Остров

      Чонгук озирается по сторонам и с облегчением выдыхает. Это все было сном. Чертовски реалистичным и страшным, но все-таки сном. Любимый продавленный диван и привычно мышка под ладонью. Сейчас ещё и Чимин придёт с пиццей, и они будут смотреть дурацкое кино. Всё будет хорошо. Только почему дома так жарко? Чонгук забыл открыть на ночь окно? Поэтому дышать тяжело и воздух с трудом проталкивается в лёгкие? И почему лицо жжёт, будто его приложили к плите? И пить хочется. Так сильно, что горло сводит судорогой.       Чонгук хочет позвать Чимина, но язык не слушается. И Юнги бы позвать — тот пришёл бы, сел рядом, дал слабого подзатыльника чисто по-братски, и сразу стало бы легче. Но их нет. Никого нет. Только пустота, только жар, только эта странная тишина, которой не бывает в его квартире. Там всегда шумит холодильник, за стеной кто-то сверлит, а Чимин орёт из кухни: «Гук, твои дошики я выкинул, жри нормальную еду!» Чонгук почти улыбается этому воспоминанию, но губы не слушаются — они сухие, растрескавшиеся, и когда он пытается их облизнуть, чувствует кровь.       Картинка его квартиры рассеивается, словно дымка, и под веками остаётся темнота.       А потом что-то касается его рта. Мокрое. Прохладное. Чонгук вздрагивает всем телом, не понимая, явь это или бред. Дом… Он же был дома. Крушения не было, все живы и всё в порядке. Не было ни острова, ни змеи, и кокосы проклятые не насмехались над ним свысока…       Чонгук не может открыть глаза, но чувствует, как чужие руки осторожно придерживают его голову. Кто-то гладит его по щеке, разжимает пересохшие губы. Вода. Капли падают на язык — одна, вторая, третья. Пресные. Чистые. Настоящие. Вкусные, черт побери.       — Пей, — голос из прошлого. Кто-то знакомый, тот, который всегда приносил с собой уют и спокойствие. Чонгук любит этот голос. Ему можно доверять. — Пожалуйста, Гуки, пей…       Он начинает глотать воду, желая, чтобы это голос не пропадал и продолжал его поить. Хочется прижаться к источнику, зная, что теперь Чон будет в безопасности.       — Умница, хорошо. Вот так…       Ему убирают чёлку с глаз, прикрывают ладонью от солнца, и становится легче. Голова не перестаёт раскалываться, но болит уже не так сильно. Мысли понемногу складываются в связные цепочки. Чонгук чувствует, как сознание проясняется — и вместе с этим возвращается боль. Нога напоминает о себе глухой пульсацией, плечо саднит, каждый мускул ноет так, будто его переехал грузовик.       — Молодец…       Марево в голове окончательно рассеивается, а вместе с ним возвращается реальность. Она грубо и беспощадно бьёт под дых, не дает опомниться. И голос этот, знакомый до боли и до дрожи в пальцах, вызывает новые эмоции. Но и они тоже привычные и въевшиеся в кровь. Злость. Обида. Ненависть, за которой, если копнуть глубже, всё ещё теплится то, что едва не вырвалось наружу в момент уязвимости. Чонгук зол на себя за постыдные мысли и это желание.       Он открывает глаза и видит над собой Тэхёна. Выжил все-таки. Тот смотрит взволнованно, вглядывается в лицо, будто боится, что Чонгук снова провалится в темноту. Оба молча разглядывают друг друга несколько секунд. А потом Чон медленно тянет руку к кокосу, из которого его поили. Тэхён не сопротивляется — отдаёт без единого слова. Чонгук допивает остатки воды, чувствуя, как она живительным нектаром стекает по горлу, и когда кокос становится пустым — бросает его на песок.       — Почему из всех людей, которые были на лайнере, я оказался на острове с тобой, Ким Тэхён?       Тэхён на это только вздёргивает бровь и фыркает устало, будто слышит какую-то давно заезженную шутку.       — У меня тот же вопрос, — отвечает Тэхён ровно и безразлично, и Чонгук чувствует, как внутри закипает первая волна злости.       На себя или него пока не понимает, но слова вылетают изо рта быстрее, чем он успевает всё обдумать.       — Не прикасайся ко мне.       Тэхён поджимает губы и резко убирает руки из-под его головы. Затылок с глухим стуком ударяется о песок, и боль простреливает от шеи до висков. К горлу подкатывает тошнота. Чонгук стонет, зажмурившись, и чувствует, как внутри всё клокочет от обиды и собственного бессилия. А ещё от того, что даже подохнуть нормально ему не дают, даже если он не планировал.       — Всё такой же вредный ребёнок, только в теле взрослого, — презрительно бросает Тэ и качает головой, отряхивая руки о шорты.       — Чего? — Чонгук приподнимается на локтях, и нога тут же отзывается острой болью, но он не обращает внимания. От этой наглости он может только хватать ртом воздух. — Это я-то ребёнок?       Чон смотрит на Тэхёна в упор, скрипя зубами, и готов вцепиться ему в глотку. Заслуженный статус мудака ещё не даёт ему права сыпать оскорблениями налево и направо. Только Тэхёну плевать вообще на его возмущение, он спокойно растёгивает пару верхних пуговиц своей грязной рубашки, и усмехается.       — Не я же.       Он устало проводит рукой по лицу с видом человека, который уже всё понял про своего собеседника и не хочет тратить на него ни силы, ни время. Смотрит на солнце, щурится, потом переводит взгляд на лес.       — Я нашёл тебя здесь одного. Ты едва не сдох под палящим солнцем. Беспомощный…       — У меня нога сломана! — взвизгивает уязвлённый Чонгук и в доказательство тычет пальцем в распухшую ногу. Тэхён только отмахивается и продолжает разглядывать окрестности. — Не всем повезло, как тебе, выбраться из этого шторма целым и даже без занозы в заднице!       Тэхён продолжает молчать, и Чонгуку становится действительно неуютно. Это так не типично для него — такое поведение. От бывшего друга исходит ледяное отстранение, он спокоен и собран, словно они не на необитаемом острове, а где-то в привычной обстановке. Ну да, вид у него потрёпанный — волосы спутанные и в пыли, чёрные шорты в песке, рубашка на рукаве порвана — но поведение в целом… Чонгук не помнит, чтобы Тэхён когда-то был таким равнодушным.       А ещё Чонгуку внезапно приходит в голову вопрос, который раньше как-то не было времени задать: сколько он пролежал без сознания? Сколько дней прошло после крушения? Два? Три? Неделя?       — В твоих же интересах прекратить выёбываться, Чон~и, — задумчиво тянет наконец Тэхён и медленно поворачивается. Теперь впивается нечитаемым взглядом темных глаз в Чонгука, отчего тот ёжится. — Если, конечно, хочешь выжить. Ведь мы тут совершенно одни.       Чонгуку чувствует, как волосы на загривке встают дыбом. Он первым отводит взгляд в сторону, сжимает кулаки и самоуверенно выплёвывает:       — Без тебя справлюсь. Катись к чёрту! Лучше надеяться на самого себя, чем каждую секунду ждать, что ты опять исчезнешь и оставишь меня одного.       Чонгук презирает себя за дрожь в голосе, и за то, что правда вырвалась наружу, обнажая то, что он прятал все эти годы. Тэхён медленно наклоняет голову набок, и смотрит на него с удивлением.       — Вот как? — переспрашивает он тихо. — Ты всё ещё дуешься на меня за это?       Чонгук чувствует, как внутри всё закипает от его тона и от этих слов. От того, как легко Тэхён это говорит. Как будто растоптать чужие чувства — не повод для обиды, просто какая-то мелочь, на которую не стоит обращать внимания. А ведь Чонгук раньше считал его своим единственным и любимым хёном, которому можно доверить всё. И его это удивляет? Что Чонгук не может смотреть на него спокойно? Что каждое слово даётся с трудом, а ненависть — единственное, что помогает не развалиться на части?       — Дуюсь? — Чонгук горько усмехается, качая головой. — Ким Тэхён, я ненавижу тебя за боль, что ты причинил Хёджон и мне. Ненавижу так сильно, что хочу, чтобы ты сгорел к чертям собачьим.              Он тяжело выдыхает, и чувствует, как внутри всё дрожит от злости и бессилия, а также от того, что слова не передают и половины того, что он испытывает.       Тэхён слушает его молча. Ни один мускул не дрожит на его лице. Чонгука бесит и это. Где раскаяние? Где вина? Где красные от стыда щёки? Но нет. Там только пустота. Чонгук чувствует себя под этим взглядом не человеком, а старой пластинкой, которую заело на одной и той же ноте.              — Интересно… Но вряд ли ты ненавидишь меня сильнее, чем я сам, — говорит наконец Тэхён безжизненным тоном. — Удачи в выживании, Гуки. Я надеюсь, ты будешь в порядке.              Он встаёт, отряхивает песок с колен и поворачивается в сторону леса, а Чонгук чувствует, как злость смешивается с паникой. Он хватает горсть песка и швыряет в Тэхёна, мысленно проклиная себя за детское и глупое поведение.              — Как всегда! — голос срывается на крик. — Уходишь, когда так…              Он обрывает себя на полуслове, глотает противное «нужен». Песок оседает на одежде Тэхёна, на его волосах, но он даже не моргает. Только медленно поворачивается и смотрит на Чонгука сверху вниз тяжёлым спокойным взглядом.              — Продолжай, — говорит он тихо. — Продолжай, Гуки. Почему замолчал?              Чонгук открывает рот, но не может выдавить ни слова. Детское упрямство выигрывает в схватке со здравым рассудком, и Чон отворачивается, хмуро глядя на волны.              — Я нужен тебе? — Тэхён наклоняет голову, скрещивая руки на груди. — Минуту назад ты был уверен, что нет. Почему передумал?              Потому что Чонгук — самоуверенное, но сейчас абсолютно беспомощное трепло. Он это осознает на периферии сознания, но ни за что не признается в этом Тэхёну. Кому угодно, блять, но не Тэхёну.              — Признайся, что хочешь, чтобы я был рядом — и я останусь.              Тихий голос Тэхёна сладким мёдом льётся в уши, но это не ласкает — только задевает старые раны, играет на них, как ловкий скрипач по истерзанным струнам. Тупая, забытая боль снова робко скребётся в грудине, и это бесит. Раздражает тем, что она вообще здесь, что она не ушла, что Чонгук до сих пор не вытравил её под корень. Он не хочет больше быть из-за Тэхёна уязвимым. Не хочет снова чувствовать себя тем наивным подростком, который ждал у окна и верил, что хён вернётся.              — Нет? Тогда к чему этот цирк, Гуки? Тебе больше нравится быть жертвой? Нравится ныть и жалеть себя, чтобы кто-то другой решил все твои проблемы?       — Ты…              Тэхён усмехается и подходит вплотную, заставляя задрать голову и смотреть на него снизу вверх.              — Что? Забыл, что я не один из твоих дружков? — он наклоняется ближе, и Чонгук чувствует его дыхание на своей щеке. — Я не Чимин, Гуки. И не Юнги. Я не буду подтирать твой взрослый зад, пока ты брыкаешься и винишь остальных в своих бедах.              Он выпрямляется, засовывает руки в карманы и холодно смотрит.              — Нужна помощь? Попроси. Обычное, человеческое «помоги мне, Тэхён». Или «останься, мне страшно», — он замолкает на секунду и кривит губы. — Ах, да. Ты ведь и этого не можешь сделать. Слишком гордый и обиженный на весь мир. Ты, Гуки, эгоистичный и неблагодарный засранец.              