Остров

      Чонгук стоит в воде по грудь, опираясь на палку, и яростно трёт кожу ладонью, пытаясь смыть с себя мерзкую липкую кровь. Она забилась под ногти, засохла на шее, на губах. Он трёт сильнее, почти до красноты, и его всё ещё трясёт крупной дрожью, которую никак не унять. Адреналин схлынул, оставив после себя только пустоту и это гадкое ощущение на коже.       Чонгук тяжело выдыхает и закрывает глаза, поднимая лицо к небу.       В одиночестве всё сложнее. Свежие воспоминания так и лезут в голову — карусель отвратительных картинок до сих пор крутится на повторе под веками. Разъяренная хрюкающая сволочь несётся на него. Копыта перед лицом. Окровавленная и пугающая физиономия Тэхёна… Это, пожалуй, было самым страшным.       Хрип вепря. Мерзкое чавканье камня, входящего в плоть. Эти звуки даже воспоминаниями перебивают проклятых чаек и шум прибоя, въедаются в память, не отпускают. Хотелось бы найти в голове кнопку — раз, и всё выключить. Вырубить. Перестать видеть это каждый раз, как моргаешь. Слышать. Но кнопки нет. Чонгук жмурится и продолжает стоять в тёплой воде, чувствуя, как волны бьются об его тело. Пытается дышать ровно и глубоко. Не думать. Не слышать. Не вспоминать.       Не выходит.       Чонгук медленно открывает глаза. Оборачивается к лесу — туда, где остался Тэхён. Может, стоит вернуться? Помочь? Но его передёргивает от одной только мысли о том, чтобы подойти к этой мёртвой волосатой туше, которую сейчас, вероятно, разделывает Тэ.       Чонгука деликатно прогнали отмываться — после того, как его вывернуло наизнанку. Это случилось, когда Тэхён совершенно буднично спросил, какую часть они будут есть, и принялся объяснять, что сначала надо снять шкуру, потом выпотрошить, потом уже резать мясо. Чонгук тогда не выдержал — согнулся пополам и попрощался с кокосами и манго, съеденными еще утром. Тэхёна такой ответ не удивил, он просто замолчал и дал ему время. А потом отправил к воде отмываться, пока сам занялся тем, от чего Чонгука мутило до сих пор.       Интересно, сколько ещё протянул бы Чонгук на острове, не окажись здесь Тэхёна? Так и подох бы в этих ощипанных кустах, среди пустых ракушек и несбывшихся надежд? Или всё-таки смог бы взять себя в руки и боролся бы за свою жизнь?       Наверное, смог бы. Жизнь заставила бы — в конце концов, это тебе не чипсы на диване жевать. Пришлось бы переступить через себя, потому что дикая природа не щадит никого. Тем более она не станет опекать столь неприспособленное, глупое и слабое существо, как Чонгук.       Люди — те же хищники, просто с разной степенью жестокости. Чонгук, похоже, не хищник. Он мягкий, нежный, эмоциональный и добрый. И ранимый до жути. Таким не место там, где правила диктует далеко не человек.       Но даже в этих условиях можно побороться. Засунуть жалость глубоко в задницу, стиснуть зубы и вцепиться в эту проклятую жизнь, которая внезапно решила преподать ему такой охуенный урок. Потому что если не бороться — то зачем тогда всё это? Зачем выжил? Зачем его вообще выбросило на этот берег?       Чонгук горько усмехается, отходит назад, садится прямо в воду и смотрит на линию горизонта. Море спокойное, равнодушное, ему нет никакого дела до того, что происходит в его голове.       И всё-таки Чонгуку чертовски повезло.       Он здесь не один. Рядом есть человек, которого он знает. Который когда-то был ему почти братом. С которым они делили ночи на кухне, карты, смех, планы на будущее. И, наверное, Тэхён не даст ему умереть. Просто Чонгуку все ещё хочется верить, что хён всё тот же, каким помнит его Чон. Иначе зачем бы он оставил бананы на песке, когда беспомощный идиот уже почти сдался и готов был лечь и не вставать? Иначе зачем бы бросился на дикого зверя с камнем в руке, рискуя собственной жизнью ради одного самоуверенного придурка?       