Остров

      Чонгук долго сидит в воде, пока солнце медленно ползёт к горизонту. Волны убаюкивают, охлаждают кожу, чайки уже не так раздражают, и кажется, будто всё не так уж и плохо. Можно просто сидеть, дышать, ни о чём не думать. Но как только он выбирается на берег, реальность наваливается разом.       Песок уже не такой горячий, а тело всё равно ломит. Нога ноет меньше, чем раньше, как будто внутри что-то тянет и скручивает. Чонгук сжимает зубы, подтягивает к себе последний кокос и оглядывается.       Солнце садится.       И вместе с этим приходит первая по-настоящему неприятная мысль:       Где он будет ночевать?       — Твою мать… — тихо выдыхает он, проводя ладонью по лицу.       Днём всё казалось проще. Пока светло — пока видно море, пальмы, песок — не так страшно. А сейчас лес за спиной темнеет, становится глубже, гуще, мерещатся какие-то тени, как будто там что-то есть. Что-то, что только и ждёт, когда он отвернётся. Чонгук всматривается между деревьями и чувствует, как по спине пробегает холодок.       Ползти туда — все ещё плохая идея.       Но и оставаться на открытом берегу — тоже.       Ветер усиливается. Он по-прежнему тёплый, но уже не такой мягкий. Он шевелит мокрую футболку на теле, и Чонгук внезапно понимает, что ему становится прохладно.       Смешно.       Днём он сгорал. Сейчас — мёрзнет.       — Охуенно просто, — бормочет он, подтягивая колено здоровой ноги к груди. — Я самый "везучий" человек в мире...       Он оглядывается и замечает чуть дальше низкую пальму под которой тень гуще. И огромный валун рядом с ней. Там хотя бы не будет дуть так сильно. Чонгук прижимает кокос к себе и медленно, с шипением сквозь зубы, ползёт туда. По пути забирает свои джинсы и думает натянуть их хотя бы на одну конечность.       Каждое движение отдается болью в ноге. Песок царапает ладони, липнет к коже, неприятно скребет по ушибленной плоти. Чон останавливается каждые пару метров, прерывисто дышит, матерится, и снова ползёт.       Добирается.       Прислоняется спиной к стволу, закрывает глаза и несколько секунд просто сидит, слушая, как громко бьётся сердце. Джинсы удаётся натянуть даже на больную ногу, и он искренне считает, что это хороший знак. Значит отёк спадает, значит нога заживает. А значит — надо потерпеть ещё немного и он сможет позаботиться о себе гораздо лучше.       Темнеет быстро. Слишком быстро.       Шум волн становится громче, будто море приближается. Ветер гуляет между деревьями, и листья шуршат так, что кажется — кто-то ходит возле Чонгука. Он вслушивается, напрягается, и от этого только хуже. В голове сразу вспоминаются все просмотренные фильмы ужасов и он проклинает себя за то, что смотрел их слишком много.       — Да никого тут нет… — шепчет себе под нос. — Соберись, ссыкло ничтожное...       Но это не успокаивает.       Чонгук подтягивает к себе кокос, обнимает его, как что-то живое, и опускает голову на колено. Сон приходит короткими тревожными рывками. Каждый резкий звук выбивает обратно в реальность. Каждый шорох заставляет открыть глаза и вглядываться в темноту мутным взглядом. Один раз ему даже кажется, что в лесу что-то двигается. Или кто-то. Чонгук замирает, не дышит, прижимая к себе кокос. Секунды тянутся вечностью.       Но в лесу ничего нет. Только ветер шуршит листьями да волны бьются о берег. Чонгук медленно выдыхает, но сердце ещё долго не успокаивается, и уснуть получается лишь к рассвету.

