Сердце ночи

Гермиона проснулась оттого, что кто-то дышал ей в затылок. Тёплое, ровное дыхание щекотало шею, тяжёлая рука лежала на её талии, прижимая к твёрдому мужскому телу. Она не открывала глаза — боялась, что сон исчезнет. Но сон не исчезал. Потому что это не было сном. Драко. Она чувствовала его кожу — горячую, гладкую, с едва заметными шрамами. Его дыхание пахло мятой и чем-то горьковатым. Его сердце билось ровно, сильно, в такт её собственному. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он хриплым спросонья голосом. — Откуда? — Ты дышишь чаще, когда бодрствуешь. И твои ресницы щекочут мне руку. Она невольно улыбнулась. — Ты слишком наблюдательный. — Я слишком влюблённый, — поправил он, целуя её в плечо. — Есть разница. Она не ответила на признание. Всё ещё не могла. Не потому, что не чувствовала — а потому, что боялась. Слова делали чувства реальными. А реальность была слишком хрупкой. — Который час? — спросила она вместо ответа. — Раннее утро. Ещё темно. — Он притянул её ближе. — Можно не вставать. — Мне нужно на работу. — Твоя работа подождёт. А я — нет. Она почувствовала, как его член упирается ей в поясницу — твёрдый, горячий, явно готовый ко второму раунду. — Ты ненасытный, — сказала она, но в голосе не было осуждения. — Я долго не трогал женщину, — ответил он, скользя рукой по её животу вниз. — А теперь ты рядом. И я хочу наверстать упущенное. — Медленно, — попросила она, когда его пальцы коснулись влажного места между ног. — В прошлый раз было быстро. — В прошлый раз мы оба были как ненормальные, — усмехнулся он. — Сейчас я буду нежным. Обещаю. Он сдержал обещание. Он перевернул её на спину, навис сверху, и вошёл медленно — дюйм за дюймом, давая ей чувствовать каждое движение. Гермиона закрыла глаза, позволяя ощущениям заполнить её. Его губы скользили по её шее, ключицам, груди. Его руки гладили её бёдра, живот, внутреннюю сторону рук. Он двигался плавно, ритмично, как волна. — Открой глаза, — прошептал он. — Смотри на меня. Она открыла. В полумраке спальни его серые глаза казались почти чёрными. В них было столько нежности, что у неё защипало в носу. — Не плачь, — попросил он. — Не сейчас. — Я не плачу, — солгала она. — Врёшь, — он улыбнулся и поцеловал её солёные ресницы. — Но это красиво. Ты красивая, когда плачешь. — Заткнись, — прошептала она и притянула его к себе. Они кончили почти одновременно — она первой, с тихим стоном, вцепившись в его спину; он следом, уткнувшись лицом в её волосы. — У нас всё получается, — сказал он, когда дыхание выровнялось. — Что именно? — Быть вместе. Даже когда ты меня не помнишь. Она погладила его по щеке. — Может, я и не помню фактов. Но я помню ощущения. Твои руки. Твой запах. Твой голос, когда ты шепчешь моё имя. — Это потому, что ты моя, — он поцеловал её в лоб. — Всегда была. Всегда будешь.

***

Днём пришёл Гарри с плохими вестями. Ещё три жертвы. Все — с сильной магией, все — полукровки или чистокровные. И всех объединяло одно: они были знакомы с Гермионой. Не близко, но достаточно, чтобы Элианна могла через них отслеживать её магический след. — Она не просто охотится за силой, — сказал Гарри, разворачивая карту Лондона с отмеченными точками. — Она прокладывает маршрут. Каждая жертва — это шаг к Гермионе. Драко сжал кулаки. — Как далеко она продвинулась? — Если судить по магическому следу — осталось два шага. Следующая жертва, вероятно, кто-то из её близкого окружения. А потом — она сама. — Тео? — спросила Гермиона. — Тео под охраной. Мы предупредили всех, кто с ней работает. Но Элианна умна. Она не нападает открыто. Она использует тёмные артефакты и ловушки. — Тогда нужно переиграть её, — сказал Драко. — Устроить ловушку на ловушку. — Как? — Не знаю. Но придумаю. Гарри ушёл. Гермиона сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. — Ты боишься? — спросил Драко, садясь рядом. — Нет, — ответила она. — Я злюсь. На неё. На себя. На то, что не могу вспомнить, как защищаться. — Ты можешь защищаться. Твои инстинкты — лучше любых воспоминаний. — Откуда ты знаешь? — Потому что я видел, как ты сражалась на войне. Даже когда у тебя не было палочки, ты находила выход. Она посмотрела на него. — Расскажи мне об этом. — О чём? — О войне. О том, какой я была. Он рассказал. О том, как она ударила его в третьем курсе («больно было, зараза»). О том, как она стояла перед судом и защищала его, рискуя всем. О том, как она не сдавалась, даже когда все отвернулись. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — закончил он. — И Элианна идиотка. Она не знает, с кем связалась. Гермиона слабо улыбнулась. — Ты говоришь так, будто я непобедима. — Ты непобедима, — он взял её за руку. — Пока я рядом. — Это твоя магия? Или самоуверенность? — Любовь, — сказал он. — И ты это знаешь. Она промолчала. Но её пальцы сжали его руку в ответ.