Чонгук закрывает глаза, чувствуя, как вода мягко покачивает его тело. И впервые за долгое время ему не страшно. Только… Он совсем не знает, что делать дальше.       Обида не исчезла полностью — Чонгук до сих пор чувствует её горький яд в крови, который разгоняется с каждым ударом сердца. Но теперь она теряется среди чего-то нового. Среди тоски по тому, что было раньше. Среди страха и боли за друзей, о которых он не знает, живы ли они. Среди ужаса от мыслей о том, что будет дальше, если они никогда не выберутся отсюда. Но по сравнению с тем, что скрывается в глубине острова — неизвестность, опасность, сама смерть, которая бродит где-то рядом — его разочарование и злость на Тэхёна за прошлое теперь кажутся просто детским садом. Мелкой, нелепой обидой, которую не стоило тащить с собой на этот берег.       Остров — совсем не то место, где можно продолжать ныть и швыряться обидными словами в человека, который может помочь. Здесь либо выживают, либо нет. Третьего не дано.       — Если бы ты не бросил меня на берегу, ничего бы этого не было, — шепчет Чонгук, прослеживая взглядом полёт чайки. А затем вспоминает свои вопли, как песком швырялся, и качает головой.       Тэхён не бросал его во второй раз. Его едкие слова, холодный взгляд, демонстративное безразличие — всё это, похоже, было банальной защитой. Реакцией на агрессию одного мелкого злобного придурка. Ну, Чонгуку так хочется верить. Тэхён просто не хотел быть мишенью для чужой боли. И самое правильное, что он мог сделать — действительно уйти. Оставить Чонгука одного. Дать ему прокипеть, выплеснуть всё, что накопилось, и остаться наедине с собственным бессилием. Чтобы сам понял и сам дошёл.       И Чонгук дошёл. Поздно, тяжело, через слёзы и отчаяние, чуть не сдох, но, блять, дошёл. Вроде как.       Но что делать дальше — Чонгук всё ещё не знает. Как вести себя с Тэхёном, когда обида никуда не делась, но ненависть уже не та. Как смотреть в глаза человеку, который когда-то сделал очень больно, но дважды спас жизнь. Нет, трижды. Как не злиться и не чувствовать благодарность одновременно. Это всё слишком сложно. Для него всё слишком сложно. Но теперь Чонгук хотя бы не будет пытаться делать вид, что знает ответы.       Чонгук рассеяно гладит больную ногу под водой, чувствуя, как боль уходит, становится немного легче. Солёная вода кусаче щиплет рваную зверем руку, но это не столь критично, как если бы её и вовсе откусили.       Дыхание перехватывает, когда Чон вспоминает маму и Хёджон. Они наверняка уже ищут его. Сестра обычно звонила почти через день — не чтобы убедиться, что он жив, а чтобы, как и Чимин, вынести ему мозг по поводу того, что он превратился в социофоба и домоседа. А ещё она рассказывала о своих успехах в колледже, о новых знакомых, о том, что жизнь налаживается. Чонгук рад. Правда рад. Потому что после того, как Тэхён с ней порвал, она долго не могла прийти в себя. Плакала по ночам, перестала улыбаться, замкнулась в себе. А теперь — смеётся, спорит, строит планы. Хотя бы кто-то сейчас счастлив.       Чонгук проводит ладонью по лицу, смахивая воду, и смотрит в небо. Оно такое же голубое, как в тот день, когда они с Хёджон сидели на крыше и пили какое-то кислое вино, и она говорила, что хочет стать дизайнером. Он тогда посмеялся, сказал, что она нарисует ему эскиз татуировки, когда научится. Сестра пообещала. И сказала, что сделает даже лучше, чем Юнги.       Чон надеется, что однажды она это сделает. Что они снова будут сидеть на крыше, напиваться и смеяться над глупостями. Что он вернётся домой. Что всё это останется просто страшным сном, о котором можно будет рассказать за ужином, и мама всплеснёт руками и скажет: «Боже, Чонгук, ну как ты так?»       Чонгук жмурится и прогоняет картинки. Они не помогают. Только делают больнее. Но отпускать их тоже не хочется. Потому что это всё, что у него осталось. Он не знает, сколько так сидит в воде, гоняя разные мысли в голове, и не чувствует ничего. Только солнце опускается все ниже и ниже к горизонту.       Сзади слышится плеск.       Чонгук оборачивается и застывает.       Тэхён заходит в воду. Полностью обнажённый, не стесняясь своего тела, которое в свете заходящего солнца кажется слишком... Чонгук не успевает додумать эту мысль, потому что взгляд сам собой скользит ниже. Не специально. Просто так выходит. Плечи, грудь, живот, бёдра — он рассматривает Тэхёна дольше, чем следовало бы. Дольше, чем вообще рассматривают другого мужчину в такой ситуации.       Тэхён проходит мимо, даже не глядя в его сторону, и Чонгук резко отворачивается, чувствуя, как к щекам приливает жар. Чёрт. Какого хрена он на него уставился? Он что, никогда голого мужика не видел?       — Всё нормально? — спрашивает Тэхён, отмывая кровь с рук.       — Д-да, — давит из себя хрипло Чонгук.       Он совсем забыл о своей одежде, которую в идеале бы тоже прополоскать. И уже тянется к подолу своей грязной, пропитанной кровью футболки, чтобы стянуть её через голову, но замирает.       Тэхён оборачивается и смотрит на него. Стоит в воде по грудь, чуть наклонив голову и смотрит внимательно. Чонгук чувствует, как этот взгляд прожигает кожу сильнее, чем солнце в середине дня.       — А выглядишь так, будто пиздишь.       Чонгук не знает, что ответить. Первый порыв — огрызнуться, закрыться на тысячу замков и выставить стену — он благополучно давит в зародыше. Но и вываливать всё, что на душе, плакать на чужом плече тоже не собирается.       Поэтому просто пожимает плечами, отводит взгляд и всё-таки стаскивает футболку. Под пристальным, тяжёлым взглядом елозит ею в воде, смывая всё, что въелось в ткань и, кажется, в кожу. Футболка становится чище, а на душе — ни капли. Чонгук чувствует себя голым в прямом и переносном смысле. Тэхён откашливается и отворачивается, продолжая мыться.       — Нам нужно вернуться до темноты к моему убежищу.       Чон фыркает, не удержавшись.       — А почему не к моему?       — У тебя нет ничего.       Чонгук закатывает глаза и сам на себя злится за то, что не может заткнуться.       — Вообще-то есть, — начинает он спорить, хотя понимает, как это звучит. Ну чисто ребёнок. — Пальмы! Универсальная кровать из песка и листьев! Удивительно тонкое покрывало из натуральных пальмовых листьев — эксклюзив, между прочим! — Чон поднимает вверх палец, с трудом понимая, почему вообще не может закрыть рот. — А в меню у меня — изысканное сочетание склизких моллюсков, но для красоты могу ягод докинуть. А если вдруг захочешь пить, я могу одолжить свой кроссовок.       Тэхён смотрит на него как на идиота. С потекшим по лицу водопадом из крови, грязи и морской воды. И только одна бровь медленно ползёт вверх, следом раздаётся короткий, скорее всего нервный смешок       — А кроссовок зачем?       Чон пожимает плечами.       — Кокосы сбивать.       Тэхён качает головой и смотрит на него со смесью недоверия и раздражения. Сканирует лицо младшего — похоже, ищет хоть каплю интеллекта или серьёзности, но явных признаков не находит. Разочаровано выдыхает.       — Ты закончил?       Чонгук открывает рот, чтобы снова ляпнуть что-то колкое, но натыкается на этот усталый, напряжённый взгляд. И закрывает рот обратно.       — Закончил.       — Тогда вылезай. Пошли, пока не стемнело.       Чонгук плетётся следом, хромая сильнее обычного, несмотря на палку. Нога затекает, лишенная прохладной воды, немного ноет, но он терпит. Тэхён идёт впереди, не оборачивается, и Чонгук смотрит ему в спину. На лопатки, на позвонки, которые проступают под мокрой кожей, на то, как вода стекает по позвоночнику и теряется в резинке шорт, которые он только что надел.       Где-то сбоку раздаётся резкий, отрывистый крик. Чонгук отлепляет взгляд от Тэхёна и застывает с глупым выражением лица.       