Чонгук смотрит на него широко раскрытыми глазами пока внутри всё переворачивается. Он не понимает, что это за игры. Откуда в Тэхёне появилось это — эта колючая, ядовитая прямота, этот холодный взгляд, который прожигает насквозь. Он не помнит бывшего Хёджон таким. Помнит только тепло, доброту, мягкие руки, которые держали его за плечо. Надёжные объятия, в которых хотелось оставаться вечно.              Его прежний хён не был таким. Тэ не требовал признаний, не давил, не ставил перед выбором, не оскорблял. Он просто был рядом. А теперь… Теперь Чонгук смотрит на этого почти чужого человека и не понимает, как тот мог так измениться. Но Чонгук в любом случае не заслужил этой злости — ведь он ни в чем не виноват. Не виноват же?... Это Тэхён ушёл и сломал всё. Тэхён должен извиняться, оправдываться, умолять. А не стоять с каменным лицом и требовать, чтобы Чонгук признался в том, в чём стыдно признаваться даже себе самому.              Чонгук щурится и с чувством медленно цедит, глядя в чужие тёмные глаза:              — Пошёл ты нахуй, Ким Тэхён.       — Окей, — тихо говорит Тэхён с усмешкой и разворачивается, но потом бросает напоследок через плечо: — Остаться здесь одному — твой выбор. Не смей орать мне вслед, что я тебя бросаю.       Чонгук леденеет внутри, несмотря на невыносимую жару.       — Засунь больную ногу в воду, станет легче, — добавляет Тэ и неспешно шагает в сторону леса.       Чонгук смотрит ему вслед и чувствует, как почва уходит из-под задницы. Он правда уходит? Бросает своего «Гуки» на произвол судьбы, совершенно одного посреди пляжа? Покалеченного, напуганного, растерянного до дрожи в пальцах?       Чон в отчаянии закусывает губу и хмурится. Этого Тэхёна — холодного, чужого, с ледяными глазами — Чонгук не знает. И знать не хочет. Лучше быть одному, чем с этим незнакомцем, который украл лицо его хёна. Даже если этот незнакомец отдал ему свою воду, а Чон в ответ послал его нахуй.       — Я не просил меня спасать! — кричит он в чужую спину.       Тэхён не оборачивается, только показывает средний палец.       — И воду твою сраную не просил!       Тэхён молча кивает и показывает второй. Ветер продолжает шевелить листву, а волны лижут берег. Чонгук сжимает кулаки, рычит от досады и лупит ими по песку.       — И советы свои себе же в жопу засунь!       Тэхён оборачивается и показывает довольно известный унизительный жест — сгибает одну руку в локте, а вторую кладёт на сгиб.       «Пошёл на хуй»       — Чтоб ты сдох, — яростно шепчет Чонгук, ведь сил кричать больше нет.       Он просто швыряет горсть песка следом, но тот, разумеется, не долетает до объекта его злости.       Тэхён уходит всё дальше. Его фигура становится меньше, растворяется в полумраке леса, и Чонгук остаётся один. Откидывается на спину, закрывает глаза и чувствует, как по щеке снова течёт слеза. Солнце печёт нещадно, но хотя бы во рту теперь не так сухо.       Какого хрена Тэхён вообще таким стал? Когда изменился? Ведь раньше он был другим. Тёплым, спокойным, и рядом с ним дышалось легко. А теперь? Теперь этот холодный взгляд, эти колкие слова, этот жест, будто Чонгук мусор, который можно пнуть и забыть. Он специально? Играет? Провоцирует? Или ненавидит так же, как и Чонгук его? Но за что, черт побери? А ещё бесит то, что вместо того, чтобы думать о том, как тут выжить — как добыть воду, разжечь огонь, найти укрытие — Чонгук сидит и пережёвывает чужое поведение. Раз за разом прокручивает в голове слова Тэхёна, его взгляды, его жесты. Злится. Обижается. А потом злится на себя за эту злость. Потому что это глупо и это не помогает.       Чон рассеянно проводит ладонью по бедру, стараясь не задевать то место, где нога распухла и горит огнём. Поглаживает осторожно, боясь надавить сильнее, но боль не уходит. Она просто немного притупляется от этого монотонного движения, и это хоть как-то успокаивает.       