Остров

      Следующие дни текут однообразно, но Чонгук почти рад этому. Как и Тэхён, он, оказывается, любит стабильность.       В итоге после пары ночей, в течение которых Чонгук укладывал все свои конечности на Тэхёна и вжимал того в стену, они решили расширить лежанку. Тэхён притащил ещё сухой травы и широких листьев, Чонгук все равно ворчал, что места мало, но подложил свою «кровать» рядом, почти вплотную. Получилось что-то вроде одного большого гнезда, где они оба поместились, только если не раскидывать руки в стороны. Чонгук старался не думать о том, как близко Тэхён дышит ему в затылок по ночам.       Ещё у них появилось негласное разделение труда. Тэхён вставал раньше, уходил к берегу с острогой и возвращался с рыбой. Не всегда — иногда приносил пустые руки и злое лицо, но чаще всё-таки с добычей. Чонгук тем временем собирал фрукты и ягоды, проверяя на вкус всё новое и рискуя отравиться, но пока везло. Тэхён, разумеется, об этом не знал. Манго, кокосы, бананы, какие-то мелкие кислые плоды, которые он прозвал «кисляями» — их можно есть горстями и не жалеть.       А ещё Чонгук проводит мастер-классы по сбиванию кокосов. Его метод прост: кроссовок, хороший замах и немного везения. Тэхён смотрит на это с каменным лицом, когда в очередной раз обувь улетает в кусты, но однажды сам пробует — и попадает с первого раза. Чонгук тогда обижается почти по-настоящему, потому что это была его техника. И его кроссовок. А ещё он вспоминает, что чуть не сдох, когда не смог сбить эти плоды, и от этого становится вдвойне обиднее. Тэхён пожимает плечами и говорит, что ему просто повезло, и Чонгук почти верит.       Вечерами они жарят рыбу или кроликов, сидят у огня и молчат. Чонгук привыкает к этому молчанию. К тому, как Тэхён переворачивает мясо на вертеле. К тому, как их плечи иногда соприкасаются. К тому, что он перестаёт вздрагивать от каждого шороха в лесу.       В голове без конца роятся миллионы вопросов. Но они оба боятся задать хотя бы один вслух — потому что никто не хочет узнавать правду. Она рядом, буквально на поверхности, но и Чонгук, и Тэхён упрямо закрывают на это глаза.       Чонгук тяжело вздыхает, глядя на Тэхёна. Тот сидит на камне, поджав ноги, и задумчиво смотрит на закат. Сегодня он остался — не ушёл сразу после ужина, как каждый вечер до этого. Обычно Тэхён съедает свою порцию, кивает и исчезает. То под навес, то вообще в лес. И возвращается затемно, ворчит, что Чонгук не спит, а сидит и ждёт его. Но Чон просто не может признаться — он до сих пор боится, что однажды Тэхён не вернётся.       Ким замечает пристальный взгляд и вопросительно поднимает бровь.       — Что такое?       — Ничего.       Чонгук отводит глаза первым. Смотрит на огонь.       — Ладно. — Тэхён поднимается, отряхивает песок с задницы. — Я пойду тогда. Не мёрзни.       Чонгук кивает, не оборачиваясь.       Шуршит песок под ногами, шелестят листья — Тэхён уходит в темноту, к навесу. Слышит только его усталое кряхтение, когда тот укладывается. Чон остаётся один. Смотрит на тлеющие угли и чувствует, как между ними вырастает стена. Тэхён избегает его, и Чонгук не знает почему, но это хуже, чем когда он злился и кричал. Потому что в тишине не слышно ничего. А значит, не на что опереться.       Они почти не разговаривают — ответы старшего односложные, короткие. Тэхён избегает смотреть в его глаза. И Чонгук не понимает, что происходит. Почему, когда они стали ближе, Тэхён вдруг отстранился? Почему молчит? Почему не смотрит?       