Обезьянка. Маленькая, рыжевато-коричневая, с забавной мордашкой и длинным хвостом. Чон видел таких только по телевизору, в документалках, которые листал, пока ждал, когда загрузится очередной фильм. А теперь она сидит на ветке, свесив хвост, и вертит головой, будто разглядывает Чонгука так же пристально, как он разглядывает её. Потом перебирается ниже, хватает какую-то мелкую веточку, пробует на зуб, морщится и бросает. Чонгук невольно улыбается. Смотрит, как она чистит себе бок, как перепрыгивает на другую ветку, как замирает на секунду, а потом начинает чесаться с таким сосредоточенным видом, будто это самое важное дело в её жизни.       Чон подаётся ближе, забыв про больную ногу, про усталость, про то, что его вообще кто-то ждёт. Оказывается, это так увлекательно, стоять и смотреть, как маленькое дикое существо живёт своей жизнью, не обращая на него никакого внимания. Обезьянка замирает, поднимает голову и смотрит прямо на него. Секунду они просто пялятся друг на друга. А потом она резво скользит вверх по стволу и скрывается в листве.       Чонгук провожает её взглядом и только тогда замечает, что остался один.       — Тэхён? — зовёт он, оглядываясь.       Но старший уже ушёл вперёд, скрывается в тени деревьев в лесу. Чонгук вздыхает и ковыляет следом, надеясь, что не заблудится и догонит. И думает о том, что, наверное, это самая нормальная встреча с дикой природой за всё время пребывания на этом острове.       Тэхён ждёт его, привалившись к стволу дерева и скрестив на груди руки. Чон торопится, но внезапно спотыкается, ворчит сквозь зубы, а когда поднимает голову — Тэхён уже в нескольких шагах, останавливается и качает головой. Руки на поясе, лицо усталое, но терпеливое.       — Ноги в руки, Гуки, — бросает он, когда Чонгук поднимается и равняется с ним. — Некогда на местную фауну залипать. Заблудишься же, блять.       — Не заблужусь, — бурчит Чонгук, но Тэхён не слушает.       Просто кладёт теплую, чуть шершавую ладонь на основание его шеи и ведёт вперёд. Направляет, как нашкодившего щенка. Чонгук дёргается, когда внутри закипает привычное раздражение. С хера ли Тэхён ведёт себя так, будто имеет право на такое? Когда Чонгук успел стать деткой, которую можно взять за загривок и тащить куда вздумается? Он резко тормозит.       — Руки убрал, — цедит Чон, пытаясь скинуть чужую ладонь.       Тэхён резко разворачивает и дёргает его на себя, так что Чонгук почти падает ему на грудь,успевает только руки выставить вперёд.       — Слушай сюда, — тихо говорит он со стальными нотками в голосе, едва не касаясь своим носом его. — Я пиздец как сильно устал. Я хочу есть, хочу спать, и я не собираюсь тратить силы на то, чтобы ждать, когда ты наиграешься с макаками или кто там блять был, а после ещё и уговаривать тебя идти дальше. Ты либо идёшь сам и не отстаёшь, либо я тащу тебя волоком хоть за волосы. Выбирай.       — А как же третий вариант? — шепчет Чонгук, не отводя взгляда. — М? Тот, где ты…       — Заткнись, — подаётся вперёд Тэхён, сдавливая кожу под пальцами до болезненного шипения. — Заткнись, блять. Ещё одно слово — и это наш последний разговор, богом клянусь. Я не буду терпеть твои истерики. Запомни уже это, твою мать! Если хочешь остаться со мной — лучше молчи.       Чонгук тяжело дышит, скрипя зубами. Тэхён тоже — сбивчиво, горячо, и опасно близко. Он упирается лбом в его лоб, пальцы на шее сжимаются сильнее, до боли. Не отпускает. Чонгук чувствует чужое дыхание на своих губах, видит, как взгляд Тэхёна мечется по его лицу и слишком часто задерживается на губах.       Тэхён резко и нетерпеливо встряхивает его.       — Ну?       — Я понял, — цедит Чонгук, только сейчас замечая, что его ладони всё ещё упираются в голую грудь Тэхёна.       Он отдёргивает руки, будто обжёгся, но тот не обращает внимания.       — Умница. — Тэхён чуть ослабляет хватку, но не отпускает. — Будь послушным мальчиком — и я сделаю всё, чтобы ты не сдох на этом острове.       Чонгук сглатывает. И сам не знает, зачем спрашивает:       — А если нет?       — Уверен, что хочешь знать?       Нет. Чонгук не хочет. Он совсем запутался. Не понимает ничего — ни себя, ни Тэхёна, ни того, почему от этих слов внутри разгорается какое-то тепло. Не жар, который обычно приносит с собой привычная ненависть, нет — именно тепло. Тлеющие угольки там, где должна быть злость. Он зол на Тэхёна, зол на себя, на остров, на весь мир, но в груди зарождается это маленькое, глупое, предательское тепло. И оно не гаснет, сколько бы Чонгук ни пытался его сейчас задушить.       Он качает головой и Тэхён убирает руку, хлопает ею по плечу и снова идёт вперёд. Чонгук тащится следом, только сжимает челюсть и считает про себя до десяти, чтобы не огрызнуться по привычке.       Они возвращаются к тому месту, где остался вепрь. С виду он словно и не тронутый, разве что пары конечностей не хватает. Чонгук почему-то думал, что его будет ждать здесь целая куча потрохов, а рядом аккуратно разложенные куски красного мяса.       — Их заберём, — говорит Тэхён, кивая на задние ноги. — Тут мяса больше и оно нежнее, ну и нести проще. Возьми вторую, это нам на завтра.       Чонгук смотрит на окровавленный кусок и чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Но он пересиливает себя и кивает. Хватает мясо под мышку, перехватывает удобнее и ковыляет следом. Ветки хрустят под ногами, где-то вдалеке кричат птицы, а Тэхён идёт впереди и даже не оглядывается. Знает, что Чонгук больше не отстанет. И Чонгук не отстаёт. Гордый, злой, но послушный. Впервые за долгое время.

***

      Тэхён приводит его к небольшому углублению между скалами, почти пещере, но не совсем — скорее навесу из камня, который защищает от дождя. Внутри сухо, пахнет дымом и чем-то травяным. В углу аккуратная подстилка из пальмовых листьев, сложенных в несколько слоёв. Рядом — куча кокосовой скорлупы и обугленные палки.       — Добро пожаловать, — коротко бросает Тэхён, кивая на подстилку. — Не пятизвездочный отель, но лучше, чем под открытым небом.       Чонгук оглядывается. Видит «полку» из веток, на которой лежат какие-то плоды, пара кокосов, свёрток из листьев — видимо, с остатками еды. В углу валяется плоский камень с острым краем — самодельный нож. Рядом ещё один, поменьше, с зазубринами. Тэхён явно не терял времени, не то что он. Ползал по берегу, словно червяк раненый, да ныл без конца на всё и всех.       — Офигеть… Здесь круто, — бормочет Чонгук, озираясь по сторонам.       Скалы нависают сверху, закрывая от ветра и дождя. Сзади не подобраться, а значит, можно хотя бы спать без страха, что кто-то подкрадётся со спины. И тепло. Даже сейчас, без огня, здесь ощущается какое-то уютное, защищённое тепло. Ночью, наверное, тоже.       Места не так много — двое поместятся, но впритык. Но Чонгуку нравится. Правда нравится. Вот это убежище. Настоящее. Не его жалкая подстилка под открытым небом, где ветер гуляет, как хочет, а дождь находит каждую щель. Тэхён явно постарался.       Он вдруг подходит близко, хватает Чона за руку, переворачивает запястьем вверх и цокает.       — Болит? — спрашивает тихо, проводит пальцем по краю рваного укуса, где кожа уже слиплась от засохшей крови.       Чонгук чувствует, как по телу бегут мурашки — и Тэхён, кажется, тоже чувствует их под пальцами. Выглядит хоть и страшно, но не настолько критично, а Тэхён всё равно едва ли не носом водит по ране, будто хочет убедиться, что всё заживает правильно.       — Нет, — шепчет Чонгук.       Тэхён кивает, отпускает руку и, не глядя на него, уходит вглубь убежища. Чонгук смотрит ему вслед, трёт запястье, чувствуя, как там всё ещё горит.       — А огонь ты как разводишь? — прокашлявшись, спрашивает он, кивая на обугленные палки.       