Чонгук не понимает, откуда в Тэ столько злости. Это ведь он должен злиться, он имеет на это право. А теперь хён делает вид, что это Чон его выгоняет?       Чонгук скрипит зубами от горечи этого разговора, что оседает на языке, и переворачивается на живот, чтобы доползти до воды. Песок обжигает ладони, и нога снова горит огнём от боли, волочится следом.       — Так сложно блять извиниться было? Знает ведь, что мудак конченный, — бормочет Чонгук, работая локтями. — Я бы не простил один хер… Ну не после того, как он пальцами тут размахивал, но все-таки… факи, мать вашу… Кто ещё тут ребёнок…       Вода оказывается ближе, чем Чонгук думал. Он доползает до кромки прибоя, тяжело вздыхает — и заползает в воду. Та оказывается тёплой у берега, и чем дальше он продвигается, высоко задрав голову, тем легче становится. Разгорячённое тело наконец остывает и сил словно прибавляется — самую малость, но прибавляется. А главное — боль вдруг начинает уходить. Отступает, превращаясь в глухое, терпимое нытьё, которое уже не застилает глаза чёрной пеленой при малейшем движении. Чонгук выдыхает, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы. Он с трудом переворачивается и садится, вода теперь доходит ему до груди.       — Жить можно, — с довольным кряхтением бормочет он, плеская водичкой себе в лицо. — А ты, Ким Тэхён, все-таки вали нахуй со своим «попроси помощи». И без тебя, ублюдка, справляюсь.       Чонгук откидывается назад, опираясь на руки, и смотрит на воду. Волны ласкают его тело, и это оказывается приятно — единственное приятное, что случилось с ним за сегодня.       Пока внезапно его желудок не напоминает о себе жалобным воем.       — Ну пиздец… — Чонгук оборачивается на лес и тяжело вздыхает.       Сидеть на берегу моря и щуриться на солнышко — занятие приятное, но только если ты не на необитаемом острове, один, с травмированной ногой и пустым желудком. Поэтому Чонгук сидит в воде ещё примерно полчаса, наслаждаясь прохладой, а потом медленно и ругаясь сквозь зубы, выползает обратно на берег. Нога уже пульсирует не так сильно.       Возле пальмы, с которой всё и началось, Чон замечает свои кроссовки. Он ползёт к ним, тяжело дыша, и останавливается прямо под деревом. Наученный горьким опытом, отбрасывает эмоции в сторону. Глубоко дышит, прицеливается, игнорируя боль в плече, и бросает обувь вверх. Кроссовок летит, задевает ветку, и с неё срывается тёмный шар. И Чонгук ликует ровно до того момента, пока кокос со всей дури не прилетает ему по затылку.       — Блять!... — от удара мир на секунду меркнет, перед глазами пляшут звёзды, голова дёргается вперёд, и Чонгук едва не падает лицом в песок.       Но это все мелочи. Главное, что сейчас у него в руках — коричневый, волосатый, твёрдый, как камень, кокос. Настоящий. Его кокос.       Чонгук прижимает его к груди, гладит шершавую скорлупу и чуть ли не целует, глядя на него с таким обожанием, будто это не фрукт, а посланный небесами спаситель. Теперь кроме ноги болит ещё и голова, но внутри — огромная радость. Чонгук сделал это. Чонгук не сдох. У Чонгука есть вода.       Он показывает язык и средний палец в сторону леса, надеясь, что каким-то волшебным образом Тэхён увидит этот посыл и эту победу над ситуацией. Но лес остаётся безмолвным, и Чонгук отворачивается.       На волне эйфории он сбивает ещё два зеленоватых молодых кокоса. Уже не так красиво и точно как первый — второй кроссовок летит криво, задевает ветку, и кокос исчезает в кустах. Приходится ползти и искать, ругаясь на колючки, которые впиваются в ладони и лицо. Но все-же Чонгук находит. И третий сбивает уже почти с закрытыми глазами, просто на удачу — и попадает.       