Остров

      Чонгуку становится только хуже — как будто его медленно уводит куда-то в сторону, и он сам не замечает, в какой момент перестаёт нормально держаться на ногах.       Он всё чаще остаётся под навесом и лежит, свернувшись в клубочек. Сначала просто отдохнуть, потом — вздремнуть полчаса, а потом уже и вовсе не встаёт, потому что сил нет даже сесть. Тело тяжёлое, как будто чужое. Глаза закрываются сами по себе, и Чон уже не уверен, что знает, сколько времени проходит между тем, как он их открывает.       Есть не хочется совсем.       Когда Тэхён подсовывает ему мясо, Чонгук отворачивается, морщится, словно его сейчас стошнит от одного запаха.       — Не хочу…       — Давай же, Гуки, нужно это съесть…       Чонгук качает головой, но Тэ уже перехватывает его за подбородок, чуть сжимает пальцами.       — Открой рот, детка, я всё равно не отстану.       Тэхён пихает ему кусок рыбы почти насильно. Чонгук жуёт долго, с трудом, не ощущая ни вкуса, ни запаха.       — Всё… — хрипит он, отворачиваясь.       — Ещё.       — Тэ…       — Ещё, Гуки.       И Чонгук сдаётся просто потому что спорить сил нет.       С водой легче, но тоже не сильно.       Тэхён приподнимает его, придерживает за плечи и подносит к губам кокос — Чонгук делает пару глотков, давится, кашляет, отворачивается. Вода течёт по подбородку, затекает за воротник на шею. От неё холодно и Чонгук вздрагивает.       — Не торопись, Чон~и, — шепчет Тэхён, вытирая влагу с его лица. — Не торопись…       Он снова пьёт, совсем чуть-чуть, а потом опять проваливается в небытие.       Ему без конца снятся странные сны. Хотя даже не сны — как будто его внезапно накрывает чем-то тяжелым и держит, не отпускает. Всё перемешивается: звуки, обрывки мыслей, чьи-то голоса. Открыв глаза, Чонгук понимает, что это всё не более чем галлюцинации или бред. Иногда он чувствует, как его трогают — переворачивают, приподнимают, поправляют что-то на нём. Ласковые и осторожные прикосновения хёна он узнает из тысячи. Даже когда становится прохладно, потому что Тэхён обтирает его водой, он доверчиво жмётся поближе. Ткань скользит по коже, и Чон знает, что на некоторое время станет легче. Жар отступит, дыхание выравнится.       Чонгук не всегда открывает глаза. Просто лежит и чувствует, что рядом постоянно есть Тэхён. Стоит ему чуть пошевелиться — старший уже тут. Что-то говорит, проверяет температуру и бесконечно обнимает. Чонгуку нравится засыпать под его нежные поцелуи, даже когда чувствует на своём лице маленькие горячие капли, солёные на вкус.       Иногда Чонгук просыпается от голоса Тэхёна, от его криков в отдалении. Резких и отчаянных, от которых мурашки по телу и волосы дыбом встают. Чонгуку не нравятся эти крики, но он ничего не может сделать. Даже утешить своего хёна, который продолжает сыпать проклятиями и что-то бросает. Чонгук морщится, но слушает сквозь туман, и ему кажется, что он слышит как будто тот плачет.       Но это может быть очередным бредом.       — Тэ… — выходит еле слышно, или ему только кажется.       Звук тут же тонет, и всё опять расплывается в смутной темноте. Остаётся только ощущение, как его руку сжимают, а лба касаются прохладные губы.

***

      Улыбка мамы, как всегда, тёплая, спокойная, до боли родная. Её объятия мягкие, укутывающие в уют, как в детстве — в них хочется раствориться, спрятаться от всего. Она что-то говорит, губы двигаются, и голос, наверное, звучит так же ласково… но Чонгук не слышит ни слова.       Странный шум перекрывает всё.       Он глухой, нарастающий… Волны?       Чонгук хмурится, не понимая, откуда в их старом доме может взяться этот звук. Оборачивается, и в этот момент комната начинает медленно плыть перед глазами — стены словно отдаляются, пол уходит из-под ног. Его ведёт в сторону, равновесие теряется слишком легко, и он падает.       Под спиной что-то острое, холодное, неприятно впивается в кожу, и это ощущение слишком реальное, чтобы быть сном. Чонгук дёргается, морщится, открывает глаза и над ним появляется смеющееся лицо Чимина. Светлое, знакомое, такое, каким он его помнит.       Чонгук тянется к нему, губы уже приоткрываются — он хочет сказать, что скучал, что рад его видеть, что наконец-то… но слова так и не складываются. Мысль обрывается, когда Чимин вдруг резко кричит.       И в следующую секунду его отбрасывает назад. Чимин выскальзывает из рук, Чонгук только и успевает увидеть, как того затягивает в огромный водоворот. Вода крутится, тянет вниз, образуя чёрную воронку, и Чимин теряется в ней, погружается всё глубже. Но перед тем как он исчезает, Чон успевает заметить его безумную, пугающую улыбку. Мир резко сжимается, схлопывается вокруг. Чонгук пытается вдохнуть — но не может.       Вокруг вода.       Она повсюду, лезет в рот, в нос, заливает горло. Он захлёбывается, кашляет, пытается вырваться, вдохнуть хоть немного воздуха — и в этом отчаянном рывке распахивает глаза.       Эта комната знакомая до мелочей — всё на своих местах, ничего лишнего, ничего чужого. Теплый и мягкий свет падает из окна и очерчивает хрупкую фигуру. Хёджон стоит у подоконника, спиной к нему, и тихо напевает какую-то грустную мелодию.       Чонгук просто смотрит, растерянно хлопая глазами, и боится спугнуть. Но она сама оборачивается, словно чувствует его смятение. И улыбается так спокойно, так по-домашнему, что на секунду становится легче дышать.       — Гуки…       Чонгук осторожно идёт к ней навстречу, опасаясь, что под ногами может снова поехать пол, но сестра наоборот отдаляется от него. Её лицо ненадолго скрывает тень, а затем она резко оказывается рядом, уже без улыбки.       — Ты… — Чонгук сглатывает, не сразу находит нужные слова. — Ты здесь…       Она чуть хмурится, подходит ближе, протягивает руку и касается его щеки. Пальцы тёплые и немного шершавые, такие непохожие на её, что Чон вздрагивает.       — Каково быть предателем, братик? — мягко спрашивает она, разглядывая его лицо.       Чонгук опускает взгляд, не выдерживает этого тона, который резко контрастирует с её словами. Ядовитое сожаление со стыдом отчётливо проступают яркими пятнами на лице — