Остров

      Чонгук чувствует сначала только мягкое тепло. Оно разливается по всему телу, такое вязкое и обманчивое. Оно забирает силы, которых и так нет, и не даёт пошевелиться. Чонгук не знает, сколько он так лежит — минуту, час, вечность. Ему кажется, что его залили бетоном и оставили застывать на солнце. Только пульс. В висках, в шее, в левой ноге. Пульс, который стучит настойчиво и упрямо, как напоминание — ты жив, черт побери. Ещё жив, а значит — борись. Тепло становится невыносимым жаром. Оказывается, горит лицо. Жжётся.       Чон слышит только какой-то шум. Ровный, далёкий, похожий на дыхание огромного зверя.       Море.       Пахнет солью и водорослями. А ещё чем-то гнилым и сладким одновременно. Чонгук хочет пошевелиться, но тело не слушается. А когда слушается — просыпается боль. Невыносимо острая, как от удара ножом, и Чонгук сжимает зубы, чтобы не закричать.       Он лежит на чём-то твёрдом и шершавом. Похоже на песок. Песок, который забился в рот, в нос, под одежду. Чонгук опять пробует пошевелиться — и внутри всё взрывается болью. Левая нога пульсирует, горит, и даже маленькое движение ощущается в позвоночнике, в кончиках пальцев, да везде. Он стонет, не открывая глаз. Пытается вспомнить, что случилось. Лайнер. Крушение. Палуба, которая уходит из-под ног. Тэхён, который толкает его в сторону. Балка, падающая между ними. Вода, которая заливает лёгкие, и от одного воспоминания его выворачивает наизнанку.       Чонгук кашляет, сжимается, и боль по телу становится острее и невыносимее. Он чувствует, как песок въедается в ссадины на руках, как солнце обжигает шею, как где-то над головой кричат птицы. Чайки… И стервятники?... Ждут возможности полакомиться мертвечиной? Чонгук делает вдох — и с трудом открывает тяжёлые, склеенные солёной водой глаза.       Сначала всё плывёт от яркости. Гук щурится, привыкает, и перед ним простирается небо. Чистое, голубое, без единого облачка. Такое спокойное, словно вчера не было никакого шторма.       Чонгук пробует сесть. Упирается локтями в песок, приподнимается, но тут же падает обратно — ногу простреливает такой болью, что темнеет в глазах. Он смотрит на неё и стонет в отчаянии. Штанина порвана, вся в грязи и какой-то зелени, а под тканью кожа распухшая, и он не решается её трогать. Тяжело вздыхает и оглядывается.       Он находится на берегу. Маленькая полоска песка, несколько пальм рядом, камни, а дальше за спиной — густая зелень. Его выбросило на Чеджудо? Чонгук очень сильно на это надеется.       — Помогите, — хрипло шепчет он. — Кто-нибудь… Помогите…       Но никто не отвечает. И рядом не появляются спасатели, лодки или вертолёты. Только ветер шуршит листьями, только волны лениво лижут песок в нескольких метрах от него, и чайки без конца орут. Чонгук замечает — здесь всё выглядит так, будто нога человека никогда не ступала на этот берег. Ни следа, ни фантика, ни пустой бутылки. Только дикая, нетронутая природа, которой нет никакого дела до него.       — Кто-нибудь?!... Пожалуйста!       Чонгук озирается по сторонам, и внутри него медленно, но неумолимо разгорается паника — как пожар, который нечем тушить. Сердце заполошенно бьётся в груди, воздуха не хватает, каждый вдох даётся с трудом. Во рту пересохло так, что язык прилипает к нёбу, и Чонгук не может даже сглотнуть. Песок, соль, горечь страха — всё смешивается в один ком, который не проваливается внутрь.       — Чимин? Пожалуйста, кто-нибудь?...       Чонгук переворачивается на живот, упирается ладонями в песок и смотрит на зелёные деревья. И отказывается верить в то, что происходит.       