Остров

      Следующие пару дней сливаются в одно мутное, тягучее состояние без чёткого начала и конца. Чонгук просто существует от момента к моменту. Доедает бананы, растягивая их как может, потом снова возвращается к кокосам. Уже не бесится так, как раньше — просто сбивает их камнем, раскалывает, пьёт, жуёт. Проклятые чайки больше не раздражают так сильно, к их крикам он уже привыкает, даже рад слышать хоть что-то, кроме шума прибоя. Так ведь и с ума сойти не долго.       В кустах недалеко от берега Чонгук все-таки находит ягоды — мелкие, тёмно-фиолетовые, похожие на чернику либо голубику. Он не особо разбирается и толком не помнит, как точно выглядит хотя бы одна из этих ягод. Поэтому сначала долго сидит над ними, сомневаясь, перекатывает одну между пальцами.       — Ну, с богом, что-ли… — бормочет и закидывет в рот одну.       Вкус терпкий, немного сладкий. Не отравился — уже победа. Ждёт весь день, но ничего не происходит, поэтому на следующий день он возвращается туда снова и наедается от души, даже не особо задумываясь.       С морем выходит хуже.       Рыбу он так и не может поймать — сколько ни пытается, всё впустую. Материт себя, срывается на полуслове и сворачивается в клубок у самой кромки воды, поджав колени к груди. Жалеет себя, пока волны мягко ласкают ступни, а слёзы смешиваются с солёной водой, и никто не видит. Но уже через пару минут вскакивает и агрессивно вытирает сопли под носом, злясь на самого себя за то, какой он слабый и никчёмный.       Но зато Чонгук замечает на камнях у воды мелкие ракушки. Сначала просто ковыряет одну из любопытства, матерится, когда она соскальзывает и режет кожу. Внутри — что-то серое и склизкое. Чонгук морщится и отворачивается почти сразу.       — Фу, блять… И этим питаются богачи? Спасибо, я лучше всю жизнь буду жрать дешёвый рамён.       Но голод оказывается сильнее. Чон возвращается к ней через пару минут, сжимает зубы и всё-таки пробует. Вкус странный, солоноватый, наверное из-за морской воды, неприятный, а текстура ещё хуже. Его передёргивает, но он глотает эти «сопли». Через пару дней он уже не задумывается об этом — просто собирает несколько штук, раскалывает и ест. Все так же без удовольствия и пихая всё свое отвращение куда подальше. Иногда пытается поймать крабов, но те оказываются быстрее. Один раз даже почти хватает — но от неожиданности резко отпускает, когда тот внезапно даёт отпор. С крабами он решает не драться, все равно нет огня, чтобы сварить их.       Постепенно у него появляется что-то вроде своего уголка. Чонгук облюбовал тот самый валун у кромки леса, где с одной стороны — камень, с другой — пальма, которая дает сверху хоть какую-то тень. Чонгук сгребает туда сухие листья и даже широкие пальмовые ветки подтаскивает, укладывает их в подобие подстилки. Не особо удобно, но лучше, чем на голом песке.       Отёк на ноге медленно спадает.       Боль никуда не девается, но становится терпимой. Тупой, ноющей, не такой острой, как в первые дни. Он осторожно пробует шевелить стопой, сжимает зубы, когда тянет слишком сильно, но уже не срывается на крик.       Ещё через день он пытается встать. Долго сидит, собираясь с силами, потом упирается руками в камень и поднимается. Нога подкашивается почти сразу, и он резко хватается за ствол пальмы рядом, тяжело дышит.       — Тихо… соберись, Чон… — шепчет сам себе, — А ну терпи, твою мать.       Получается — криво, неустойчиво, но он все-таки стоит. Позже Гук находит толстую, достаточно ровную ветку — сухую, но крепкую. Проверяет её на прочность, упирается в песок, пробует снова подняться. С тростью выходит лучше. Он всё ещё хромает, всё ещё шипит на каждом шаге, но теперь может двигаться. Медленно и с остановками, но главное, что может. И искренне этому радуется, посылая довольную улыбку до ушей в темноту леса.

