Остров

      Пальцы липнут к кожуре манго, под ногами мягко пружинит земля, листья шуршат над головой — но Чонгук почти ничего не слышит. В голове глухо, будто её набили ватой. Только обрывки фраз крутятся по кругу, как заевшая пластинка.       Не привязывайся ко мне…       — Да пошёл ты, — цедит он сквозь зубы, отшвыривая ногой подвернувшуюся ветку. — Не привязывайся? А какого хуя ты тогда снова влез в мою жизнь? Разрешил быть рядом, если самому насрать?       Брошенные фразы разбиваются о стволы, теряются в листве, долетают до вершин и рассыпаются там без ответа. Чонгук идёт дальше, сжимая челюсть, и понимает — вопросов больше, чем веток под ногами. А ответов — целое нихуя.       Мы больше не увидимся…       — А мне и не надо, — шипит Чонгук, морщась и снимая с носа паутину, в которую только что вляпался. — Особенно после того, как я перед тобой открылся, а ты меня оттолкнул. Эгоистичный мудак.       Чон сжимает связку бананов сильнее, чем нужно — один из плодов с чавкающим звуком лопается в руке. Липкая мякоть растекается между пальцев. Он морщится, вытирает руку о штаны и продолжает идти, даже не оглянувшись в сторону лагеря Тэхёна.       К валуну он выходит ближе к полудню.       Солнце уже стоит высоко, припекает плечи, голову. Его старая лежанка… точнее, то, что от неё осталось, — раскидана по сторонам. Листья разметало ветром, трава слежалась, местами всё занесло песком. Ничего не осталось от того укрытия, где Чонгук когда-то прятался от всего мира. Он останавливается на секунду, тяжело вздыхает и просто смотрит. Пусто и как-то совсем тоскливо.       Будто здесь никогда никого и не было.       Потом бросает бананы на песок и начинает работать — просто чтобы не думать. Избавиться от мыслей за монотонной физической нагрузкой.       Чонгук сгребает листья в кучу, вытаскивает из-под песка старые слои, которые ещё можно использовать. Потом плюёт и выбрасывает их. Идёт в лес, ломает новые ветки, тащит широкие листья, сухую траву. Плечи быстро начинают ныть, ладони болеть — но он только сжимает зубы и продолжает. Раз за разом.       Солнце ползёт по небу, тени вытягиваются, а он всё таскает и таскает, будто если остановится — его накроет. Но иногда Чонгук всё-таки останавливается. Садится на корточки, опирается локтями на колени и смотрит в песок.       Я обещал твоей сестре…       — Мне ты тоже много чего обещал, — шепчет парень, отбрасывая пустой кокос в сторону. — Пиздабол проклятый.       Чонгук резко выдыхает, вытирает пот со лба и поднимается. Нет. Нахер их двоих. Он сплевывает на песок и снова идёт за листьями.       Чон рассеянно чешет ладонь, глядя на огромную «кровать» спустя ещё два часа работы. Ну, увлёкся немного — зато в голове вроде улеглось. Он стаскивает с себя мокрую от пота футболку, по пути к воде снимает джинсы и трусы. Чешет руку, зализывает отросшие волосы назад и принимается за стирку.       Возненавидишь меня сильнее…       — Да съеби из моей головы! — рычит Чонгук, выжимая футболку. Агрессивно швыряет вещи на камень — будто это они виноваты в их размолвке. — Как же ты заебал!       Прохладная вода очищает мысли, немного успокаивает, остужает. Чонгук ныряет, плещется, чувствуя, как сжатые мышцы постепенно расслабляются. Хорошо. Тишина. Только чайки без конца орут над головой, но это уже привычно, почти не заметно. Он отмывается от грязи, от пота, от липкого слоя всего того, что въелось в кожу за последние дни.       