Остров

      Чонгук поправляет шорты, которые то и дело норовят сползти с его бёдер — великоваты, всё время оголяется задница, стоит только присесть. Он забирается на самый высокий камень на побережье, щурится, оглядывает берег в поисках своих вещей. Но за полчаса они нашли только один кроссовок. Чонгук уже почти смирился, что будет до конца своих дней щеголять в шортах Тэхёна, а тот сам — в трусах и рубашке. Он вздыхает, переводит взгляд на Тэхёна, который копается в песке у кромки воды.       — Скажи мне честно, Тэхён, — говорит он, буравя чужой затылок пристальным взглядом.       Тэхён не поднимает головы, продолжает шарить рукой в воде.       — Чего?       Чонгук мнётся секунду, потом выдыхает.       — Ночью между нами что-то было?       Тэхён спотыкается о корягу, едва не летит лицом в песок и чертыхается сквозь зубы.       — Тебе блять мозги ветром выдуло?       — Нет, — Чонгук не отводит взгляда.       — Тогда откуда такие мысли в голове? — Тэхён выпрямляется, сжимает в руке мокрый кроссовок — второй, кажется, нашёл. Смотрит на Чонгука исподлобья.       — А что не так с мыслями? — Чонгук спрыгивает с камня, подходит ближе. — Вполне обычные мысли. Вполне обычного человека с утра, когда он с кем-то просыпается голый.       Тэхён замирает на секунду, потом отворачивается, бросает кроссовок на песок.       — Ты промерз весь и мне пришлось греть тебя. Всё, — глухо ворчит он. — Фантазер, блять.       — Так было или нет? — Чонгук не отступает, смотрит в затылок.       — Нет, — Тэхён резко оборачивается. — Нет, Чонгук. Ничего не было. Ты замёрз, я тебя согрел. Всё.       Чонгук молчит, а потом кивает. Отводит взгляд, опять поправляя шорты.       — Понятно.       Тэхён ещё некоторое время внимательно следит за ним — за тем, как Чонгук кусает губу, как сжимает пальцы на поясе. Затем вздыхает и осторожно спрашивает:       — А если бы и было, — говорит он, и Чонгук снова поднимает глаза, — то что?       Чонгук смотрит на него несколько секунд, будто взвешивает что-то внутри, а потом коротко усмехается.       — Ничего, — отвечает он тихо. — Абсолютно ничего.       Пожимает плечами, но слишком резко.       — Просто хотелось бы понимать, где заканчивается «ты меня согрел» и начинается всё остальное.       Тэхён сжимает челюсть, прикрывая глаза.       — Я же сказал — ничего не было. О чем ты сейчас?       — Да я понял, — Чонгук кивает, отступает на шаг, поднимая руки. — Ты вообще мастер делать вид, что ничего не происходит.       И всё-таки Чонгуку приятно видеть, как трескается эта невозмутимая маска на лице хёна, которая достала младшего до такой степени, что хочется стереть её любым способом — хоть кулаком, хоть правдой, хоть дурацкой и отчаянной близостью.       Ветер с моря треплет их волосы, солнце прячется за тучами — будто сама природа подстраивается под их настроение, под этот назревающий шторм внутри них обоих. А у Тэхёна злость и раздражение уже не прячутся за маской, проступают отчётливо. И Чонгук внутри… ликует. Потому что не вариться же ему одному в этом дерьме, правда? Как сказал Тэхён — их двое. Так сколько можно делать вид, что ничего не происходит? Сколько они ещё будут притворяться, будто между ними пустота, будто их ничего не связывает, кроме необходимости выжить?       Вариант — остаться рядом только ради того, чтобы не сдохнуть поодиночке. Но когда в очередной раз кто-то дойдёт до точки кипения и сорвётся — уйдёт, захлопнет дверь в этот хрупкий мир, который они выстроили из песка, листьев и взаимных обид — всё это потеряет смысл. Чонгук это понимает. Но почему его старший, умный, рассудительный хён — нет? Почему он продолжает цепляться за прошлое, за обещания, за чувство вины, когда всё, что имеет значение, — здесь и сейчас?       