Это же только в фильмах такое бывает. Только в кино люди попадают в катастрофы и оказываются на необитаемых островах, где потом выживают и ждут спасения. В реальности всегда есть кто-то, кто придёт на помощь. Полицейский, спасатель, добрый человек в конце концов. Кто-то, кто вытащит, кто не даст умереть вот так — одному, на песке, с переломанной ногой и слёзами на глазах.       Деревья. Вероятно за ними есть люди. Должны быть. Сидеть на берегу тоже не вариант, так его никто не найдёт и не увидит. Нужно двигаться дальше. Чонгук ползёт вперёд, не сводя глаз с темноты между стволами, и лихорадочно перебирает в памяти фильмы про крушения. Те, что смотрел дома под одеялом с чипсами и колой, когда катастрофа казалась чем-то далёким и почти красивым. Теперь он прокручивает их заново, выискивая детали, и прогноз выходит неутешительный — потому что везде одно и то же.       Боль.       Травма.       Песок.       Море.       Отчаяние и безысходность.       Одиночество.       Один на берегу, ни помощи, ни связи. А дальше либо смерть, либо чудо. И Чонгук не знает, на что ему рассчитывать.       — Нет, нет, не-е-ет, — подвывает он, упираясь спиной в шершавый ствол, чтобы передохнуть.       Пальма. Чонгук прислоняется к пальме и вдруг понимает, что понятия не имеет, растут ли пальмы на Чеджу. И внезапно начинает злиться на себя и на школу, которую прогуливал. Даже на географию, которой никогда не интересовался. А ещё на Чимина, который звал его в отпуск на этот остров, а он не поехал. Сейчас хотя бы знал, похож этот берег на чеджуйский или нет. Мог бы успокоить себя: это Чеджу, здесь есть люди, здесь не дадут умереть. А так — Чонгук даже не представляет, где очутился.       Реальность продолжает отчаянно биться в упрямое сознание, и Чонгук до боли прикусывает губу, чувствует, как железо разливается по языку, и не останавливается.       — Юнги?... — хнычет жалобно, подтягивая к себе поврежденную ногу, и шипит от боли. — Я… ребят, это не смешно уже! Выходите! Чимин!       Никого. Только ветер, шум прибоя и странное шипение сбоку. Чонгук медленно поворачивает голову — и цепенеет.       В двух шагах от него, свернувшись кольцом на прогретом песке, лежит змея. Тёмная такая, с блестящей чешуёй, и её раздвоенный язык беззвучно ощупывает воздух. Чонгук не знает, ядовитая она или нет. Он вообще ничего не знает про змей. Только помнит, что где-то читал — нельзя резко двигаться, нельзя убегать, нельзя...       Он шарахается в сторону раньше, чем успевает додумать эту разумную мысль.       Рывок выходит резким и неловким, и повреждённая нога тут же пронзается острой болью. Чонгук вскрикивает, падает на локоть, съезжает по песку обратно, хватаясь за голень, которая теперь пульсирует огнём. Глаза застилают слёзы от боли и от страха. Рептилия всё ещё там и смотрит на него немигающим взглядом.       — Уйди, — жалобно шепчет Чонгук, отползая назад. — Уйди, пожалуйста...       Змея не двигается — только язык всё так же мелькает в воздухе, и Чонгуку кажется, что она смеётся над ним. Над его страхом и над тем, что он даже убежать не может. Лёгкая добыча… Чонгук отползает ещё немного, пока не упирается спиной в корягу. Затихает, тяжело дышит, и только тогда змея неторопливо разворачивается и уползает в кусты.       Чонгук сидит, прижимая руки к груди, и чувствует, как они дрожат. Мелко, противно, и он не может остановить эту дрожь. В голове бьётся мысль, что это только начало. Если здесь есть змеи, значит, есть и другие животные. И они не все будут милыми, как домашние котята. А Чонгук и сам беспомощен, как котенок. Он закрывает глаза и пытается успокоиться, но сердце колотится так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Паника не поможет. Паника — это роскошь, которую он не может себе позволить. Нужно думать. Холодно, рационально, как в фильмах, которые он сейчас так отчаянно прокручивает в памяти.       