***

      Сначала он не понимает, что его будит. Чонгук просто резко открывает глаза и лежит, уставившись в темноту, и пытается отдышаться. Сердце лупит о грудину так, будто он пробежал марафон. Но вокруг тишина, не считая моря рядом и ветра в листьях. Это уже привычно, это даже убаюкивает. Чонгук почти закрывает глаза снова, когда слышит хруст где-то со стороны леса.       Он замирает, вцепившись в пальмовый лист, которым укрывался. Звук такой, словно кто-то наступает на ветки. Чонгук медленно приподнимается на локтях, всматривается в чёрную стену деревьев, но там ничего не видно. Совсем. Но звук-то есть. Ещё раз, но уже чуть ближе. Чон сглатывает, стараясь не дышать слишком громко.       — …блять… — едва слышно шепчет.       В голове сразу всплывает всё подряд — змеи, львы, гепарды, кабаны, ещё какие-то хищники, которых он даже не знает, насколько они опасны. Что-то крупное и слишком тяжёлое для просто птицы или другой мелкой херни.       Чонгук сжимает палку в руке, хотя сам не помнит, когда успел её схватить, и не двигается. Пристально смотрит вперёд, даже моргать боится, дышит через раз. Шорох в лесу не прекращается, хруст становится всё отчётливее. Интересно, Тэхён в порядке? Его не тронули? Страх такой, что перед глазами сами собой всплывают тёплые улыбки друзей, и желание оказаться в объятиях Чимина скручивает всё внутри тугим узлом.       Кажется, что это длится целую вечность. Чонгук успевает разогнать воображение до размеров галактики и почти ловит паническую атаку — но звук внезапно прекращается. Так же резко, как и появился.       Тишина возвращается, но уже напряжённая, словно воздух сгустился и давит на плечи. Чонгук ещё долго сидит, вглядывается в темноту, будто она может ответить на все его вопросы. Может, объяснит, что там бродило в нескольких шагах от него.       Но там тишина.       Он проводит ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Спать лечь не получается — тело застыло в ожидании, мышцы не расслабляются, даже когда Чон заставляет себя выдохнуть.       Но что толку от этого мнимого спокойствия, когда Чонгук отчётливо понимает — он здесь не один. И сколько бы он ни гнал от себя эту мысль, ни делал вид, что всё под контролем — это всё пиздёж. Нельзя оставаться на одном месте. Нельзя бесконечно жевать ягоды, которых почти не осталось, и давиться моллюсками, которые с каждым днём всё противнее и противнее.

***

      Утром Чонгук понимает это еще отчётливее. Голод ощущается теперь совсем по-другому — будто внутри выскребли всё до дна, и теперь там только неприятная, тянущая тяжесть.       Чонгук сидит, прислонившись к валуну, и смотрит на берег. Он действительно уже выжал отсюда всё, что мог, но…       Страх перемен, новых испытаний, когда он только что обрёл хотя бы какой-то контроль над ситуацией и этой чёртовой ногой — заставляет громко всхлипнуть. В голове всплывает паника первых дней, когда он даже перевернуться не мог без приступа боли. Неудачи, преследовавшие его на каждом шагу: кокосы, не поддающиеся с первого, второго, десятого раза, моллюски, которые выскальзывали из рук, и бесконечная, выматывающая боль, от которой хотелось просто лечь и не вставать.       Чонгук злобно пыхтит, вытирая слёзы с щёк тыльной стороной ладони, потому что в голову совсем уж не вовремя лезут слова Тэхёна. Его презрительное: «Ребёнок… Беспомощный… Жертва». Чонгук сжимает челюсть и проглатывает обиду вместе с новым всхлипом. Он не ребёнок. И больше не беспомощный. И докажет это — если не Тэхёну, то хотя бы самому себе.       