***

      Свет бьёт в глаза, и он морщится, отворачивается, пытается спрятаться, но прятаться негде. Тело ломит ещё сильнее от неудобной позы, чем вчера. Горло снова сухое, но хуже всего — пустота в животе.       Настоящий, животный голод, от которого подташнивает, кружится голова, а перед глазами иногда плывут цветные круги. Сколько он уже без еды? Мякоть кокосов не в счёт — она помогала на короткое время, давала иллюзию сытости, но не насыщала так, как насытил бы потрясающе сочный стейк средней степени прожарки… Чонгук бы захлебнулся слюнями, если бы у него во рту осталась хоть какая-то жидкость.       — Пиздец… — сипло выдыхает он. — За какие грехи меня сюда сослали...       Он тянется к кокосу, раскалывает его о камень и почти сразу припадает к трещине. Пьёт жадно, но уже через пару минут понимает — этого мало. Вода утоляет жажду, но не насыщает. Мякоть выковыривает как может и жуёт, глядя по сторонам.       Это безвкусно и этого недостаточно. Желудок будто только злится ещё больше, потому что хочется нормальной, человеческой еды. Чонгук отбрасывает пустую скорлупу и сидит, глядя на неё.       — И чё… всё? — тихо спрашивает он в пустоту. Ответа, разумеется, нет.       Гук переводит взгляд на кусты за пальмой. Там что-то растёт — какие-то листья, может, есть ягоды. Чонгук щурится, пытается разглядеть, но с такого расстояния не понятно.       — Ну давай… — бормочет он, упираясь руками в песок и пробует встать.       Но сразу же срывается обратно. Нога подгибается, боль простреливает вверх, и Чонгук шипит сквозь зубы, едва не заваливаясь набок.       — Сука… — выдыхает он, зажмурившись, и второй раз даже не пытается.       Сидит, тяжело дыша и со слезами на глазах, и смотрит на эту чёртову зелень впереди. Если там есть ягоды, он сможет протянуть ещё немного. Но если они ядовитые? Чонгук нервно усмехается.       — Класс. Сдохнуть от голода или от отравления? Выбор охуенный.       Чонгук медленно поворачивает голову к морю. Там есть еда. Там точно есть еда. И как он раньше не думал об этом? Ах да, все мысли были заняты Тэхёном и злостью на него и на судьбу за такой “охрененный” подгон…       В общем, там есть рыба. Только вот… Как её достать?       Чонгук растерянно смотрит на свои руки, на ногу, потом снова на воду. И снова чувствует едкую досаду. Впервые за время, проведённое в одиночестве, в голову медленно заползает ядовитая мысль:       «Одному не вывезти».       Чонгук резко отворачивается от воды, смотрит в темноту леса. У Тэхёна по-любому есть еда. Он здоров, он может охотиться, собирать ягоды, лазать по деревьям за фруктами. Вряд ли он сейчас сидит так же на берегу и ковыряет кокосы пальцами. Или ползает по песку, как червяк, и вымаливает у судьбы хотя бы глоток воды. Тэхён наверняка уже развёл огонь, наловил рыбы, нашёл ручей. Устроился, блять, как турист в походе. Это Чонгук тут король кокосовой скорлупы и повелитель мокрого песка. Звание, которым можно гордиться. Чонгука передергивает от собственных мыслей и от презрительной ухмылки Тэхёна, которую только что представил.       — Да пошёл он… — глухо выдыхает Чон, вспарывая пальцем песок.       Но мысль уже никуда не уходит, как и едкая зависть. Он облизывает пересохшие губы и медленно выдыхает.       — Ладно… — бормочет себе под нос. — Сначала еда. Потом всё остальное.       Без еды он и до вечера может не дотянуть, ведь в голове уже начинает плыть, тело слабеет, и эта тупая дрожь внутри ни к чему хорошему не приведёт. Чонгук переводит взгляд на горизонт, потом снова на воду у берега.       Рыба.       Дикари в телепередачах ловят её руками, копьями, какими-то самодельными штуками… значит, и он сможет.       Наверное.       — Да… поймать бы хоть одну… — тихо говорит, будто проверяя, как это вообще звучит. Потом уже можно будет думать дальше — про огонь, про костёр, про всё это выживание по-взрослому. Сначала добыть, потом готовить. Логично же.       Чонгук зависает, уставившись в песок. А если не получится развести огонь? И придётся есть сырое? В животе неприятно сводит. Не от голода даже — от самой мысли.       — Блять… — выдыхает он.       Чонгук усиленно пытается вспомнить хоть что-то, но все тщетно. Все уроки по основам безопасности он благополучно проспал на задней парте, уткнувшись в сложенные руки и слушая, как за окном шумит весна. Идиот. Самый натуральный идиот, который свято верил, что вся эта выживальческая чушь ему никогда в жизни не пригодится. Что он всегда будет жить в цивилизации, где есть вода из крана, скорая помощь и доставка еды. Но судьба решила всё за него.       Спасибо, дура.       А вообще, рыбу вроде едят сырой… да? Или это только в суши? Там же её как-то обрабатывают наверное или нет?       Чонгук морщится сильнее.       — А моллюски… — бормочет он, глядя на воду. — Их же вроде тоже жрут… сырыми… нет?       Картинки в голове обрывочные и бесполезные. Кто-то вскрывает ракушку, что-то слизкое внутри… Чонгука передёргивает.       — Пиздец, мерзость…       Он шумно выдыхает и трёт лицо ладонями.       — Круто ты подготовился к жизни, Чон Чонгук, — давит он с кривой усмешкой. — Ни черта не знаешь, зато на остров попал.       