***

Следующие несколько дней прошли в напряжённой рутине. Драко почти не выходил из её квартиры — ночевал на диване (после первой ночи она попросила его не спать с ней в одной кровати, потому что «так она лучше думает»). Он ворчал, но соглашался. Они работали вместе — она над отчётами, он над картой поисков Элианны. Иногда их пальцы случайно соприкасались, и воздух накалялся. — Ты дышишь мне в шею, — сказала она однажды, когда он стоял за её спиной и смотрел на чертежи. — Я проверяю, как ты рисуешь линии. — Линии прямые. — А у тебя шея изогнутая. Очень аппетитно. — Малфой! — Драко, — поправил он. — И не отвлекайся. Ты пропустила символ на третьей диаграмме. Она покраснела и уткнулась в бумаги. Он усмехнулся, но отошёл. Вечерами они смотрели фильмы — Драко выбирал ужастики, чтобы она прижималась к нему в страшных моментах. Гермиона знала эту тактику, но не сопротивлялась. — Ты боишься? — спрашивал он, когда на экране появлялся очередной монстр. — Нет. — А почему тогда вцепилась в мою руку? — Потому что мне холодно. — Врунья. Она пихала его локтем, он смеялся, и на какое-то время Элианна, жертвы, ритуалы — всё исчезало. Оставались только они.

***

На четвёртый день случился прорыв в расследовании. Тео обнаружил в архивах описание ритуала, который задумала Элианна. Для переноса сознания нужны были три вещи: тело-сосуд (Гермиона), кровь жертвы (её же) и артефакт-катализатор. Этим артефактом оказался кулон — тот самый, который Драко подарил Гермионе. — Она не просто охотится за тобой, — сказал Тео, показывая древний манускрипт. — Ей нужен именно этот кулон. Он усиливает магическую связь между носителем и тем, кто проводит ритуал. — Откуда она знает про кулон? — спросил Драко. — Он был создан твоим предком, который работал с Реддлом. Волдеморт знал о нём. И, видимо, рассказал дочери. Гермиона прижала руку к груди. Сапфир был тёплым — почти горячим. — Я должна снять его? — спросила она. — Нет, — ответили Драко и Тео одновременно. — Если ты снимешь кулон, — объяснил Тео, — ты потеряешь защиту. Элианна сможет забрать твою магию в любой момент. Кулон — это единственное, что сдерживает её. — Тогда что делать? — Найти её раньше, чем она найдёт тебя, — сказал Драко.