Змея. Ядовитая или нет — теперь уже неважно. Важно, что за деревьями нет людей. Будь там хоть кто-то, змеи бы не разгуливали так спокойно по открытому месту. Их бы или истребили, или они сами уползли бы подальше от человеческого жилья. А эта лежала на песке, будто здесь никогда человеком и не пахло. Не испугалась, но и не напала. Поэтому идти в лес сейчас опасно и бессмысленно. Опасно, потому что там могут быть другие твари. Бессмысленно, потому что даже если там есть люди, он не сможет до них добраться. Не с такой ногой. Его сожрут быстрее.       Сначала нужно осмотреться. Чонгук открывает глаза и внимательно оглядывает берег. Песок, камни, пальмы, лес. Солнце уже не в зените, оно медленно ползёт к горизонту. Значит, у него есть несколько часов до темноты. А в темноте на острове, полном змей и неизвестных тварей, он не выживет. Нужно найти укрытие. Чон переводит взгляд на ногу. Она распухла ещё сильнее, штанина натянулась, и Чонгук боится смотреть, что там под тканью. Но трогать тоже не решается. Вдруг там перелом? Вдруг сделает только хуже? Он нифига не медик, и кстати говоря от вида крови вообще в обморок упасть может.       — Чёрт, — шипит парень, отворачиваясь.       В голове проносится мысль о других. О Чимине, который смеялся и обнимал его ещё вчера, пока они стояли на причале, и всё было хорошо. Чонгук бы всё отдал, чтобы увидеть его прямо сейчас. Чтобы услышать его звонкий голос, который ещё недавно бесил, а теперь кажется самым нужным звуком на свете.       Едкое сожаление вперемешку с обидой заполняет грудь. Он злился на Чимина. За подставу с Тэхёном, за то, что не сказал правду. А теперь не знает, жив ли друг. И от этого становится так тошно, что хочется выть в голос. Обида кажется такой мелкой теперь. Такой ненужной.       А Юнги, который тащил его по коридору тонущего лайнера? Как хочется сейчас услышать его хриплое снисходительное «малой» и разреветься в его надёжных руках, чувствуя, что теперь точно всё будет хорошо. Чонгук не помнит, чтобы так сильно хотел обнять кого-то. Даже когда было плохо, даже в самые тёмные дни — он держал дистанцию, не позволял себе растекаться. А сейчас… Сейчас он бы даже не отпускал.       Они выбрались? Их спасли? Или они тоже здесь, где-то на этом острове, раненные и без помощи, и никто не придёт им на помощь?       Мысль об их смерти разрывает сердце на части, и Чонгук настойчиво её отгоняет, зажмурившись. Нельзя. Нельзя о таком думать. Они живы. Они должны быть живы, черт возьми. Чимин слишком яркий, чтобы погаснуть так просто. Юнги слишком упрямый, чтобы просто утонуть. Чонгук цепляется за эту веру, как за спасательный круг, и судорожно выдыхает.       «А какой я?»       Ответ приходит сам собой. Беспомощный кусок депрессивного дерьма. Кусок дерьма, который ужасно хочет пить и похоже на фоне этого уже начинает ехать крыша. Ведь дальше он вспоминает Тэхёна. Как он толкнул Чонгука в сторону, а балка упала между ними. Тэхён бежал за ним… Протягивал руку, но не успел схватить. Успел ли он спастись? Или...       Чонгук жмурится, отгоняя ужасные картинки, которые лезут в голову. Не время думать об этом. Сначала он сам. Если не выживет — никому не поможет.       