Внезапно хочется разбить эту неловкость хоть чем-то, лишь бы не стоять вот так, не зная, куда себя деть.              — Трением, — пожимает плечами Тэхён, укладывая окорок на пальмовый лист. — Долго, конечно, но работает.       Чонгук смотрит на него с сомнением, но садится рядом на корточки, потирая больную ногу. Тэхён берёт две палки — одну плоскую с выемкой, другую заострённую — и начинает крутить. Монотонно, сосредоточенно. Чонгук наблюдает, как через некоторое время появляется дымок, как тлеют сухие волокна, как Тэхён осторожно раздувает искру и подносит сухую траву. Огонь вспыхивает маленьким, но уверенным язычком.       — Волшебство, блять, — бормочет Чонгук, пялясь во все глаза.       — Для тебя всё волшебство, — Тэхён подкладывает ветки, даже не глядя на него. — Так и знал, что ты продолжил прогуливать уроки.       — А вот и нет.       — Разве? Мне кажется, тогда бы ты знал столь элементарные вещи.       Чонгук уныло замолкает. Потому что возразить нечего. Тэхён прав — в очередной раз, чтоб его. Но с другой стороны… какова вероятность за всю жизнь попасть на необитаемый остров? Чонгук был уверен — нулевая. Кто ж знал, что судьба решит проверить его на прочность. И что эти знания, которые он проспал на задней парте, вдруг станут вопросом жизни и смерти. Иронично. Очень. Оборжаться можно.       Пока Тэхён возится с огнём, Чонгук решает тоже внести свою лепту. Берёт тот самый острый камень, смотрит на мясо и принимается за дело.       Получается криво. Ломтики выходят неровными, разной толщины, где-то слишком толсто, где-то почти прозрачно. Он ругается сквозь зубы, перехватывает камень поудобнее, пробует снова. Со второго захода чуть лучше, с третьего — уже терпимо. Главное — тонко, чтобы прожарилось быстро. Нанизывает куски на тонкие прутья, сооружает что-то вроде вертела над огнём, чувствуя себя первобытным человеком, но до безумия гордым. Очень гордым.       — Ну чё, как? — оборачивается он к Тэхёну с довольной улыбкой.       Тот сидит на подстилке, поджав ноги, и молча наблюдает за ним. Лицо спокойное, но в глазах тепло и умиление.       — Потрясающе, — произносит он медленно. — Ты делаешь успехи, Гуки.       Чонгук не знает, смеяться или обижаться. В голосе Тэхёна вроде нет насмешки, но звучит это так, будто он хвалит ребёнка, который впервые сам завязал шнурки или самостоятельно сходил на горшок. Чонгук решает не докапываться. В конце концов, сейчас они оба такие, какими не были никогда, и наверное правда нет смысла возвращаться к прошлому. Можно попробовать построить что-то новое, прямо здесь и сейчас. Хотя бы попытаться. Чон поворачивается обратно к огню и продолжает следить за мясом, скрывая дурацкую улыбку.       Мясо шипит, пахнет жареным, и у Чонгука текут слюни, хотя ещё недавно его мутило от одного вида крови.              — Ты за мной следил, да? — спрашивает он, не глядя на Тэхёна. — Иначе откуда знаешь, что у меня ничего нет?       — Не следил, — поправляет Тэхён, и слышно, как он копошится на подстилке. — Скорее приглядывал. Недалеко же… Кстати, слышал, как ты орал на рыбу. Поэтому бананы и подкинул.              Чон медленно поворачивается к нему, щурится.              — Я так и знал.       — Не очень-то много мозгов для этого надо, — Тэхён пожимает плечами. — Нас здесь всего двое.              Чонгук фыркает, качает головой, но почему-то не злится.              — Снова бесишь, — бормочет он, отворачиваясь к огню.              Тэхён тихо усмехается, и его смешок теряется в треске пламени, жадно пожирающем угли.              — Люблю стабильность, знаешь ли.              Чонгук смотрит на мясо, которое шипит и подрумянивается, и думает о том, что, наверное, это первый раз за несколько дней, когда он не хочет послать Тэхёна нахер. И это немного пугает, но он отгоняет эту мысль. Потому что сейчас есть вещи поважнее. Например, не спалить их вкусный ужин.       