Чонгук хочет спросить, но каждый раз боится ответа. А вдруг Тэхён скажет, что всё это было просто жалостью? Или чувством вины? Или что он вообще не хочет с ним оставаться и тот только большая глупая обуза для него.       Чонгук сидит до темноты, смотрит на море, а потом на звёзды. В последние ночи он полюбил это занятие — в городской суете нет такой красоты. Он вообще никогда не видел столько звёзд на небе, да ещё таких ярких, чётких, будто кто-то рассыпал горсть алмазов по бархатной черноте. И главное — они не мигают, не прячутся за облаками, просто висят там, равнодушные и вечные.       Ему нравится.       Смотреть на них в одиночестве, думать, мечтать о будущем. О том, что их спасут. Что мама приготовит его любимый ттокпокки — острые рисовые палочки, от которых горло дерет, но остановиться невозможно. Что сестра наконец-то набьёт ему на руке какую-нибудь глупость — может быть, маленькую звезду или смешную рожицу, и они будут смеяться над тем, как криво получилось. Что они с Чимином и Юнги снова будут смотреть дурацкие фильмы, спорить о героях и засыпать на одном диване под утро.       Но сердце кровью обливается при мысли о друзьях. Чонгук не знает, живы ли они. Не знает, видели ли их спасатели, успели ли они выбраться. Он отгоняет эти мысли, прогоняет их, как назойливых мух, но они возвращаются. Снова и снова. И тогда он смотрит на звёзды, на их холодное, далёкое спокойствие. И почти верит, что где-то там, за этой чернотой, есть ответы. Или хотя бы надежда.       Чонгук смахивает слезы с ресниц и возвращается к лежанке. Тэхён уже спит. Гук ложится напротив, оставляя между ними небольшую щель, и слушает спокойное чужое дыхание.       У него остался Тэхён. Они остались друг у друга на этом проклятом острове. Вряд-ли кто-то из них этого хотел, просто так вышло. Из всех людей, которые были на лайнере, судьба решила оставить именно их двоих на этом клочке суши, посреди бескрайнего моря. Чонгук рассеяно убирает чёрную прядь волос с чужого лба, и думает о том, как странно устроена жизнь. Четыре года он ненавидел Тэхёна, ну или думал, что ненавидит. Теперь он ещё больше сомневается в собственных чувствах. Он так сильно хотел забыть, вычеркнуть, никогда больше не видеть и не вспоминать своего хёна, но сейчас готов благодарить судьбу за такой поворот со слезами на глазах. Он смотрит на чужое умиротворенное лицо, на спутанные волосы, на линию подбородка, которая подсвечивается лунным светом. И не понимает, почему сейчас, когда они так близко, ему кажется, что между ними всё ещё огромная пропасть. Которую не преодолеть, даже если сильно хочется. Или это только Чонгук отпустил свою ненависть и прошлое, но Тэхёна по-прежнему что-то удерживает? Или кто-то?       Чонгук морщится, когда в груди что-то неприятно сдавливает, будто кто-то сжимает рёбра изнутри. Не хочется об этом думать. Не хочется ворошить то, что ещё не успело улечься. Но навязчивые мысли лезут сами — не эти, так другие, и этот бесконечный цикл не разорвать. Чонгук просто надеется, что Тэхён хотя бы частично разделяет его новые, непривычные, и немного пугающие чувства. Иначе он сожрёт сам себя изнутри и даже не подавится. Без ножа и вилки, просто от того, что не выговорить, не выплеснуть, не спросить: «Ты тоже это чувствуешь? Или мне всё кажется?»       Ночь выдалась прохладной — ветер задувает под навес, пробирает до костей. Чонгук ёрзает, пытается устроиться поудобнее, но холод лезет под футболку, забирается под кожу. Он двигается ближе и утыкается носом в шею Тэхёна, чувствует его тепло, запах дыма и моря. Закрывает глаза, с наслаждением выдыхая, и не замечает, как дёргается чужой кадык.