И нет ничего плохого в том, чтобы бояться и опасаться за свою жизнь — чёрт возьми, инстинкт самосохранения диктует свои правила. Но разве не должен он работать и в другую сторону? Разве этот же инстинкт не должен помогать выживать, направлять, вести вперёд, даже когда страшно? Животные выживают. Другие люди выживают. Так почему Чонгуку всё даётся так сложно?       Или дело в том, что он слишком тепличный? Вся его прошлая жизнь — доставка еды, диван, ноутбук и Чимин, который решал его проблемы, — сделала из него беспомощного мальчика, который не способен помочь даже сам себе?       — Блять, какой же я жалкий, — рычит Чонгук, вытирая сопли под аккомпанемент унылых странных мыслей с утра пораньше. — Позорище…       Голос срывается на тонкий писк, и он злится на себя за это. Слова Тэхёна змеятся под кожей, и никакими слезами их оттуда не вытравить. А всё потому что они, похоже, оказались горькой правдой.       — Ладно… — бормочет Чонгук, шмыгая мокрым носом. Упирается руками в камень и медленно встает, пыхтя от боли в ноге. — Погнали, нахуй.       Палка в руке упирается в песок, помогает держать равновесие, а ещё придает уверенности. Он стоит, несколько секунд просто дышит, собираясь с мыслями и силами, а затем делает первый шаг.       К лесу.

***

      Сначала всё кажется не таким уж страшным. Свет всё ещё пробивается сквозь листья, пятнами ложится на землю. Но воздух уже другой — влажный, тяжёлый, пахнет чем-то прелым.       Под ногами уже не песок, а мягкая земля, местами усыпанная листьями. Они шуршат громче, чем песок скрипел под ладонями, и этот звук раздражает. А хотелось бы осмотреться, не привлекая к себе внимания местных обитателей. Чонгук идёт медленно и осторожно, каждый шаг проверяет. Тычет палкой сначала, потом наступает ногой. Зачем? Сам не знает, но делает вид, что так правильно.       — Охуеть разведчик… — бормочет себе под нос, качая головой.       Вокруг очень много деревьев, которые он видел мельком в фильмах да на страницах учебников. Высокие, с толстыми стволами, какие-то переплетённые лианами. Красиво и необычно. Где-то выше шуршит листва, и он автоматически вскидывает голову, щурится. Но ничего нет, это просто ветер.       Чонгук идёт, но заходить вглубь не решается — буквально на несколько десятков метров. Но уже через пару шагов берег исчезает из поля зрения и остаётся только зелень вокруг. Это пугает, и Чонгук останавливается, оборачивается. Сквозь деревья ещё видно свет — там, где море. Это немного успокаивает, ведь он не заблудился. Пока.       — Только посмотрю, — тихо говорит он, больше себе, чем кому-то ещё. — И вернусь назад. Может, найду чего-то.       Он продолжает медленно идти. Где-то висят мелкие плоды, но они незнакомые. Он останавливается рядом и долго долго смотрит на них.       Не трогает.       — Ну нахер… — бурчит, отворачиваясь.       После ягод он стал смелее, но не настолько, чтобы лезть в незнакомое без оглядки. Однако когда взгляд падает на красновато-жёлтые плоды манго, свисающие с ветки почти у его носа, сомнения исчезают сами собой. Чонгук тянется, срывает один, пробует кожуру на зуб — горькая и не вкусная. Но он быстро смекает: чистит, откусывает огромный кусок и жмурится от удовольствия. Мякоть сладкая, сочная и тает во рту. Срывает ещё несколько штук и садится под этим же деревом на землю. С довольным кряхтением и стонами ест, облизывая пальцы, и чувствует, как к нему возвращаются силы вместе с каждым проглоченным куском.       — Разбавили рацион, можно и дальше идти, — довольно фыркает Чонгук, вставая с земли.       