Три штуки. Три. Чонгук сидит на песке, смотрит на эту кучку и чувствует себя гребанным королём выживания. Плевать, что без короны и без трона, с больной ногой и гудящим затылком, но королём.       Чонгук натягивает кроссовки — сначала на здоровую ногу, потом осторожно, морщась, на больную. Она уже не такая отёчная, но по-прежнему болит. Шнурки затягивает слабо, чтобы не давило, но уже что-то. Уже не босиком. В голову закрадывается разумная мысль, что надо бы посмотреть, что там под штаниной.       Чонгук пробует задрать край джинсов, но ничего не выходит. Ткань натягивается, упирается в распухшую голень и не лезет выше середины икры. Он дёргает сильнее, шипит от боли и проклинает свои узкие скинни, в которых сейчас нет никакого смысла.       — Ёбаные облипушки, — бормочет он зло и решает снять их совсем.       Чонгук морщится, тянет ткань по сантиметру, замирая каждый раз, когда боль простреливает ниже колена. Но в итоге джинсы оказываются на песке, и он отбрасывает их в сторону, как надоевшую помеху. В одних трусах и футболке оказывается намного легче.       Чонгук глубоко вздыхает и переводит взгляд на ногу. Голень распухла — не сильно, но видно отчётливо: левая нога заметно толще правой. Кожа налилась краснотой, кое-где проступил синюшный оттенок, будто под ней разлился синяк. Сама нога горячая — на ощупь чувствуется жар. При движении пульсирует глухой, ноющей болью, но кости вроде на месте, в стороны ничего не торчит. Крови нет. Открытых ран нет. Просто опухоль, синяк и эта противная пульсация, которая отдаётся уже по всему телу.       Чонгук выдыхает. Он не медик, но даже ему понятно: открытого перелома нет, как и нет ничего очень прям страшного.       — Хоть бы не внутри, — шепчет он и сквозь внутреннюю дрожь осторожно ощупывает ногу пальцами — кожа натянутая, блестящая, под пальцами чувствуется тугая упругость отёка.       Он на пробу сгибает ногу, где щиколотка и шипит от боли. Но ничего не хрустит, не двигается там, где не должно. Чонгук ещё раз выдыхает и жмурится на секунду.       — Походу, просто ушиб. Сильный, но ушиб. Блять, я на это надеюсь.       Слова звучат как заклинание и он отчаянно хочет в них верить.       Чонгук решает не насиловать ни ноги, ни задницу любимыми штанами — раз нет открытых ран, можно и без них. Он без сожаления отворачивается от джинсов, оставляя их валяться на песке. Солнце снова припекает, и снова хочется пить. И есть. Взгляд сам собой падает на кокосы.       Самое сложное — это открыть их.       Чонгук вертит один в руках, рассматривает, пробует надавить пальцами — бесполезно. Крепкий, как череп. Камнем? Рядом есть камни, но как бить по нему, не расплескав потом всю воду? Чонгук вспоминает фильмы. Там обычно находят острый камень или палку. Или просто разбивают о валун. Он выбирает большой плоский камень на берегу, кладёт кокос на него и с размаху бьёт другим камнем сверху. Треск — и скорлупа поддаётся, раскалывается, но не разлетается в щепки. Из трещины течёт прозрачная жидкость.       Чонгук поспешно припадает к ней губами, не дожидаясь, пока раскроется полностью. Пьёт жадно, захлёбываясь, проливая на грязную футболку, на песок — ему плевать. Вода сладковатая, чуть мутная, но это не важно. Он отрывается только тогда, когда внутри ничего не остаётся. Выдыхает, смотрит на расколотый кокос, на белые кусочки мякоти, которые можно попробовать выскрести пальцами или вытащить плоским камешком. Потом на два других, ещё целых.       — Ну чудеса, — хрипло бормочет парень, вытирая рот рукой. — Я всё-таки не сдох.       И чувствует, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Первая улыбка за этот бесконечный, невыносимо длинный день.