Он трет ладони, трет предплечья, трёт шею, будто пытается стереть не только грязь, но и те редкие прикосновения Тэхёна. Тёплые, неловкие, от которых внутри всё трепетало. Не получается. Они будто въелись под кожу. Чонгук выныривает, отбрасывает мокрые волосы со лба и смотрит на пустой берег. Только его одежда на камне и огромная лежанка в отдалении. Ни палок Тэ, ни костра, ни угля.       — Ну пиздец, — фыркает Чонгук и падает спиной в воду.       Поднимает тучу брызг, смотрит в голубое небо и чувствует, как внутри начинает клокотать злость на самого себя. Он что — уже скучает? Спустя каких-то жалких несколько часов после того, как сам ушёл? Пока Тэхён на берегу ловил рыбу и, наверное, даже не заметил его отсутствия.       — Пиздец, — повторяет он тише. Закрывает глаза и позволяет воде унести это дурацкое, липкое чувство. Не получается.       Зато замечает, как ладонь начинает слабо пульсировать. Или так и было, просто Чон был занят “важными делами” и не замечал этого? В любом случае приятного мало и он гребёт к берегу. Зуд и покалывание становятся навязчивыми.       Чон садится прямо на песок и поднимает руку к глазам. Кожа вокруг ранки покраснела и припухла. Корка натянута, плотная, а под ней белеет гной.       Чонгук морщится.       — Бля…       Он проводит большим пальцем по краю, потом, не особо раздумывая, поддевает корку ногтем. Резкая и неприятная боль вспыхивает по всей ладони, но Чон шипит сквозь зубы и всё равно сдирает её до конца. Густая и тёмная кровь сразу выступает на коже, а под ней — мутно-белая и вязкая жидкость.       — Супер… — хрипло бормочет Чонгук, подавляя рвотные позывы. Но упрямо сжимает ладонь и давит.       Боль простреливает до локтя, он едва не отдёргивает руку, но заставляет себя продолжить. Гной вытекает медленно, липко, и от этого становится ещё противнее. Он отворачивается, дышит ртом, но не останавливается, пока не начинает течь обычная кровь.       — Ни дня без пиздеца, — усмехается сам себе, но без веселья.       Чон отрывает кусок от рукава футболки, кое-как обматывает ладонь, затягивает зубами. Ткань быстро пропитывается, но хотя бы не так больно.       Чонгук некоторое время просто сидит, уставившись в воду и чувствуя, как песок противно прилипает к влажному телу. А потом перебирается на свою лежанку, закидывает руку за голову, глядя в небо и щурясь от солнца. Ветер шевелит листья пальмы над головой, а перед глазами встаёт уставшее, осунувшееся лицо Тэхёна с тёмными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Его тяжёлый, практически сломленный взгляд снова бередит открытые раны. В ушах звучат его слова, обрывки фраз, каждая из которых больно бьёт под дых.       Сейчас Чонгуку кажется, что Тэхён говорил это не как человек, которому всё равно и который действительно хочет оттолкнуть и забыть. Он как будто… как будто его это тоже ломало. Каждое слово стоило ему не меньше, чем Чонгуку.       Чон сжимает зубы, поворачивается на бок и утыкается лбом в согнутую руку.       — Тогда в чём, блять, проблема… — шепчет он.       Ответа, разумеется, нет. Только шум моря вдалеке и тяжёлое ощущение внутри. Его хочется выплюнуть, да только Чонгук уверен, что оно не выйдет.       Он лежит так, пока не засыпает. Усталость берёт своё — веки тяжелеют, дыхание выравнивается, и Чонгук проваливается в черноту без снов. Так крепко и глубоко, что не видит, как чья-то тень закрывает его лицо от солнца. Не чувствует, как чужие пальцы осторожно убирают волосы со лба. Не слышит тяжёлого вздоха. И того, как шаги постепенно удаляются в сторону леса. Он лишь чмокает губами во сне и подтягивает колени к груди.