Но его прерывает короткий резкий звук, будто что-то проскочило в листве. Чонгук вздрагивает, резко оборачивается, сжимая палку сильнее.       — Эй… — выдыхает неуверенно. — Кто там?       Тишина, но потом снова слышится шорох. Только чуть ближе. Чонгук замирает, вслушивается, но всё нутро орёт ему бежать отсюда без оглядки. Как же хочется домой… На любимый диван, где из подозрительных звуков — хруст забытого между подушек печенья.       — Да пошло оно… — шепчет Чонгук, отворачиваясь.       Он уже в принципе наелся, пора бы и честь знать. А то любимый валун заждался, и по крикам чаек он скучать начинает. И какие бы нелепые мысли Чонгук не гонял сейчас в голове — сердце все равно бьётся очень громко и сильно.       После стольких дней на берегу моря, лес словно давит на Чонгука. Слишком много разных непонятных звуков. Слишком мало видно — сплошные ветки и зелень. Всё кажется таким… живым и необычным.       Чон поворачивается в сторону света — туда, где должен быть берег, но застывает на месте. Потому что впереди, между деревьями, что-то есть. Что-то, не вписывающееся в этот хаос зелени. Чонгук щурится, пытаясь разглядеть, игнорируя внутреннюю сирену, что уже матом кроет его и буквально заставляет уйти в безопасное место.       Но Чонгук делает один осторожный шаг вперёд, когда кроме шороха слышит чье-то тяжёлое рваное дыхание. Раздвигает ветки и сразу же об этом жалеет.       Тёмный, грязный, с жёсткой сбитой щетиной и огромный, мать вашу, вепрь. Он роет землю, сопит, и даже не замечает Чонгука сначала.       — Твою мать… — шепчет Гук едва слышно, и тут же прикусывает язык.                    Но уже поздно. Животное замирает, а затем медленно поднимает голову и смотрит прямо на него.       — Тихо… — умоляюще шепчет он, пятясь и поднимая руки. — Спокойно, свин… давай просто разойдёмся…       В ответ кабан раздражённо фыркает и наоборот идёт к нему.       — Не надо… — хрипит Чонгук, голос уже не слушается от страха. — Слышишь? Не надо… Ковыряйся... Дальше…       Ещё шаг назад — вепрь не отстаёт. Он пробирается сквозь кусты, не сводя с Чона маленьких злых глаз, и водит рылом по воздуху, словно пробует его на вкус. Запах человека. Его страх. Его отчаяние. Вепрь снова фыркает и бьёт копытом землю — раз, другой, будто отсчитывает секунды до броска.       Чонгук чувствует, как его начинает трясти.       — Пошёл нахер! — срывается он истерично и замахивается палкой.       Но она пролетает в сантиметрах от рыла кабана, что только оказывается злит и драконит животное ещё больше. Вепрь дёргается и в следующую секунду прыгает вперёд.       — БЛЯТЬ!       Чонгук пытается развернуться и убежать — как может, как получается. Нога подводит сразу, боль стреляет по всей конечности, и он спотыкается. Налетает на ствол какого-то дерева и почти падает, царапая ладони о лиану. Но не обращает на этого никакого внимания, потому что сзади отчётливо слышен хрип и звук ломающихся веток.       — ОТВАЛИ! — орёт Чонгук и вслепую замахивается.              В этот раз попадает, но это ничего не даёт. Вепрь врезается в него всем телом, моментально сбивая Чона с ног. Воздух вышибает из лёгких, голова бьётся о какую-то корягу, а нога вспыхивает так сильно, словно на неё опять только что налетела та самая тумба на лайнере. Чонгук орёт, что есть сил, почти срывая горло. Пытается отползти, но не успевает — чужие острые зубы цепляют правую руку. Боль вспыхивает моментально и теперь пульсирует там.       — БЛЯТЬ! — Чонгук дёргается, вырывается, машет палкой куда попало, почти не целясь. — ОТВАЛИ! ОТВАЛИ, СУКА!       