***

Элианна объявилась сама. Через три дня, когда Гермиона возвращалась из Министерства домой, она почувствовала странный холод. В переулке перед домом кто-то стоял — маленькая фигура в сером платье. — Здравствуй, тётя Гермиона, — сказала девочка, выходя из тени. Гермиона замерла. Внутри всё оборвалось. Девочка была бледной, худой, с огромными тёмными глазами, которые светились алым. Она улыбалась — но улыбка не достигала глаз. — Я не твоя тётя, — ответила Гермиона, сжимая палочку. — Формально — нет. Но ты была ближе всех к моему отцу. Ты его победила. — Элианна сделала шаг вперёд. — Я хочу забрать то, что ты у него отняла. Силу. Власть. Бессмертие. — Ты не получишь ничего. — Получу. — Девочка подняла руку, и воздух вокруг задрожал. — Твой кулон уже не защитит тебя. Я изучила его слабые места. Гермиона выставила щит, но Элианна рассмеялась — тонко, по-детски, но жутко. — Ты не помнишь заклинаний, — сказала она. — Я вижу твою память. Она пуста. Как кувшин без воды. — Зато у меня есть инстинкты, — ответила Гермиона и атаковала первой. Она не помнила боевых чар, но её тело знало. Заклинания слетали с палочки одно за другим — *Ступефай*, *Экспеллиармус*, *Протего*. Элианна уворачивалась с лёгкостью, которой не должно было быть у семилетней девочки. — Ты слабее, чем я думала, — сказала Элианна, когда очередной щит Гермионы рассыпался. — Твой дракон не спасёт тебя. Он даже не знает, что ты здесь. — Он знает, — раздался голос сзади. Драко появился из аппариции прямо за спиной Элианны. Его палочка была направлена на неё, глаза горели. — Отойди от неё, девочка. — Драко, — улыбнулась Элианна. — Ты жив. Я рада. Ты был добр ко мне в медальоне. — Я был дураком. — Он не опустил палочку. — Последний раз говорю — отойди. — Или что? Ты убьёшь ребёнка? Он колебался секунду. Этого хватило. Элианна щёлкнула пальцами, и земля под ногами Драко разверзлась. Он упал в яму, из которой мгновенно выросли чёрные шипы. — Драко! — закричала Гермиона. — Жив я, — раздалось снизу. — Но выбраться не могу. Беги, Гермиона! — Не побегу. Она повернулась к Элианне. Страх исчез — осталась только ярость. — Ты хотела мою магию? — сказала она, сжимая палочку. — Получи. Она не знала, откуда взялось это заклинание. Оно родилось где-то глубоко внутри — в той части сознания, которую она считала мёртвой. Серебряный свет вырвался из её палочки и ударил Элианну прямо в грудь. Девочка вскрикнула — не болью, а удивлением. Она отлетела на несколько шагов, но устояла. — Интересно, — прошептала она, глядя на дымящуюся дыру в своём платье. — Ты сильнее, чем кажешься. Но в следующий раз я буду готова. Она щёлкнула пальцами и исчезла. Яма под ногами Драко схлопнулась. Он вылез, весь в пыли и крови — шипы всё же поранили его. — Ты в порядке? — спросила Гермиона, подбегая. — А ты? — он схватил её за плечи. — Ты сражалась с ней одна. Без памяти. Ты могла умереть! — Но не умерла. — Гермиона! — Он прижал её к себе так сильно, что затрещали рёбра. — Не делай так больше. Никогда. — Я не собиралась. Она сама нашла меня. — Поэтому ты не должна ходить одна. — Он отстранился, заглянул ей в глаза. — Обещай мне, что будешь брать меня с собой. Или Гарри. Или кого-нибудь. Но не одна. — Обещаю, — сказала она. Он поцеловал её — прямо на улице, под фонарями, не стесняясь прохожих. Крепко, жадно, с привкусом крови и страха. — Пойдём домой, — сказал он, отрываясь. — Я залечу твои царапины. — Это у тебя царапины, а у меня — ничего. — У тебя — испуганное сердце. Это страшнее.

***

Дома он обработал её ссадины — хотя их почти не было. Потом усадил на диван, налил виски и сел рядом. — Ты была великолепна, — сказал он. — Я была в панике. — Но ты не убежала. Ты стояла и сражалась. — Он поднял свой бокал. — За тебя. За самую храбрую женщину, которую я знаю. Она чокнулась. — За тебя. За то, что пришёл. — Я всегда приду. — Он сделал глоток. — Даже если ты прогонишь меня. — Я не прогоню, — тихо сказала она. Он посмотрел на неё. В её глазах не было намёка на шутку. — Ты что-то вспомнила? — спросил он. — Нет. — Она поставила бокал. — Но я поняла кое-что другое. — Что? — Что не имеет значения, помню я или нет. Ты здесь. Ты спасаешь меня. Ты заботишься. Ты любишь. — Она вздохнула. — И я чувствую то же самое. Даже если не могу назвать это любовью. Это оно. Драко молчал. Его сердце колотилось где-то в горле. — Ты не говоришь «я люблю тебя», — сказал он. — Но ты это чувствуешь. — Чувствую, — согласилась она. — Просто не могу произнести вслух. Пока. — Я подожду. — Он взял её за руку. — Я умею ждать. Я ждал тебя годами. Она наклонилась и поцеловала его — нежно, благодарно. Без страсти, но с обещанием. — А теперь иди спать, — сказала она. — Завтра будем думать, как поймать эту маленькую дрянь. — Иди спать — это ко мне или к тебе? — К нам, — ответила она. — Сегодня ты можешь спать в кровати. — А завтра? — Посмотрим. Он улыбнулся — впервые за долгое время широко, по-настоящему. — Ты делаешь меня счастливым, Грейнджер. — Ты делаешь меня безумной, Малфой. — Драко, — поправил он. — Драко, — повторила она. И это имя прозвучало в её устах так, будто она произносила его всю жизнь.