***

      Чонгук стащил острогу, пока Тэхён возится у воды. Просто берёт и уходит в лес, даже не оглядываясь. Не спрашивает разрешения, не предупреждает — знает, что не пустят. Скажут «не умеешь», «глаз себе выколешь», «сломаешь». И по-любому будут правы. Но Чонгук устал быть тем, кого всегда оставляют в безопасности, пока другие делают дело. Тем более он уже перетаскал почти все фрукты и ягоды в округе, а Тэхён с каждым днём выглядит всё более уставшим. И дело не только в еде.       Чонгук замечает это уже третью ночь подряд. Он сквозь сон видит Тэхёна, который сидит на песке недалеко от навеса и смотрит в темноту. Не спит и думает о чём-то своём, тяжёлом, и Чонгук боится спрашивать. Их взаимодействие почти сошло на нет, как-то странно будет лезть в душу, когда вы почти не разговариваете. Можно было бы поговорить поздно вечером, но когда Чонгук ложится рядом, Тэхён замирает и старается не дышать, притворяясь, что спит, либо сразу отворачивается. Будто близость младшего причиняет боль или вызывает отвращение. Иначе зачем ему ещё уходить из их постели и сидеть на прохладном песке полночи? Чон старается не думать об этом, но мысли все равно не исчезают.       Чонгук стащил острогу не только ради еды. Ему нужно научиться управляться с ней самому — потому что мысли у Тэхёна в голове могут быть разными. И если однажды старший уйдёт и не вернётся, Чонгук должен быть готов. Должен уметь всё то, что умеет он. Чтобы не надеяться, не ждать, не бояться.       Он идёт медленно, старается ступать тихо. Нога почти не болит — пару дней назад Чонгук наконец распрощался с тростью. Это обрадовало больше всего: всё-таки не перелом. Тэхён подтвердил, когда Чонгук, смущаясь, попросил посмотреть. А ещё отчётливо запомнил, как его пальцы осторожно ощупывали голень, и как в груди тогда что-то ёкнуло. Не от боли.       Рука тоже не доставляет проблем, Тэхён тщательно следил за тем, чтобы она не загноилась и не воспалилась, проверял каждый вечер. Заживает, и хорошо, разве что побаливает иногда. Тэхён даже поворчал, что останется шрам, но Чонгуку нравится. Красиво. Будет хвастаться потом, что одолел кабана голыми руками и тыкать всем под нос своим «украшением». И плевать, что это не совсем правда.       Кролика Чонгук замечает не сразу. Тот сидит под кустом, шевелит ушами и жуёт какую-то траву. Маленький, серый, пушистый. Живой. Чонгук замирает, поднимает острогу. Сердце бьётся так быстро, что палка в руках слабо подрагивает. Внутри всё кричит: «Не надо, не надо, не надо». Но голод кричит громче.       Чонгук жмурится и бьёт.       Мимо. Кролик дёргается от испуга и удирает прочь, только лапки видать. Чонгук ругается сквозь зубы от злости, а в груди разгорается паника. Он срывается с места, игнорируя остаточную боль в ноге, и бежит следом.       Лес мелькает перед глазами, ветки хлещут по лицу, но он не останавливается. Кролик петляет, уходит влево, и Чонгука на резком повороте заносит — нога скользит по влажной земле, он едва не падает, но успевает схватиться за ствол дерева. В ладонь впивается что-то острое, он шипит, отдёргивает руку и видит кровь. Лиана с шипами, твою мать. Чонгук вытирает ладонь о штанину, закусывает губу и бежит дальше. Плевать. Не до этого.       Кролик забегает в тупик и мешкается у камней — секунда, всего одна секунда, но Чонгуку хватает. Он замахивается и бьёт, подгоняемый адреналином.       На этот раз попадает. Кролик дёргается пару раз и затихает. Чонгук стоит, сжимая палку, и смотрит на маленькое серое тело. Внутри всё рушится. Тошнота поднимается к горлу, колени подгибаются. Чон опускается на землю, роняет острогу, и слёзы льются сами собой. Не красиво, не тихо — в голос, с всхлипами, с дрожью в плечах. Гладит ещё тёплую шерсть, потом отдёргивает руку, будто обжёгся.       — Прости, — повторяет он, гладя снова. — Прости, маленький. Я не хотел!.. Но мы есть должны… Я…       Чонгук не знает, сколько так сидит над остывающим телом. Смотрит на него — и ненавидит себя. За эту липкую тошноту в горле, за чувство, будто сам себя предал. Теперь Чонгук понимает, что отнять чужую жизнь — даже когда очень надо, даже когда голод сводит живот и выбора нет — всё равно тяжело. Сколько ни оправдывай себя нуждой, естественным отбором, выживанием и прочей хернёй — боль никуда не уходит. Она сидит под рёбрами и тихо гложет. И не важно, маленький это кролик или огромный вепрь — важно, что это жизнь. И он только что её отнял.       А ещё Чонгук понимает, почему Тэхён никогда не просил его о таком. Почему всегда сам ходил в лес, сам разделывал добычу, сам нёс эту тяжесть. Потому что знал, каково это. И не хотел, чтобы Чонгук проходил через то же самое.       Он вдруг вспоминает, как они тогда поздно вечером неслись по городу в поисках открытой ветклиники. Кошку сбили прямо при них. Там же, неподалёку, на какой-то старой тряпке они нашли целый выводок котят. Чонгук тогда едва не завыл от отчаяния — малыши останутся без мамы. Клинику они нашли, но спасти кошку не удалось. Тэхён полночи успокаивал ревущего Чонгука, прижимал к себе, гладил по голове, а на утро они занялись пристроем котят.       Тэхён помнил, что Чонгук — добрый и отзывчивый. Ранимый, но всегда готовый прийти на помощь. Только сам Чонгук об этом похоже забыл. Потерял где-то между бессонными ночами, бесконечной болью и собственными разрушающими мыслями. Он зациклился на острове, на выживании, на Тэхёне — на том, кто причинил боль, и на том, кто теперь единственный остался рядом. И в этом круговороте страха, злости и отчаяния начал терять себя прежнего.       Чонгук громко всхлипывает, потом вытирает лицо тыльной стороной ладони. Поднимается, берёт добычу и идёт обратно к Тэхёну. Тушка кролика ещё тёплая и тяжёлая в его руке. Чонгук несёт её, как святыню. Или как клеймо.       Из-за деревьев выходит Тэхён. Лицо у него напряжённое, но когда он видит Чонгука расслабляется. Облегчение разливается по его чертам, и оно такое откровенное, что Чонгуку становится не по себе. Он не видел Тэхёна таким испуганным даже во время схватки с вепрем.       — Ты куда ушёл? — ворчит старший, оглядывая его на предмет ранений. Чонгук сжимает кровоточащую ладонь в кулак. — Я обыскал уже половину леса.       — Я… — Чонгук не знает, что сказать, просто протягивает кролика, как оправдание.       Тэхён ещё раз оглядывает их двоих, а затем качает головой.       — Больше так не делай, — говорит он тихо. — Не уходи один далеко, договорились?       Чонгук не успевает даже кивнуть, потому что Тэхён подходит ближе и прижимает его к себе. Рукой зарывается в волосах на затылке, пальцы сжимаются в прядях. Держит крепко, будто боится, что Чонгук исчезнет, растворится, если он ослабит хватку. Чонгук затихает на секунду, а потом утыкается носом в чужое плечо, вдыхая забытый родной запах, вперемешку с дымом.       — Плакал, да? — глухо спрашивает Тэхён над ухом.       — Нет, — шепчет Чонгук, робко укладывая руки на чужую талию и боясь, что Тэхён отстранится.       — Врать ты всё так же не умеешь.       Чонгук всхлипывает в ткань его рубашки, чувствуя, как та становится мокрой под щекой. Ему должно быть стыдно и неловко за эту слабость и за то, что он так отчаянно цепляется за чужую одежду. Но почему-то нет. Сейчас, с Тэхёном, он чувствует, как силки, что сдавливали его эмоции все эти дни, начинают ослабевать. Чонгук судорожно выдыхает, прижимается сильнее, и уже не стесняется и не думает, правильно ли это. Не боится, что его оттолкнут. И слушает тихое, успокаивающее бормотание хёна, хоть и не разбирает слов. Просто чувствует вибрацию его голоса у своего виска, и этого достаточно, чтобы мир перестал рушиться. Хотя бы на несколько минут.       Тэхён отстраняется первым и коротко хлопает по плечу, пряча свой взгляд.       — Ну всё, держи сопли при себе. Я не хочу отстирывать их от единственной рубашки…       Чонгук закатывает глаза, и на губах почти появляется лёгкая улыбка. В этот момент ладонь Тэхёна скользит с плеча на его шею, пальцы немного сжимают кожу.       — Отсюда будет короче, — тихо говорит Тэхён, направляя его вперёд. — Идём.       В этот раз Чонгук не ворчит и не огрызается. Просто идёт вперёд, чувствуя чужое тепло на шее, и тайком наслаждается им.