Паника накрывает с головой, застилает бешено вращающиеся глаза, и выключает мысли. Он уже не соображает — просто орёт, бьёт, пытается отпихнуть тяжёлую тушу. Хочет встать и ударить. Сбежать. Но не получается — нога подкашивается, подворачивается, и он падает. Швыряет горсть земли в морду хрюкающей твари, попадает в глаза — и та взвизгивает, мотает головой. Но не отступает, а только звереет сильнее. Тяжёлые копыта топчут землю рядом и задевают съёжившееся тело. Чонгук успевает только прикрыть голову руками, вжаться в листву, чувствуя, как копыто проходится по ребрам, плечу, бедру, оставляя жгучую боль. Он жмурится и кричит, вжимается сильнее и молится, чтобы это всё поскорее закончилось.       Но внезапно сквозь слезы и хаотичные прыжки копыт видит знакомые серые кеды. Они приближаются слишком быстро, бегут в его сторону. А затем Тэхён с рыком бросается вперёд, хватает первый попавшийся камень и швыряет в морду вепрю. Тот дёргается, мотает головой, но не отступает. Тэхён кидает ещё один, следом ветку, потом снова камень, уже почти в упор. Всё, что под рукой, лишь бы сбить тварь с толку.       — ЭЙ! СЮДА! — орёт он, размахивая руками, и прыгает с места на место, пытаясь перехватить внимание на себя. Вепрь разворачивается к нему, фыркает, роет копытом землю. Оценивает нового соперника.       У Чонгука нет времени думать. Он вскакивает, стискивая зубы от боли, но адреналин помогает ему и глушит всё. Он одним диким рывком бросается вперёд и валится на спину зверя, хватается за жёсткую щетину, за шкуру, и вепрь взвизгивает. Пытается сбросить его, мотает тушей.       — БЕЙ! — орёт Тэхён.       Чонгук замахивается палкой и бьёт по голове. Палка скользит в руке, удары кривые, слабые, но он не останавливается. Вепрь дёргается резче, чем он ожидал. Рывком уходит в сторону, почти выскальзывает из-под ударов, копыта скребут землю, разбрасывая влажные комья. Тэхён подскакивает сбоку, всаживает острый камень в шею вепрю — тот снова визжит и дёргается, но не падает. Кровь течёт по тёмной щетине, смешивается с грязью.       — ЕЩЁ! БЕЙ, ЧОНГУК!       Чонгук бьёт снова, уже на пределе своих сил. Орёт в унисон со свиньёй, но всё равно лупит, пока вепрь пытается скинуть его. Ноги скользят, и Чонгук в итоге съезжает на землю. Но не отпускает. Вцепляется мёртвой хваткой, и бьёт, бьёт, бьёт.       Кабан будто на секунду затихает — и тут же снова рвётся вверх, резко, неожиданно. Чонгук шарахается назад, не успевая среагировать. Удар приходится вскользь. Палка соскальзывает по щетине, уходит в сторону, и от этого только страшнее — как будто он вообще ничего не может сделать. Вепрь фыркает, хрипло, сдавленно, мотает головой и бьёт ею вперёд, но с такой силой, что Чонгук едва не отпускает. В голове вспыхивает тупое, ясное: сейчас его убьют, и никакой Тэхён не поможет. Руки начинают подводить. Кажется, ещё немного — и он просто выронит палку, потому что пальцы уже не держат.       Тэхён обходит их сбоку и с размаху бьёт камнем по голове вепря, но не так, как нужно. Слабо. Недостаточно. Тот дёргается, но остаётся на месте. Но Тэхён бьёт снова и снова. И ещё. Кабан вертит башкой, пытается увернуться, но кровь течёт из открытых ран, заливает ему глаза, и он не понимает откуда прилетит следующий удар. Дёргает копытом, почти уже не попадая, но всё ещё пытается. Просто не может остановиться, как и парни, что на пределе сил все ещё пытаются его победить. Мыслей нет. Вообще. Только одно тупое, животное — бить. Пока зверь не перестанет двигаться.       — Да сдохни уже!...       