ноа хотел поговорить. Так почему даже не попытался? Малек совсем не прятался. Более того – он начал этого хотеть.       После того как облазал все парковочные места «Мыса», Синнер вернулся к главному входу и, немного подумав, сел в кабриолет.       Если Ноа решался сиять только в одном месте, то Малек последует на этот свет, хоть тот и оставлял на нём ожоги.

***

      Улица перед церковью архангела Михаила пустовала ровно настолько, насколько Синнеру хватило убедиться в том, что Ноа здесь не было. И отчего-то этот очевидный факт Малека всё равно не убедил: он оставил машину, где в субботу останавливался седан Ноа, и вошёл в храмовый двор как в свой собственный.       Внутри шла месса. По старой памяти Малек прикинул, что по будням та длилась не дольше сорока минут, тихо прошёл в зал и опустился на заднюю скамейку. Стал ждать.       Синнер просидел так минут двадцать, но священник и не думал закругляться. В это время в зал успели прошмыгнуть несколько старушек с корзинками и пасхальной выпечкой в руках и занять места по центру. Малек неуютно поёрзал, но остался сидеть.       Сорок минут. Пятьдесят. Может, в Пасху все будничные мессы длились как в выходные? Малек не так глубоко разбирался в этом вопросе.       Пережив всю литургию слова и бонусом получив непрошеное благословение, на причастии Малек быстренько поднялся и встал у выхода. Когда к нему стал стягиваться народ, а сам храм – освобождаться от своих прихожан, он свободно вышел из тени и осмотрелся.       У алтаря ещё стояли священник и три старушки, которых Синнер мельком отметил за мессой. Служитель зачитывал своё слово над поднесёнными дарами, проводя с ними какой-то обряд. Малек особо не вслушивался и, убрав руки в карманы, неторопливо прошёлся по полупустому залу.       Когда церковь теряла верующих, то превращалась в обыкновенный камень и стекло – здание, которым можно было полюбоваться без конфликта внутренних интересов. Синнера занял гобелен, висевший прямо над входом.       Мимо него прошли пожилые леди, и он отвлёкся от изучения загадочного панно. Опустив голову, Малек развернулся и глянул на алтарь. Там после мессы прибирался священник.       – Доброго полудня, отец.       Священник в рясе обернулся на мужчину, который подошёл к нему тихой поступью, держа руки в карманах пальто. На его губах блуждала улыбка, а цепкие глаза защищали очки в серебристой оправе.       – Прошу прощения, что отвлекаю, – продолжил Синнер. – Должно быть, после службы вы хотите побыть наедине с собой. Ну, или с богом.       Окончательно распрямившись, мужчина улыбнулся в ответ и сложил руки перед собой.       – Моя служба не заканчивается, если отыскиваются нуждающиеся в моей помощи, – мягко прошелестел он. – Как я могу вам её оказать?       Малек огляделся по сторонам.       – Я был здесь пару дней назад. На вечерней службе. Ещё играли музыканты.       – Ах, да, – понял священник. – Навечерие Пасхи.       – Точно! – Синнер активно закивал. – Чудная была служба. Так вот, там выступал один виолончелист… и мне так и не выдался шанс поговорить с ним после службы. А я бы очень хотел его найти.       Продолжая улыбаться с блаженным прищуром, священник участливо склонил голову набок.       – Понравилось выступление? – поинтересовался он.       Синнер смущённо уронил взгляд и, кратко усмехнувшись, признался на выдохе:       – Очень. Я сам немного играю, и… скажем так, он произвёл на меня впечатление. Профессиональное. Опыта у меня немного, но наслушенность богатая. Я бывал на многих концертах и церковных службах, в том числе и мирового признания, но подобного ещё не слышал. Хотел задать ему несколько вопросов о музыке – как он её чувствует, это уникально.       По окончании своих слов Малек даже не почувствовал привычного веса чужой шкуры. Он словно совсем не играл и говорил от себя.       Священник посмотрел на мужчину так, будто бы понял и разделил каждую мысль. Однако его слова Синнера разочаровали.       – Боюсь, у нас не всегда остаются контакты приглашённых музыкантов, – сказал он. – Чаще всего они просто приезжают и уезжают – как из больших городов, так и из местных поселений.       Синнер поспешил кивнуть.       – Само собой. Но может быть, вы всё-таки знаете, откуда он?       Мужчина задумался, но в лице не изменился – лишь поднял глаза к потолку, будто просил ответа прямиком у Него.       – Кажется, – начал он, вновь посмотрев на Малека, – его рекомендовали из музыкального общества при кафедральном соборе. Или через одну из местных школ. Я не совсем уверен.       – А имя? – закинул удочку Синнер. – Я, возможно, слышал, как кто-то назвал его Ноа…       – Ноа, – повторил священник, едва заметно нахмурившись. – Нет, это имя мне не знакомо. Однако подождите.       Священник подобрал со скамьи оставленную атрибутику и скрылся за дверью, располагавшейся слева от пресвитерии. Когда он вернулся с какими-то бумагами и с очками на носу, Синнер выпрямился и вытащил руки из карманов.       – За организацию выступлений в нашей церкви ответственен другой служитель, но сейчас он занят в часовне, – поделился мужчина, перелистывая скреплённые бумаги. – Я проверил его записи, но никого из музыкантов, выступавших на Навечерии, не звали Ноа.       Не успел Малек даже подумать о том, как это было возможно, священник добавил:       – Ваши слова заставили меня вспомнить, что я уже видел этого виолончелиста. Он выступал у нас несколько раз на благотворительных службах. Если я проверю записи…       Прервав чужие слова, Синнер несдержанно спросил:       – Он что, местный?       Священник, не отрывая взгляда от бумаг, покачал головой.       – Точно не из Ньюквея. Но не исключено, что живёт в Корнуолле.       На чужие доводы Малек прищурился. Возможно, всё, наконец, начинало приобретать смысл: по Ноа нихрена не было, потому что он был церковником, ну, или их местным бардом. А учитывая рекомендации кафедрального собора – кем-то горячо любимым бардом.       – Занятно… – вслух обозначил Малек.       Ещё немного пошуршав бумажками, священник пробубнил что-то себе под нос, отвлекая Синнера от мыслей.       – Возможно, да…       – Вы что-то нашли, отец? – встрепенулся Малек.       – Не уверен, – проговорил мужчина и прищурился. – Записей полного имени и рекомендаций нет, но несколько заметок по благотворительным службам совпали с заметками о приглашённых музыкантах на прошедшее Навечерие.       Мужчина снова замолчал, вчитываясь в строчки. Малек же напрягся всем телом.       И тут священник сказал:       – Микаэль.       Синнер моргнул.       – Простите?..       – По всей видимости, этого виолончелиста зовут Микаэль.       На этот раз Малек вовсе забыл моргнуть и простоял так, вперившись взглядом в смятённого такой реакцией священника, довольно долго. После он медленно прищурил застывшие глаза и кивнул.       – Микаэль, значит… – Синнер прищёлкнул языком. – Что ж. Хорошо. Этого вполне достаточно. Спасибо, отец.       С лёгкой, ничего не выражающей улыбкой священник кивнул.       – Рад был помочь. Надеюсь, вы его найдёте.       Развернувшись к выходу, Малек усмехнулся. Он глянул через плечо и кинул с зарождающимся на губах хищным оскалом:       – О, не сомневайтесь. Теперь-то мы поговорим.       Потерянный священник опустил бумаги и посмотрел вслед неторопливо уходящему мужчине.       – Благословенного воскресенья! – догнал чужой голос Малека в дверях.       Замедлившись, Синнер нахмурился, но смахнул с себя оторопь и вышел из храма.       Бодро спустившись по ступеням, Малек прямо на ходу достал телефон, набрал номер и уже в машине прислонил его к уху.       – Детектив Редфилд.       Синнер разочарованно вздохнул. Зажав телефон плечом, он завёл мотор, дождался сигнала автоответчика и отчеканил:       – Возможно, настоящее имя Ноа Андреассена – Микаэль. Актуальное место жительства в пределах графства. Есть связи с церковью и, возможно, положение в музыкальном обществе при кафедральном соборе. Сейчас же поднимайте всю базу, связывайтесь с Корнуолльской тюрьмой, привлеките Хоум-офис. Надо прошерстить все документы о въезде в страну Андреассенов. Всё их дело – полнейшая фальшивка. Мы что-то упустили. Причём с нулевой. Жду дальнейших указаний. Перезвони.       Отбросив телефон на соседнее кресло, Малек снял машину с ручника, съехал на дорогу и расслабленно оставил на руле одну руку.       Ну и, пожалуйста. Вот это – работа.