Чонгук смотрит на солнце, которое всё ниже склоняется к воде, и понимает: нужно двигаться. Хотя бы в тень, под пальмы. Иначе он просто сгорит здесь, на открытом песке, и никто никогда не узнает об этом. Чонгук переворачивается на живот, опирается на локти и ползёт. К камням, к деревьям, к спасительной прохладе. По пути внимательно смотрит по сторонам на предмет живностей, но пока никого не встречает. Нога волочится следом и пульсирует болью в такт биению сердца. Песок обжигает ладони, но он не останавливается. Доползает до большого камня, приваливается к нему спиной и закрывает глаза.       Отчаяние накатывает снова и по щеке течёт слеза. От боли и страха. От противной жалости к себе. А ведь Чонгук думал, что избавился от этого чувства и больше не будет его испытывать.       Похоже, Гук совсем один на этом острове, и никто не знает, где его искать. И он даже не предупредил маму и Хеджон о поездке. Они будут волноваться — мама сорвёт голос, обзванивая больницы, а сестра уйдёт в себя и перестанет разговаривать, как в тот раз, когда ушёл Тэхён. У неё ведь всё только наладилось. А теперь вдруг и брата потеряла. Чонгук не простит себе никогда ту боль, что испытает его семья. Если, конечно, выживет.       И это всё из-за Чимина с его поездками! Чонгук же вообще не хотел ехать! Сидел бы дома, смотрел фильмы, ел рамен — и ничего бы не случилось. Не было бы ни крушения, ни этого чёртового острова, ни переломанной ноги. Какого хрена надо было уговаривать? Зачем трогать то, что и так не мешает?       — Пиздец! — вскрикивает парень и хватает горсть песка с мелкими камушками, и запускает в ближайшую пальму.       На задворках сознания бьётся мысль, что злиться бесполезно. Чимина нет рядом, некому кричать в лицо. К тому же расходуются силы, а у Чонгука их и так уже не осталось почти.       Он считает до десяти. Ещё раз. И ещё.       Но с каждым новым заходом сознание затуманивается сильнее, мысли путаются, цепляются одна за другую и рассыпаются, не успев сложиться во что-то внятное. Глаза так и норовят закрыться — веки тяжелеют, будто к ним подвесили гири. Он борется, моргает, растирает лицо грязными ладонями, но это почти не помогает.       Рот высох так, что язык прилипает к нёбу, и внутри всё горит — медленно, тягуче, как в пустыне, где нет ни капли воды. Мысли о ней становятся навязчивыми. Они лезут в голову одна за другой, не давая покоя. Стакан воды. Кружка чая. Бутылка, которую Чимин протягивал ему дома, — прозрачная, холодная, с капельками на пластике. Чонгук тогда пил и не думал, что вода может быть на вес золота. Что она может быть вопросом жизни и смерти.       Он облизывает пересохшие губы и переводит мутный взгляд на зелень за камнями. Там, в глубине острова, наверняка есть вода. В фильмах всегда есть — ручей, водопад, хоть какая-то лужа. Пресная вода — это жизнь. Но как до неё добраться? Как ползти через лес, где водятся змеи и ещё невесть что, с ногой, которая раздулась до размеров бревна?       — Кокосы, — осеняет Чонгука.       В них есть вода. Он видел в фильмах, как люди пьют кокосовое молоко. Пальмы здесь есть — значит, должны быть и кокосы. Он задирает голову и смотрит наверх. Да, они есть. Но как их достать? Чон даже встать не может. А если и сможет — как залезет на пальму? Глупость. Бесполезная мысль.       Чонгук оглядывает местность вокруг себя в поисках хоть чего-нибудь, чем можно их сбить, и не находит. Камни — либо слишком мелкие, либо тяжёлые валуны, которые даже не поднять. Палок нет. Веток тоже.       Зато на ногах есть кроссовки.       Мысль приходит неожиданно, и Чонгук не успевает её обдумать. Стягивает один кроссовок, сжимает в руке, целясь в гроздь кокосов на самой нижней пальме. Размахивается и бросает. Он вкладывает в этот бросок, кажется, все свои силы, до хруста в плече.       