Тэхён медленно кивает, словно это движение причиняет ему невыносимую боль. Отворачивается и сжимает челюсть, зло скрипит зубами. Смотрит на бескрайний горизонт, но не видит его. Видит только свою собственную беспомощность, которую не может выплюнуть, не может стряхнуть, не может оставить здесь, на этом берегу, чтобы её смыло к чертям волнами.       — Чего ты добиваешься, Чонгук?       — Правды, — Чонгук выливает воду из кроссовка, не глядя на Тэхёна. — Что вы от меня прячете? Почему ты свалил? Что стряслось такого, что ты нас как последний мусор выкинул?       Тэхён молчит, продолжая глядеть в сторону. Чонгук бросает обувь на песок и садится туда же, елозя ногами по мелким камушкам у берега.       — И Чимин… — он сглатывает, чувствуя, как внутри вспыхивает новая волна обиды. — Он знал, что ты тоже будешь там? Это всё было специально?       Тэхён качает головой и опускается рядом у самой кромки воды. Ветер усиливается, путается в волосах, бросает в лицо песок — но им обоим уже всё равно.       — Нет. Это была случайность, — говорит он устало. — То, что мы встретились на лайнере. Я выиграл путёвку в школе за звание учителя года. Твой друг здесь не при чём.       Чонгук выдыхает с облегчением. Плечи опускаются, напряжение, что сковывало эти дни немного отпускает, но внутри всё равно скребут кошки на душе. Потому что последнее, что он сказал Чимину, были обвинения в предательстве. Крики. И его глаза, полные обиды и непонимания. И теперь, если — вернее, когда — они встретятся снова, Чонгук упадёт перед другом на колени и будет вымаливать прощение.       — И всё-таки, как интересно получается, — Чонгук выдыхает, буравит его взглядом, не моргает. — Я так и не смог тебя забыть. Выкинуть из башки. И судьба, видать, решила за нас и свела снова. На хрена? Из всей толпы на лайнере мы оказались здесь вдвоём. Из всех островов — на этом. Из всех вариантов — блять, мы оба не сдохли. И всё равно друг без друга ни туда ни сюда.       — Я не знаю, Гуки. — Тэхён прикрывает глаза, запрокидывает голову, будто смотрит в небо, но веки всё равно сомкнуты. Тишина длится несколько ударов сердца. Потом он шумно выдыхает, словно выпускает что-то, что держал внутри слишком долго. — Мне… Я… Я просто не могу. Это всё так сложно. Или…       — Что именно сложно? — Чонгук наклоняется вперёд, не даёт Тэхёну отвернуться. Тот открывает глаза, смотрит устало. — Я что угодно переварю. Тэхён… я уже не тот пацан, которому вот-вот шестнадцать исполнится. И ты не тот почти двадцатилетний, это все уже в прошлом. — Чонгук замолкает на секунду, проглатывает ком. — Я правда всё пойму, слышишь? Хватит уже отталкивать меня. Я такого не заслужил.              Тэхён медленно кивает. Осторожно, будто боится спугнуть, убирает прядь волос с его лица. Его губы трогает тёплая и немного печальная улыбка, что у Чонгука сжимается сердце. Гладит щеку кончиками пальцев, едва касаясь.              — Ты прав, Гуки. Ты не заслуживаешь такого, — шепчет он, пока Чон сидит и не дышит, наслаждаясь внезапной лаской. — И такого, как я — тоже.       — Я могу сам решить, — Чонгук перехватывает его руку, сжимает в своей. — Я могу…       — Можешь, — Тэхён не отнимает пальцы, но больше не смотрит в глаза. — Но каким бы ни было твоё или моё решение — всё равно кому-то будет больно.              Чонгук молчит и качает головой.              — Я не согласен, — Чонгук говорит твёрдо, хотя внутри трясётся как студень. — Не согласен, чтобы всё решали за меня. Не хочу больше. Ни боли, ни этих недомолвок. Я просто хочу… — он замолкает, пожимая плечами. — Не знаю. Просто быть рядом? С тобой. Как раньше…              Тэхён легонько вздрагивает и впивается в него странным взглядом. Словно хочет докопаться до самой сути, до того, что Чонгук сам в себе не до конца разглядел. Или разглядел, просто пока не знает, что именно. В чужих глазах по швам трещит упрямство, которое держало его всё это время, даёт слабину. Там же осыпается страх, дав волю спрятанной за ним надежде. Такой крошечной, неуклюжей, которую Тэхён запихивал подальше за каждой колкой фразой.              — Гуки… — шепчет он. — Ты по-прежнему тянешься ко мне, даже когда я сам от тебя убегаю.              Чонгук коротко усмехается и кивает.              — Просто скажи мне правду, — он не отпускает чужой руки, сжимает крепче, будто боится, что Тэхён начнёт вырываться и снова уйдёт, если ослабить хватку. — Не хочешь сегодня, так скажи завтра. Не завтра — ну, блять, тогда послезавтра. Но скажи! И тогда я сам решу, как мне быть. Окей?              Тэхён долго молчит, бегая глазами по его лицу. Так долго, что Чонгук уже почти перестаёт надеяться на ответ. Но потом Тэхён едва заметно кивает и утыкается лбом в чужое плечо. Прячет лицо, боится, что Чонгук увидит в его глазах то, что он сам не готов показать.              — Сейчас ты снова смотришь на меня, как раньше, — тихо говорит Тэхён, обжигая кожу горячим дыханием. — Помнишь, как называла тебя Хёджон, когда видела нас вместе?       — Она звала меня Хвостиком, — фыркает Чонгук, и это выходит одновременно обиженно, тепло и тоскливо.       По тем временам, когда всё было проще. Когда он ещё не знал, что его мир может рухнуть в один день.       — Да. — Тэхён поднимает взгляд, но смотрит как будто сквозь него — мимо, в другое время, в другую жизнь. — В какой-то момент ты стал вести себя… по-другому. И Хёджон… Она стала замечать это. Как и я.              Чонгук чувствует, как внутри всё холодеет. Он медленно отстраняется, выпуская чужую руку, и щёки отчаянно вспыхивают.              — Вы…       — Я хотел с тобой это обсудить, — перебивает Тэхён, встряхивая волосами. — Но твоя сестра была против, — он замолкает на секунду, кривит губы в безрадостной ухмылке. — Её в принципе тоже можно понять... Кому понравится, что младший брат пытается отбить у неё парня?              Чонгук закрывает глаза и валится на спину, раскинув руки в стороны. Вымученно стонет, желая, чтобы Тэхён заткнуться. Ебаный стыд-позор, он-то был уверен, что никто никогда не догадается.              — Да не пытался я… — хрипит он, закрывая лицо ладонями. — Не хотел вообще!       — Тебе было пятнадцать, — напоминает Тэхён, не сводя с него глаз. — Ты мог…       — Почти шестнадцать!       — Ладно, — Тэхён закатывает глаза. — Пусть так. Нам казалось, ты не шаришь. Что влюблённость детская, неосознанная, что сама пройдёт, и мы…       — Не детская, — перебивает Чонгук. Сказал — и сам удивился, как жёстко прозвучало. — Осознаная.              Тэхён замолкает. Отводит глаза в сторону и мнёт пальцами край рубашки.              — Что?              Чонгук садится, подворачивает под себя ногу и качает головой.              — Блять, вы оба ещё тупее меня, Тэхён. Ты правда думаешь, что я не понимал, что со мной происходит? — он трёт переносицу, будто у него болит голова. — Почему у меня башню сносило, когда ты был рядом? Мне было пятнадцать, но не пять, блять.              Он откидывается назад, опирается на руки, смотрит в небо на тучи, раздражённо пыхтя. Рука под повязкой начинает ныть.              — Я никогда не хотел лезть между вами, ведь сестру я очень люблю. Но с этой тягой ничего не мог поделать. Просто… наслаждался тем, что есть. И надеялся, что само рассосётся, а если бы совсем всё плохо стало, я бы… Ну… Придумал бы что-то в конце концов.       — Хёджон была уверена, что рассосётся, если я уйду, — тихо говорит Тэхён себе под нос. — Мы пытались встречаться тайком, но не вышло. Я не хотел врать тебе, и она не смогла. В итоге мы разошлись.              Чонгук резко садится, обхватывает колени руками.              — Так ты поэтому на меня злишься? Что из-за меня пришлось бросить любимую девушку?              Тэхён молчит. Просто смотрит, как волна накатывает на песок и отступает. Раз за разом. Прикусывает губу так, что выступает капля крови. Потом медленно качает головой, сгребает горсть камешков и швыряет их в воду по одному. Бульк — и нет. Бульк — ещё один. Где-то вдалеке гремит первый гром, ветер становится всё злее. Треплет волосы, вызывает мурашки, но Чонгуку все равно. Жарко, хоть раздевайся. И плевать, что он уже почти голый.       — Ясно. Очередное «я не могу рассказать». Понял, — цедит Чонгук и поднимается. — Заебало всё. Лучше бы я тебя правда больше не встречал. Как идиот бегаю за тобой, выпрашиваю внимания, а в ответ как от назойливой мухи отмахиваются.       Он разочарованно выдыхает, качает головой. Теперь хоть понятны идиотские мотивы этих великовозрастных придурков, которые решили, что могут влиять на чужие судьбы. Бред. Не настолько же Чонгук был влюблён в этого кретина, чтобы на самом деле пытаться отбить парня у сестры. Это даже звучит стрёмно. Была скорее сильная симпатия, да. Он проверял свои чувства и никогда не натыкался на холод или пиздюли, за то, что делал что-то неправильное. Тэхён сам позволял к нему липнуть, таскаться за ним, быть рядом. Да он и времени с Чонгуком проводил в итоге больше, чем с сестрой! Так почему крайним сделали Чонгука? Почему он оказался виноват в том, что Тэхён сам позволял это? Сам…       Чонгук застывает.       На секунду — или на вечность — всё внутри будто сжимается в одну точку. Воздух застревает в горле, не проходит дальше. Он моргает, хмурится, словно пытается отогнать мысль, которая только что мелькнула… но она не исчезает. Наоборот — разрастается, цепляется за другие воспоминания, за взгляды, за прикосновения, за всё то, что он тогда не понял. Или не захотел понять.       А потом в голове отчётливо громко щёлкает, так, что становится больно.       Чонгук резко втягивает воздух, будто только что вынырнул из-под воды. В груди становится тесно, как будто рёбра сжались, не давая вдохнуть нормально. Сердце срывается с привычного ритма и начинает биться сильнее. Он медленно, очень медленно поворачивается к Тэхёну. Смотрит на него широко раскрытыми глазами — так, словно видит впервые. Или наоборот — впервые видит по-настоящему.       Чонгук сглатывает, но горло сухое, язык прилип к нёбу.       — Подожди-ка… — выдыхает он хрипло. — Блять…       Голос срывается, и он качает головой, отказываясь верить самому себе.       — Ты… — он подходит ближе, на пару трудных шагов. Неосознанно, будто его тянет. — Ты же…       Слова не складываются. Не получается произнести это вслух — это всё слишком большое, слишком страшное, слишком многое меняющее. Потому что если это правда… то всё, что было тогда — и всё, что происходит сейчас — перестаёт быть случайностью.       И становится выбором.       Тэхён с горечью усмехается и пару раз хлопает в ладоши.       — Умница, Гуки. Дошло наконец.       Кряхтя, поднимается, щурится на небо и разминает спину, прогибаясь вперёд-назад.       — Раз уж ты вытряс из меня все ответы, — он поправляет сползающие трусы, — предлагаю вернуться к поискам твоих шмоток. Скоро снова ливанёт, а у меня нет ни малейшего желания разгуливать здесь в одном белье. Идём.