***

      Океан за окном медленно поглощал оранжевое солнце, окрашиваясь от своей жадности в светлые полосы. Закат. Синнер моргнул, прекращая созерцание, и покосился на молчащий телефон.       Кас не звонил. Даже на сообщения не ответил – как сквозь землю провалился. Та информация, которую сегодня нашёл, была крайне важна, – она могла повернуть ход всей операции – и Синнер без зазрения совести поступился протоколами и набрал прямо по номеру своего участка. Когда звонок оборвался, даже не успев начаться, Малеку стало по-настоящему жутко.       Складывалась ситуация, способная обернуться как глухим тупиком, так и светом в конце тоннеля: информация по Ноа – Микаэлю – могла стать для Синнера либо билетом домой, либо сигналом брать того в оборот. Действовать без приказа Малек не мог, но даже если бы имел в этом вопросе свободу воли, то затруднился бы с решением. Одно имя – это слишком мало. Ни о чём не говорило. Однако оно было, а значит, не без причины. У маленького принца оказались большие тайны. Вот так новость.       После визита в церковь Малек ещё покатался по улицам, высматривая, не притаился ли на каком узеньком тротуаре знакомый бампер, пропустил обед и вернулся к позднему ланчу. На парковке машины Микаэля не было, а его самого – в отеле и на территории.       Сейчас время перевалило уже за семь. Телефон молчал, и Малек откровенно потерял веру в то, что тот оживёт. Паниковать и что-либо предпринимать было пока рано – официально, у него ещё целая неделя на наблюдение, и чем больше он соберёт информации, тем легче ему дастся порог выхода. Агенту было куда спокойнее покидать среду, когда за его спиной оказывался груз не только из утерянных возможностей личных дел, но и приличный мешок из улик – как и вещественных, так и поведенческих.       К концу дня Синнер был приятно утомлён, и вечерний обход владений дался ему не столь невыносимо – даже безрезультатность его не тронула. Может, и к лучшему, что Микаэль не попался ему на глаза – Малек бы не удержался от скабрезной ухмылочки в его адрес.       Закончив ужин, Малек счёл, что сегодня рабочий день можно закончить хоть раз вовремя, и вышел на улицу, чтобы прогуляться. Не в поисках Ноа-Микаэля, не в беготне за призраками. Обычная прогулка.       Откинув полы пальто, Малек опустился на остывший песок и вгляделся в темноту. Как-то он слышал, что в тёмное время суток шум прибоя вызывал у людей тревогу. Синнер этого мнения не разделял: вода теряла преимущество, сливалась с чёрным небом и уже не могла обмануть, ведь ей и так переставали доверять. По-настоящему океан был страшен, когда оставался на свету и завлекал с берега своей неподступной красотой.       Глубоко и сладко затягиваясь, Малек слегка запрокинул голову и, попридержав в лёгких почти неощутимый дым, выдохнул с мыслью о том, что для него эти глубокие воды навсегда ушли тень. Ему больше нечего опасаться.       Синнер покинул берег, когда вечерний ветер перестал проявлять к нему гостеприимство. Отряхнувшись от песка и подняв ворот повыше, он убрал руки в карманы и пошёл на свет «Мыса». Волны пытались нашептать ему что-то вслед, наскакивая на песок, но Малек лишь кратко усмехнулся.       На подходе к террасе Синнер услышал смутно знакомые голоса и замедлился. Не заступая на полосу света, падавшую от стеклянной двери, Малек прислушался и неверяще распахнул глаза. Он быстрым шагом зашёл на террасу.       