****

      Чонгук просыпается от сильного грохота. И следом ощущает жгучий… Холод.       Сначала он даже не понимает, где находится и что происходит, просто чувствует, как тело ломит, как зубы сами собой стучат друг о друга, а кожа будто горит и одновременно леденеет. По лицу хлещет дождём, Чонгук даже не сразу может открыть глаза.       Ливень, черт возьми.       Настоящий, тропический, поистине страшный. Капли больно бьют по коже, как мелкие камушки. Ветер воет, срывает листья, которые он кое-как натаскал днём, и швыряет их в темноту. Чонгук судорожно втягивает влажный воздух.       — Чёрт… — сипит он.       Пытается приподняться, но руки не слушаются. Пальцы онемели и дрожат. Он хватает ближайшие листья, прижимает к себе, пытается закрыться — но порыв ветра вырывает их из рук, будто насмехаясь.       Бесполезно.       Чонгук сжимается, подтягивает колени к груди, утыкается в них лбом. Зубы клацают так громко, что он сам это слышит сквозь шум дождя.       «Надо… что-то делать…»       Но что?       До навеса далеко. В темноте, под таким дождём — он не дойдёт. Нога снова начинает ныть, тело не слушается, а холод уже забирается глубже, под кожу, в кости.       Молния разрезает небо и на секунду всё вокруг становится белым. И в этом свете Чонгук видит движущийся силуэт. Он моргает, думая, что ему кажется, но при следующей вспышке силуэт уже ближе. Из леса, сквозь дождь, спотыкаясь о корни и камни, к нему бежит Тэхён.       — Ты совсем ебанутый?! — орёт он ещё издалека, перекрывая шум ливня. — Ты что, сдохнуть решил?!       Чонгук не может ему ответить, только смотрит, как тот подбегает, как хватает его за плечи и резко встряхивает.       — Упрямый идиот! Замёрзнешь и заболеешь — и всё, пиздец! Лекарств нет, ты понимаешь это или нет?!       Чонгук пытается что-то сказать, но выходит только тихий, бессвязный звук. Он поднимает руку и слабо тянет за край тэхеновой рубашки.       — Моя одежда… — давит сквозь дрожь.       Тэхён на секунду замирает, потом коротко матерится и оглядывает берег. Ветром по-любому все растащило, сейчас нет смысла искать что-то.       — Потом вернёмся и найдём. Живо вставай, пора уходить.       Чонгук слушается без сопротивления. Пальцы плохо слушаются, но Тэхён сам помогает — резко и даже грубо поднимает его вверх. Холод тут же кусает ещё сильнее.       — Шевелись, — коротко бросает Тэхён и тянет его за собой.       Чонгук спотыкается почти на каждом шаге, но его держат крепко. Тэхён не отпускает — тащит, практически волочит, прикрывая своим телом от ветра и ругаясь сквозь зубы на каждый его неуверенный шаг.       Дождь не заканчивается и по ощущениям становится только сильнее. Чонгуку кажется, что до навеса они добираются вечность.       Внутри темно и прохладно, но хотя бы нет ветра и скалы защищают от дождя. Тэхён сразу отпускает его и бросается к углу, где сложены остатки сухих веток. Он что-то бормочет себе под нос, матерится, когда не сразу получается зажечь огонь.       Чонгук стоит, обхватив себя руками, дрожащий, голый и жалкий. Не чувствует почти ничего, кроме холода и шока.       Наконец — искра. Потом ещё одна.       И слабый огонь понемногу разрастается, жадно пожирая сухую траву.       — Сюда иди, — резко говорит Тэхён, не оборачиваясь.       Чонгук подходит ближе и почти падает на песок у костра. Тепло сначала кажется болезненным — кожа щиплет, будто её колют иглами. Он сжимается, утыкается лбом в колени, чувствуя, как его сильно трясёт. Чувствует присутствие Тэхёна даже с закрытыми глазами — по движению воздуха, по звуку дыхания.       — Идиот… — уже тише ворчит тот, шурша мокрой одеждой. — Абсолютный идиот…       Чонгук молчит и просто тянется ближе к огню, к теплу. И, сам не замечая как, чуть-чуть — совсем немного — сдвигается в сторону Тэхёна.       Тот скидывает с себя мокрую одежду, даже не задумываясь, бросает её рядом с огнём. Оборачивается и на секунду замирает. Чонгука трясёт так, что это уже почти пугает.       — Чёрт… иди сюда, — глухо говорит Тэхён и сам тянется к нему.       Притягивает резко, но осторожно — усаживает ближе к себе и прижимает к своему всё ещё влажному, но тёплому телу. Обхватывает руками, будто закрывает от всего сразу — от ветра, от холода, от самого жестокого мира.       Чонгук не сопротивляется, наоборот сразу утыкается носом в его шею, почти вжимается, цепляется за него пальцами — слабо, но отчаянно. Тело само тянется к живому теплу, к единственному, что сейчас может спасти.       — Блять, ну ты и… — начинает Тэхён, но тут же замолкает. Сжимает зубы, утыкается подбородком в макушку Чонгука и крепче прижимает его к себе.       — Упрямый, как баран… — ворчит уже тише. — Сказал же… не уходи далеко… надо было тебя разбудить и притащить сюда…       Тэхён запускает пальцы в его мокрые пряди, сжимает их у затылка, потом проводит ладонью вниз — медленно, успокаивающе. Снова и снова.       Чонгук тихо выдыхает.       Его всё ещё трясёт, но уже не так сильно. Дрожь становится глубже, реже. Он ещё ближе прижимается, почти ластится — щекой к ключице, носом к коже, будто пытается впитать это тепло внутрь.       — Хён… — едва слышно вырывается у него.       Тэхён замирает на секунду. Потом шумно выдыхает и снова начинает гладить — по голове, по затылку, спине. Иногда сжимает чуть сильнее, будто проверяет, что он правда здесь, настоящий, живой.       — Тихо… тихо, — бормочет он уже совсем другим голосом. — Всё… всё, я здесь… не трястись ты так…       Он время от времени отстраняется только на секунду — подкинуть веток в огонь — и тут же возвращается обратно, снова притягивает, снова закрывает собой.       — Дебил… — бурчит он уже совсем беззлобно, утыкаясь носом в мокрые волосы. — Нашёл, где геройствовать…       Чонгук тихо всхлипывает от того, как это всё накрывает его сразу — тепло, руки, голос, запах дыма.       Он прижимается сильнее. И впервые за долгое время позволяет себе не сдерживаться.       Постепенно дрожь стихает. Тело успокаивается. Пальцы больше не ледяные. Дыхание выравнивается. В груди становится не так пусто и не так страшно. Только тепло.       Уютное тепло, с треском огня и руками, которые не отпускают.