Движения кабана становятся рваными, он шатается, хрипит, но больше не прыгает. Пальцы Чонгука в щетине уже сводит, но если он отпустит — боится, что его снова начнут топтать. Слышно только тяжёлое дыхание, хрипы и короткие визги, а ещё странный, влажный звук, который Чонгук старается не распознавать.       — Давай, Гуки!... Только... Не… Останавливайся!       Чонгук, рыча, бьёт сильнее, пока Тэхён напротив разбивает рыло в настоящую кровавую кашу. Зверь наконец заваливается на бок — как раз туда, где его удерживает Чонгук. Тяжёлое тело придавливает к земле, но Чонгук не чувствует боли — только отвращение и тихий ужас. Вепрь дёргается, хрипит, и с каждым ударом Тэхёна вздрагивает, а вместе с ним вздрагивает и Чон. Тёплая кровь заливает его лицо, губы, руки. Он почти купается в ней. Зверь все ещё дёргается, но уже реже, упрямо пытается подняться, хотя уже должен был сдаться.       Чонгук лежит, не двигаясь и глядя в сторону широко раскрытыми глазами. Он слышит только предсмертные визги животного, сорванное и хриплое дыхание Тэхёна, а так же мерзкое чавканье плоти, в которую даже в наступившей тишине врезается острый камень. Снова и снова. Без остановки. Убивая то, что ещё пару минут назад чуть не убило их самих.       Тэхён успокаивается не сразу. Тяжело дышит, держит камень на весу, готовый в любую секунду ударить снова, но это уже не имеет смысла. Животное лежит без движения. Тэ наклоняется и Чонгук видит его обезумевшее кровавое лицо.       — Живой? — хрипло спрашивает Тэхён, пристально сканируя взглядом лицо Чонгука. Тот лишь коротко кивает — не в силах вымолвить ни слова, как и отвести глаз. — Умница.       Лицо исчезает из поля зрения, и Чонгук чувствует облегчение. С него, кряхтя и матерясь, стаскивают мёртвую тушу, а потом перед ним появляется чужая рука. Перепачканная в крови, с застывшей грязью под ногтями. Чонгук тупо пялится на неё, и в голове проносится десяток мыслей, которые обычно толкают его послать Тэхёна подальше, отказаться, доказать, что сам справится. Но в этот раз ублюдская гордость идёт нахуй. Потому что один он не справляется.       Тэхён спас его. Второй раз. Нет — третий. И Чонгук больше не станет игнорировать этот факт. Не после того, как его чуть заживо не затоптала и не сожрала дикая свинья.       Он протягивает руку и хватается за чужую ладонь. Позволяет Тэхёну рывком поставить себя на ноги. Нога взрывается болью, но его держат крепко и не дают упасть. И Чонгук, сам того не ожидая, хватается за плечо Тэхёна свободной рукой, просто чтобы устоять. Тэхён не отталкивает.       — Я…       — Если собираешься снова плеваться ядом, — обрывает его Тэхён, — Я въебу и тебе тоже.       Чонгук слабо фыркает и начинает отряхиваться, словно это поможет смахнуть и липкое чувство стыда.       — Нет, я… — он замолкает на секунду, проглатывая ком в горле, и поднимает глаза на Тэхёна. — Спасибо, хён.       В глазах Тэхёна мелькает искреннее удивление. А следом давно забытое тепло, которое Чонгук не видел уже несколько лет. И только сейчас, глядя в это почти родное лицо, он понимает, как сильно скучал по этому взгляду. Как отчаянно ему не хватало этого. И как он рад, что Тэ больше не смотрит на него с презрением, с жалостью или со злостью.       — Пожалуйста, — тихо говорит Тэхён.       Затем резко отводит взгляд в сторону, отворачивается, взлохмачивает и без того спутанные, пропитанные кровью волосы.       — Ну что ж… — бормочет он, стараясь, чтобы голос звучал буднично, но Чонгук слышит едва заметную дрожь. И хмурится, не понимая отчего Тэ вдруг смутился. — Сегодня у нас будет вкусный ужин.