Голоса резко смолкли. На мужчину уставились три пары глаз: две испуганные, третья – заплаканная. Девушки, укрывшись пледом, таращились на Синнера как на выскочившего из-за дерева маньяка, а Синнер смотрел на них в ответ оленем в свете фар.       Пауза затягивалась. Под алкоголем в девушках начинали крепнуть раздражение и опасливость, в трезвом Малеке – полнейший ахуй.       Одна из них не вытерпела и, опустив руку с тонкой сигаретой, тлеющей вхолостую, с вызовом прищурилась.       – Ну? – кинула она. – Чё надо?       Синнер сморгнул и, виновато улыбнувшись краешком губ, под пристальные взгляды пошёл к входу в отель. Однако у круговой двери он остановился и решился обернуться через плечо.       – Простите, – сказал Малек и не узнал собственного голоса. – Какой сегодня день?       Девушки, что сидели по бокам от всхлипывающей и икающей подружки, переглянулись.       – Ещё чт-       – В-в-воскре – ик! – сенье…       Вместе с Малеком девушки удивлённо вскинулись на страдалицу, которая пустым взглядом вперилась в каменную плитку под ногами и трясущейся рукой поднесла сигарету к губам.       Перед глазами всё как-то нехорошо поплыло. Синнер отвёл взгляд от девушек и толкнул дверь от себя.       Время замедлилось, стало вязким, загущенным. Вестибюль впустил Малека в себя как ленивый китовый рот: весь фоновый шум из голосов, игры пианино и переговоров за столами казался гулким, почти неразличимым, но иногда из него прорывались резкие звуки – пьяного гогота ирландцев, чоканья бокалов. Свет то ослеплял, как прожектор на охраняемой территории, то становился тусклее ручного фонаря.       На ослабших ногах Малек шёл по лобби, ошарашенно провожал взглядом каждый угол и вздрагивал от каждого громкого всплеска чужой жизни. Его мотало, а лица людей – лица, знакомые ему ещё вчера – начинали смазываться и терять черты.       Проходившая мимо официантка как-то странно заглянула Синнеру прямо в глаза, и её брови изогнулись в тревожную линию. Она что-то ему сказала? Малек не услышал – отшатнулся в сторону как от прокажённой и едва не врезался в стену, пока оборачивался на этот призрак.       Синнер поднялся на свой этаж, но карта выпала у него из рук – это стало последней каплей. Задрав голову к потолку, он поджал губы, чтобы не заорать, выдохнул и присел на корточки. Карту забрал, а подняться обратно отчего-то показалось ему непосильным. Малек сел у двери и, подтянув к груди колени, вытащил из кармана телефон. Взглянул на время.

«20:58, 19 апреля.

Воскресенье».

      Малек буравил экран взглядом, но, кроме меняющихся цифр времени, ничего не происходило.       Бред. Он не верил. Просто, блять, не мог в это поверить. Так не бывало.       Да, день был странным – странно похожим на предыдущий, – но ведь не до мельчайших подробностей. Если бы – Малеку не по себе допускать подобное даже в мыслях – он повторялся, то шёл бы по сценарию, что и вчера, да? Ведь таков закон дня сурка. Все вокруг делали те же вещи, говорили теми же фразами…       Сжав кнопочный телефон в кулаке, Синнер опустил его на пол и вытащил блокнот.       Если бы ебучий день повторялся, и сегодня, как и вчера, было воскресенье, он бы встретил Микаэля и последовал за ним на пляж. Сегодня Микаэля Малек не видел даже мельком.       Синнер снова взял телефон. 19 апреля, воскресенье. Он перевёл взгляд на блокнот, раскрытый на страницах со вчерашними записями. 19 апреля, воскресенье.       Малек отшвырнул от себя обе вещи и запрокинул затылок на дверь.       Факты. Ему и судье нужны факты. Как быть, если их наличие играет против всего расследования?