Парень сглатывает и чуть подаётся вперёд, будто уже сейчас готов лезть в воду.       — Ладно… — тихо говорит он. — Сначала поймаю рыбу. Ну, попробую… А там разберусь.       Потому что вариант «не есть» — хуже любого другого. Даже если придётся жрать сырую рыбу, как какому-нибудь дикарю. Чонгук кривится от этой мысли, но не отворачивается от воды, будто ждёт, что она сама ему что-то даст. Желательно уже готовую целую форель. Запечённую.       Но она не даёт.       — Ну и хуй с тобой, — бурчит он и начинает стягивать с себя футболку, бросая её на песок.       Вода сначала кажется холодной. Или это он уже просто отвык, припёкся на солнышке. Чон заползает медленно, шипя сквозь зубы, когда волны бьют по ноге. Садится на задницу, когда заходит настолько глубоко, насколько может, щурится и вглядывается в прозрачную воду перед собой. Песок, камни… и всё.       — Ну и где вы… — шепчет он, будто рыба обязана откликнуться.       Гук начинает шарить руками по дну, пытается поймать хоть что-то вслепую.       — Да иди уже сюда… — злится он, зачерпывая воду, будто может так её выловить.       Ничего.       Двигается дальше, кувыркается, почти полностью погружается, выныривает, задыхаясь. Снова шарит руками, уже быстрее.       — Да где вы все, нахуй?! — срывается Чонгук уже громче.       Ответа, конечно, нет. Он бьёт по воде кулаками, ладонями, поднимает брызги, захлёбывается, кашляет.       — Блять! — орёт, захлёбываясь воздухом. — Ну хоть одна! Одна, сука!       Он ныряет почти с головой, вслепую проводит руками, цепляет какой-то камень, срывается, выныривает с хрипом. Сердце бьётся от злости так быстро, что глушит в ушах все остальные звуки. Чонгук застывает на секунду, тяжело дыша, а потом со всей силы бьёт ладонями по поверхности.       — НЕНАВИЖУ!       Он бьёт воду снова, как будто это что-то изменит, как будто можно выбить из неё еду. Но ничего не меняется, только руки начинают болеть и силы покидают его почти полностью. Чонгук резко замирает и тяжело дышит. Смотрит вниз, в мутнеющую от песка воду.       — Пошло оно всё нахуй, — сквозь зубы бросает парень и начинает выбираться на берег. Лучше уползти в кусты и поискать съедобную растительность, пока нога не заживёт. Чонгук припадает спиной к стволу, запрокидывает голову и тяжело дышит.       И краем глаза замечает что-то яркое сбоку. Медленно поворачивает голову, боясь спугнуть видение — вдруг показалось и это тепловой удар. Но нет, не показалось.       Бананы. Связка ярко-жёлтых, настоящих бананов лежит на песке будто кто-то специально принёс их сюда и положил, чтобы Чонгук точно заметил. Тэхён? Больше некому. Не обезьянки же решили проявить великодушие и накормить тупого человека, который даже кокос не может добыть без ущерба для собственного затылка.       Чонгук трёт глаза, моргает, но бананы не исчезают. Спелые, крупные, такие, от которых даже пересохший рот наполняется слюной. Он, едва не плача от облегчения, ползёт к ним. Пальцы дрожат, когда Чон отрывает один из связки, чистит и откусывает огромный кусок. Мякоть сладкая, тает во рту, и он жмурится от удовольствия. Жуёт жадно, почти не жуя, глотает и тянется за следующим.       Только на третьем банане замедляется, переводит дыхание и поднимает глаза к лесу. Между стволами, в полумраке, не видно ничего. Но Чонгук хочет верить, что Тэхён где-то там. Стоит, прислонившись к дереву и скрестив руки на груди, наблюдает. Возможно, усмехается, но Чонгук почему-то уверен, что эта усмешка уже не такая колючая, как раньше. Даже если Тэхён и посмеивается над тем, как он вылизывает банановую кожуру изнутри — это больше не задевает. Не потому что Чонгук перестал быть обидчивым, а потому что он наконец понимает: Тэхён мог бы принести эти бананы сам, сказать что-то едкое, а потом требовать благодарности. Но он этого не сделал. Просто оставил еду на песке и ушёл. Не полез с заботой, не заставил чувствовать себя обязанным.       Значит Тэхён наблюдал за ним? Видел, как Чонгук барахтается в воде, как орёт, как срывается, и не выдержал? Тогда всё это его безразличие не более чем маска? И он и правда не такой, каким пытается себя показать? Эта мысль неприятно царапает, ведь Чон все ещё не понимает, чем вызвано такое отношение к себе.       Чонгук хмурится, сжимает банан в пальцах, и медленно выдыхает.       Может, Тэ просто сжалился. В этом ведь нет ничего странного. К чему Тэхёну вообще желать ему смерти? Они ведь были очень близки раньше. Чонгук на секунду замирает на этой мысли, но не отталкивает её сразу. Воспоминания наваливаются друг на друга, толкаются, мешают сосредоточиться на конкретно одном. Остаются только смазанные картинки из прошлого и острое щемящее чувство тоски.       Неожиданная мысль резко бьёт по темечку — может, Чонгук не столько его ненавидит, сколько упрямо пытается себя в этом просто убедить. Не так, что он сейчас возьмёт и бросится в лес к Тэхёну, потому что безумно скучал. Нет. До этого далеко и вряд-ли дойдёт когда-нибудь. Но, возможно… достаточно хотя бы того, чтобы спокойно доесть банан, облизать липкие пальцы и, не глядя в сторону леса, тихо сказать:       — Спасибо… хён.