***

      Вечер опускается на остров медленно, крадучись, подсвечивая небо оранжевым и розовым. Они сидят у костра, на теплом песке, поджав ноги, и жуют кролика. Чонгук обсасывает косточку от лапы. Да, жалко, чёрт побери, но как же вкусно. Он старается думать только об этом.       — Я бы сейчас выпил соджу, — говорит Чонгук, отбрасывая кость в сторону. — Выпил бы и… Поорал в караоке. Пипец как хочу послушать музыку, чайки уже в печёнке сидят. — Он смотрит на Тэхёна, который переворачивает мясо на вертеле. — А ты?       — Что — я? — Тэхён даже не поднимает головы, но в голосе слышна лёгкая усмешка.       — Что сделал бы ты сейчас? Ну, если бы не был здесь.       Тэхён молчит, помешивает угли. Потом откидывается на руки, смотрит в небо.       — Принял бы горячую ванну. А после заказал бы самый вредный и самый острый рамен с жареной свининой. — Он слабо улыбается. — Да-а…       Чонгук вскидывается, чуть не роняя палку с мясом.       — Хён, так не честно!       — Почему же?       — Мы недавно ели свинину. Не считается.       — Хорошо, — Тэхён усмехается, качает головой. — Тогда мраморную говядину. Уговорил.       — Рамен и говядина? — Чонгук скептически поднимает бровь, но уголки губ уже тянутся вверх.       — Я зарабатываю не так много, — Тэхён щурится на огонь, и в свете костра его лицо кажется мягче и спокойнее. — Где ты видел, чтобы учитель младших классов ел мраморную говядину и на гарнир… ну, не знаю, трюфели, что ли?       Чонгук замирает и перестаёт жевать. Смотрит на Тэхёна долго, пристально, а затем тянет блестящие губы в улыбке.       — Вау, — выдыхает он. — Ты всё-таки стал преподавателем? Как и хотел? Тэхён молчит некоторое время, протягивает руку и поправляет ветку, которая выпала из костра. Потом пожимает плечами.       — Ну да.       — И чё, как?       — Нормально. — Тэхён смотрит на Чонгука, и в его взгляд теплеет, в нем плещется что-то нежное. — Дети забавные, конечно, и с ними никогда не бывает скучно.       Чонгук усмехается, отворачивается к закату. Внутри спокойно впервые за несколько дней, и он не хочет чтобы этот вечер заканчивался.       — Этим деткам очень повезло, — говорит он тихо, будто сам себе.       Тэхён не отвечает, но Чон и не ждёт. Только костёр трещит, и волны шуршат по песку. И Чонгук не видит, как Тэхён смотрит на него долго и немного печально. И отводит взгляд только тогда, когда Чонгук поворачивается. Он поднимает свой кокос, легонько чокается с Тэхёновым. Звук получается глухой, какой-то даже уютный.              — А я как закончил школу, поступил в колледж заочно, — Чонгук делает глоток, вытирает губы тыльной стороной ладони. — Но, похоже, заберу оттуда документы. Маркетинг явно не моё.              Он кривит губы, усмехается сам себе. И понимает, что не сунется туда больше никогда. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на рекламные макеты и чьи-то продажи. Особенно когда ты чуть не сдох на необитаемом острове несколько раз.              — А чем хочешь заняться? — Тэхён смотрит на него внимательно, даже палку откладывает.              Чонгук мнётся, крутит кокос в руках, и смотрит на огонь. Потом поднимает глаза.              — Я хочу стать ветеринаром. Хотя бы помощником… — начинает он неуверенно, но продолжает, когда видит как Тэ в лёгком удивлении поднимает брови. — Я хочу отучиться. И в свободное время волонтерить в питомниках. Я ведь… люблю животных и думаю, что… хотел бы связать с ними свою жизнь, да.              Чонгук замолкает, чувствуя, как внутри всё сжимается. Словно он сказал что-то слишком личное, слишком настоящее, и теперь боится реакции, потому что это первый откровенный разговор между ними спустя больше четырёх лет.              — Гук, эй… — Тэхёна мягко берет его за подбородок пальцами, а в его голосе столько нежности, что младший слегка вздрагивает и поднимает глаза.       — Это потрясающая идея, — Тэхён говорит спокойно, с восхищением гуляя взглядом по его лицу. — Тебе точно подходит, и ты с этим справишься. Я уверен.              Чонгук сглатывает ком в горле.              — Думаешь? — шепчет он, глядя на отблески огня в темных глазах хёна.       Внутри тепло не только от костра, но и от этих слов. Рядом сидит человек, который когда-то разбил его сердце, а теперь — единственный, кто верит в него на этом острове. Иронично.       — А знаешь, что ещё бы я сделал? — осторожно шепчет Чонгук. Тэхён поднимает бровь, и он, сглотнув, заканчивает: — Я бы спросил у тебя, почему ты держишь меня на расстоянии, когда я так сильно нуждаюсь в тебе.              Глаза Тэхёна на мгновение расширяются — в них неподдельное изумление, вперемешку со страхом. Такой открытый, такой уязвимый в этот момент. Чонгук не видел его таким никогда.              — Ещё недавно ты хотел моей смерти, — Тэхён неловко усмехается, пытается отвернуться, спрятать лицо, но Чонгук ловит его ладонями и удерживает.       Медленно и неуверенно приближается сам, но не отступает. Тэхён затихает и смотрит на него, ждёт.       — Я же еблан, хён, ты знаешь, — голос Чонгука срывается, но он продолжает. — И… ну, я ненавидел тебя, да. Но такое сильное чувство не выковырять из себя за пару дней.              Чон чувствует, как к щекам приливает жар. Он до скрежета зубов стыдится того, что это звучит как оправдание. Но Тэхён кивает.              — Я знаю, Гуки, — шелестит он, опуская взгляд. — Как никто другой знаю.              Чонгук пристально смотрит на него, ожидая продолжения, но Тэхён молчит. И молчание это тяжелее, чем любой безумный вопль.              — Я вообще ничего не понимаю, — выдыхает Чонгук, когда понимает, что ответа не будет. — Ничего, хён.              Тэхён жмурится и вырывается из ослабевшей хватки. Смотрит блестящими глазами на костёр с такой ненавистью, что у Чонгука перехватывает дыхание. Он только надеется, что направлена она не на него.              — Я хотел бы тебе всё объяснить, — цедит Тэхён, взъерошивая волосы. — Но ты возненавидишь меня ещё сильнее. Гуки…       — О чём ты, хён? — шепчет Чонгук, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он подаётся вперёд, но замирает под тяжелым взглядом Тэхёна.              Он не понимает. Но очень хочет понять. При этом дико боится услышать ответ — каким бы он ни был, потому что есть вероятность разрушить то, что они успели построить за эти дни. Потому что Тэхён смотрит так пристально, словно пытается залезть в самую душу. Или свою готов отдать на растерзание.              Чонгук качает головой, беззвучно прося: «Тогда молчи, не надо, не сейчас». Но Тэхён не видит — опускает глаза, сжимает пальцы на коленях и произносит тихо:              — Просто не привязывайся ко мне. Если мы… Когда мы выберемся отсюда, мы больше не увидимся, Гуки.              Чонгук чувствует, как песок под ним внезапно становится ледяным. Всё становится ледяным — воздух, огонь, его собственная кровь. Или это его внутренности резко заморозились, превратились в один сплошной комок страха и непонимания.              — Что… — голос срывается, он сглатывает, пытается взять себя в руки. — Что ты такое говоришь? Почему?              Тэхён крепко сжимает зубы и молчит. Отводит взгляд в сторону — туда, где темнеет лес, где нет ответов. Чонгук все-таки подаётся вперёд, хватает его за рубашку и резко встряхивает, а затем с отчаянием притягивает к себе и пристально смотрит в глаза.              — Тэхён! — прикрикивает Чон, но не может остановиться. — Почему, черт возьми? Что опять я сделал не так?!       — Ты… — Тэ пытается вывернуться, но Чонгук держит крепко. — Дело вообще не в тебе. Вернее…              Младший не отпускает, встряхивает его снова. Дышит тяжело, сбивчиво, почти в лицо Тэхёну.              — Да что ты? Тогда в чём, блять? Или в ком? И не смей заливать мне дорамную хрень в уши! Мне нужна правда!       — Чон~и… — Тэхён почти умоляюще смотрит на него и качает головой.       — Не называй меня так, если собираешься снова соврать и уйти! — Чонгук чувствует, как к горлу подкатывает комок. — Скажи мне правду! Я больше не ребёнок!       — Я не могу! — Тэхён дёргается и все-же вырывается из его хватки, отодвигается на полшага. — Я обещал твоей сестре!..              Чонгук замирает, словно его ударили под дых. Или словно земля под ним разверзлась.              Хёджон?              А она здесь при чём?              — Что? — шепчет он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Что ты сказал?              Тэхён молчит. Смотрит в темноту и сжимает челюсть так, что желваки ходят. Его лицо в свете умирающего костра кажется чужим — бледным, застывшим, как маска.              — Тэхён, — тихо зовёт Чонгук, и кажется что он успокоился, но только в этом спокойствии — больше напряжения, чем в крике. — Что ты обещал Хёджон? И когда ты вообще с ней разговаривал? О чем? Причём тут я? Что происходит?              Тэхён упрямо молчит, но Чонгук непоколебим. Раз тут замешана сестра — значит, дело в прошлом. И если сам Чонгук решил отпустить его и сам потянулся вперёд, то Тэхёна это прошлое до сих пор держит. Не даёт дышать, не даёт быть рядом. А раз причина в этом — Чон хочет выяснить. Потому что теперь дело явно не в нём и не в острове. А в том обещании, которое держит Тэхёна на расстоянии, даже когда он сам хочет быть ближе.              — Я жду, — тихо говорит Чонгук.       Пальцы дрожат, но он сжимает их в кулаки, прячет эту дрожь. Тэхён наконец поднимает усталый взгляд.       — Ты можешь разрушить то, что у тебя есть, я…       — Да похуй! — вскрикивает Чонгук, пугая птиц в лесу. — Что у меня есть, твою мать? Песок? Пальмы? Одна футболка до конца моих дней? Это всё! Что тут разрушать?              Тэхён отворачивается и морщится, будто каждое слово бьёт по нему.              — А ещё у меня мог бы быть ты, — уже тише, но не мягче, добавляет Чонгук. — Ты, Тэхён! Но ты какого-то хера отталкиваешь меня, и я не понимаю, почему? Я простил тебя за то, что ты ушёл. И похуй, что ты даже не просил прощения!.. Но сейчас… я же могу не проснуться завтра. Разве я не заслужил правды?       — Это ради тебя же, — глухо произносит Тэхён, словно он сам не верит в то, что говорит.       — Да кто дал вам право решать, что для меня лучше? — Чонгук бьёт по песку кулаками, а когда Тэхён отворачивается — срывается вперёд и хватает его за плечо, заставляя посмотреть на себя. — Ты вообще видишь, где мы? Понимаешь, что мы на волоске? Хер знает вообще, увидим мы своих родных или нет! Так какое, нахуй, значение имеет то, что было в прошлом?              Чонгук замолкает, тяжело дышит, чувствуя, как внутри всё клокочет. Сжимает и разжимает кулаки, смотрит на неподвижного Тэхёна, который будто ждёт удара. Но по-прежнему упрямо сжимает губы в тонкую полоску, только глаза неуверенно бегают по лицу Чонгука.              — Не хочешь говорить — хуй с тобой, — Чонгук отпускает его плечо и слегка отталкивает от себя. — Но не смей, блять, делать вид, что тебе плевать на меня! Перестань постоянно делать мне больно, Тэхён, — он отодвигается, обхватывает колени руками. Смотрит на море, но видит только темноту. —… Хватит, блять.