      ***

             Едят они в тишине.              Чонгук сидит, вытянув ноги, и сосредоточенно жуёт жёсткое мясо. Оно горячее, пахнет дымом, и это, наверное, самое вкусное, что он пробовал в своей жизни. Пусть без соли, без специй, но, черт возьми, мясо! Жир стекает по подбородку и пальцам, Чонгук ловит каждую каплю, чтобы ничего не пропало зря.              Тэхён сидит напротив, тоже ест, но почти не смотрит на Чонгука. И ест он гораздо спокойнее, значит не голодал, как Чонгук. И при этом постоянно подкладывает ему лучшие куски.              Когда Чон замечает это, хочет сказать, что он не настолько голодный, что Тэхён тоже должен есть, но язык не слушается. Потому что это внезапно кажется странным. Неловким. Он не понимает, почему ему вдруг стало неудобно брать мясо из чужих рук, почему он отворачивается, когда их пальцы почти соприкасаются. Раньше ведь не смущался. Раньше Чонгук вообще не думал о таких вещах. Но теперь чувствует, как к щекам приливает жар, и что между ними происходит что-то странное, то, чего не было раньше. Неловкое, тягучее, от чего хочется отодвинуться или, наоборот, подсесть ближе.              — Нога сильно болит? — Тэхён неловко откашливается, будто сам не рад, что спросил.       — Не особо… Уже терпимо, — Чонгук пожимает плечами. — Она сейчас не такая опухшая. Мне кажется, это просто ушиб.       — Ты здесь повредил её?       — Нет. Ещё на лайнере. Тумбой какой-то придавило.              Тэхён кивает. Чонгук тоже кивает. И оба замолкают, уставившись кто в огонь, кто на свои руки.              — А ты… — Чонгук мнётся, не зная, как спросить. — Тебя тоже вышвырнуло за борт? Или… как ты… Ну…              Тэхён молчит. Смотрит на него странным тяжелым взглядом, будто читает что-то между строк. Чонгук ёрзает, чувствуя, как под этим взглядом становится жарко. Потом Тэхён опускает глаза вниз, чешет кончик носа указательным пальцем.              — Я не помню, — говорит он наконец.              Но Чонгук уверен — он врёт. Этот жест выдаёт Тэхёна с головой. Он всегда так делал, когда говорил неправду: чесал кончик носа. Время идёт, а привычки не меняются. Чонгуку становится от этого до странного хорошо. Что-то всё-таки осталось от его прежнего хёна, которого он знал, которому доверял и которого любил. Он решает не давить. В конце концов, если Тэхён захочет — расскажет сам. Не сейчас, так потом. Или никогда. Чонгук больше не будет требовать правды.              — А ты… — он замолкает на секунду, набирается смелости. — Не видел случайно Чимина и Юнги?              Тэхён всё так же не поднимая взгляда, медленно, почти неохотно качает головой.              — Ясно, — выдыхает Чон прерывисто.              Ну, это ещё не ответ. Тэхён просто не видел. Не может знать, что с ними случилось. А значит, шансы на то, что друзья всё ещё живы, есть. И это самое главное. Чонгук цепляется за эту мысль и не даёт себе утонуть в отчаянии.              — Я лягу спать, — бормочет Тэхён и тушит огонь.              Выносит мусор и кости за пределы убежища, предварительно замотав их в листья, шуршит чем-то в темноте, а потом возвращается и ложится на бок на своей половине подстилки. Чонгук скептически оглядывает пару десятков сантиметров, которые ему остались, и тяжело вздыхает.              Они оба влезут. С трудом, но влезут. Чонгук не знает, что хуже — мёрзнуть ночью одному или лежать впритык к Тэхёну, потому что по-другому не поместиться. Он игнорирует свое сердце, что начинает биться быстрее, и ложится рядом, поворачиваясь к нему спиной. Смотрит в темноту и надеется, что Тэхён не слышит, как громко стучит его пульс.