Обувь летит по дуге, красиво, грациозно — и пролетает мимо. Приземляется где-то далеко за пальмой, и Чонгук слышит глухой удар о песок.       — Твою мать, — шипит он сквозь зубы.       Пальцы дрожат, когда он аккуратно снимает второй кроссовок. Старается не потревожить повреждённую ногу, но всё равно дёргается от боли. Обувь выскальзывает из рук раньше времени. Чонгук ловит ее на лету, прижимает к груди, и переводит дыхание.       Второй кроссовок он бросает с какой-то отчаянной злостью. Тот словно издевается — задевает лишь край листвы и тоже улетает в ту же сторону, что и первый.       Чонгук смотрит на пустые руки и чувствует, как внутри всё рушится. Он только что выкинул единственную нормальную обувь. На необитаемом острове. С больной ногой.       — Идиот, — шепчет он сам себе. — Конченый идиот.       Но толку от этого никакого, и Чонгук ползёт в ту сторону, куда улетели кроссовки. Бросаться все равно больше нечем. Так некстати вспоминается Юнги с его любовью к баскетболу. Он ведь и Чонгука с собой таскал играть, да только младший всегда нос воротил. А сейчас даже по кокосу попасть не может, дебил криворукий. С каждым новым броском кроссовки летят всё ниже и ниже, а кокосы как будто наоборот поднимаются выше, ближе к небу, дразнят его из вышины. Он отбрасывает обувь в сторону и падает на спину, глядя в небо. Внутри — бессильная злость.       С ненавистью вспоминает все выжранные коктейли в баре на лайнере. Яркие, сладкие, с кусочками ананаса и бумажными зонтиками. Если бы Чонгук не напился тогда — может, сейчас не подыхал бы от сушняка. Может, у него были бы силы.       — Это самое худшее похмелье в жизни…       Люди вроде могут три дня прожить без воды. В интернете писали. Но Чонгук молодец. Он сдохнет от обезвоживания за несколько часов. Организм не простит ему вчерашнего. Чонгук закрывает глаза и чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, как внутри всё сжимается от жажды. Чон хочет пить так сильно, что готов молиться. Но он атеист.       Дождь. Если пойдёт дождь, можно собрать воду в какую-нибудь ёмкость. В листья, в ладошки, в раскрытый рот в конце концов. Гук открывает глаза с надеждой, но… Небо чистое, нет ни облачка. Дождя явно не будет.       Но утром на траве бывает роса — Чонгук помнит это из детства, когда они с отцом ходили в походы. Но это утром. А сейчас — день, солнце жарит, и до утра ещё нужно дожить. Он закрывает глаза и видит перед собой прозрачную воду. В стакане. В бутылке. Где угодно, лишь бы напиться. Чонгук делает усилие и отгоняет видения. Они не помогают. Только мучают.       — Ну и какой я блять кактус? — с трудом разлепляя губы, слабо фыркает он в пустоту. — Жалкий неудачник…       Больно так, что начинает потряхивать. В ушах шумит и пульсирует, а глаза закрываются. Но Чонгук упрямо держит их открытыми и пытается не терять сознание. Потому что боится, что если сейчас провалится в темноту — уже не проснётся.       Но долго бороться со слабостью не выходит. Чонгук закрывает глаза, чувствуя, как по виску стекает одинокая слезинка. Она движется медленно и щекочет кожу. В голове проносится последняя странная и обрывочная мысль:       «Как же глупо… умереть из-за кокоса».       Это последнее, что он ощущает прежде, чем проваливается в темноту. Она забирает его, укутывает вязкой тишиной, и Чонгук перестаёт чувствовать песок под пальцами, солнце на лице и ужасную боль в ноге. Всё исчезает. Остаётся только пустота.       Тёплая, мягкая, обманчивая. Как тогда, в самом начале.