***

      Чонгука сейчас окутывает странное, плотное, обволакивающее тепло. Совсем не похожего на вчерашний холод, который вгрызался в кости. Сейчас наоборот — жарко. Даже слишком. Он хмурится, не открывая глаз, и пытается пошевелиться. И тут же затихает.       Слишком… близко.       Чужое дыхание касается кожи лба. Чужая рука тяжело лежит поперёк его талии. Тёплая кожа к коже. Живота тоже касается что-то горячее…       Чонгук резко распахивает глаза.       Несколько секунд он просто лежит, не дыша. Потом осторожно опускает взгляд — и у него буквально перехватывает дыхание.       Он полностью голый.       И Тэхён тоже.       И прижимает его к себе так, будто это самое естественное положение в мире. Щёки вспыхивают мгновенно.       — Блять… — беззвучно выдыхает Чонгук, закрывая глаза на секунду.       В голове вспышками возвращаются обрывки ночи — холод, дождь, чужие нежные руки, тепло… и то, как он сам вжимался, цеплялся, и не отпускал.       Становится ещё хуже. Стыд жжёт сильнее, чем вчерашний холод. Чонгук осторожно, очень медленно приподнимает руку, пытаясь убрать чужую ладонь со своей талии. Двигается почти по миллиметру, чтобы не разбудить. Тело всё ещё немного ноет, но уже слушается.       Ещё чуть-чуть.       Ещё…       Он начинает отползать назад, аккуратно высвобождаясь из объятий. Почти получается. Но в следующую секунду чужие пальцы резко сжимаются у него сзади на шее. Чонгук вздрагивает, едва не заорав от испуга.       — Если собираешься снова сбежать… — хрипло говорит Тэхён, не открывая глаз, — лучше уходи туда, где я тебя не смогу найти.       Пальцы на его шее держат крепко ещё секунду, а потом отпускают. Чонгук застывает на месте, абсолютно не зная, что делать дальше и как себя вести.       Тэхён медленно открывает глаза и какое-то время просто смотрит на пунцовое лицо напротив, ещё не до конца вынырнув из сна. Хмурится, пытаясь понять, с чего вдруг Чонгук так странно поджимает губы и упрямо уводит взгляд — куда угодно, только не на него. Наконец в глазах Тэхёна мелькает осознание, уголок губ дёргается вверх, и он почти неслышно хмыкает.       — Утренний стояк, чего так переполошился?       Чон закатывает глаза и отворачивается, падает на спину и смотрит на скалы. Но продолжает чувствовать это почти физически — как Тэхён продолжает касаться и словно ласкать его своим взглядом.       Щёки заливает жаром ещё сильнее. Он рефлекторно тянется рукой прикрыться, сжимает пальмовый лист, который успел подтащить под себя ночью. Или Тэхён их укрыл, как сейчас узнаешь.       — Я… можешь не пялиться так? — бурчит Чонгук, накрыв лицо ладонью от стыда. — Я себя странно чувствую.       Тэхён тихонько фыркает, смотрит ещё пару секунд и встаёт, глядя в щель между скалами.       — Пасмурно…       Чонгук неловко двигается, садится чуть дальше, всё ещё избегая смотреть на него.       — Ага.       Но тепло от чужого тела он всё ещё чувствует.