***

Ночью ей приснился сон. Она стояла в лаборатории Отдела Тайн. Знакомые стены, тусклый свет свечей, запах озона и пыли. На столе — медальон, «Сердце Ночи», но он не пульсировал, а лежал тихо, мёртво. Рядом стоял Драко. Но не такой, каким она привыкла его видеть сейчас — уставшим, но живым. А другой. Бледный, осунувшийся, с красными глазами, будто не спал неделями. Он смотрел на неё так, словно она была его последней надеждой. — Гермиона, — сказал он, и голос дрожал. — Я должен тебе кое-что сказать. — Что? — спросила она во сне, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Он шагнул к ней. Остановился в дюйме. — Я люблю тебя, — сказал он. — С пятого курса. С того дня, как ты ударила меня в коридоре. Я смотрел на тебя в библиотеке, в Большом зале, на поле для квиддича. Ты была единственной настоящей в этом мире фальши. Она хотела ответить, но не могла. Слова застревали в горле. — Я знаю, что ты с Тео, — продолжал он. — И я не требую ничего. Просто... ты должна знать. Перед тем, как я исчезну. — Что ты имеешь в виду? — прошептала она. Вместо ответа он наклонился и поцеловал её. Сон был таким реальным, что она почувствовала вкус его губ — горьковатый, с ноткой мятной пасты. Его руки обхватили её лицо, пальцы запутались в волосах. Она ответила — не думая, не сопротивляясь, просто позволяя себе утонуть в этом поцелуе. А потом он отстранился. В его глазах стояли слёзы. — Жаль, что ты это не запомнишь, — прошептал он. — Что? — не поняла она. Он поднял палочку. — *обливиэт*. Серебряный свет окутал её голову. Мир поплыл, краски потускнели. Она почувствовала, как что-то важное, тёплое, живое вырывают из её сознания с корнем. — Нет! — закричала она во сне. — Не надо! Я хочу помнить! Но он уже исчез. Вместе со светом, вместе с поцелуем, вместе с признанием. Осталась только пустота. Гермиона проснулась с криком. — Тихо, тихо, — Драко обнял её, прижимая к себе. — Я здесь. Всё хорошо. — Мне приснилось... — она дышала часто, прерывисто, слёзы текли по щекам. — Мне приснилось, как ты стёр мне память. В лаборатории. Ты сказал, что любишь меня с пятого курса. А потом... потом забрал это у меня. Драко замер. Его рука, гладившая её по спине, остановилась. — Это не было сном, — сказал он тихо. — Это было воспоминание. Твоё подсознание прорвало блок. Она подняла на него глаза — красные, мокрые. — Ты правда так сделал? — Да. — Он не отвёл взгляда. — Ты сказала, что с Тео. Я не хотел тебя мучить. Я подумал, что так будет легче. — Легче кому? Мне или тебе? — Обоим, — прошептал он. — Но я ошибся. Никому не стало легче. Она сжала его руку. — Я помню не всё, — сказала она. — Но я помню твои глаза перед тем, как свет погас. Ты плакал. — Я всегда плачу, когда рядом с тобой, — горько усмехнулся он. — Это моя слабость. — Это не слабость, — она коснулась его щеки. — Это любовь. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Ты прощаешь меня? За то, что я стёр тебе память? Она задумалась. Боль всё ещё пульсировала где-то глубоко, но она была другой — не острой, а тягучей, как старая рана, которая наконец начала заживать. — Я прощаю, — сказала она. — Ты сделал то, что считал нужным… в конце концов, эти чувства были… это было бы не справедливо к Тео… Он притянул её к себе и поцеловал — медленно, благоговейно, как целуют святыню. — Я никогда больше не оставлю тебя, — прошептал он в её губы. — Никогда. Даже если ты попросишь. — Не попрошу, — ответила она. — Теперь — точно. Они сидели в темноте, обнявшись, пока за окном не начал заниматься рассвет. Гермиона больше не плакала. Внутри неё, на месте стёртой памяти, медленно прорастало что-то новое. Не воспоминание — знание. Знание того, что этот человек — её дом. Всегда был. И всегда будет. — Драко? — позвала она. — Мм? — Я люблю тебя. Слова сорвались с губ сами — легко, естественно, как будто она произносила их всю жизнь. Он замер. Потом медленно выдохнул. — Скажи ещё раз. — Я люблю тебя, — повторила она, глядя ему в глаза. — Я не помню, как полюбила в первый раз. Но я люблю тебя сейчас. По-настоящему. Он улыбнулся — так, как не улыбался никогда. Светло, открыто, без тени цинизма. — Я ждал этих слов полжизни, — сказал он. — И они стоили каждой минуты. Он поцеловал её — крепко, жадно, с мокрыми от слёз щеками. А за окном вставало солнце, разгоняя ночные тени. Элианна всё ещё была где-то там, в темноте, готовя свой ритуал. Но сейчас, в эту минуту, они были вдвоём. И ничего больше не имело значения.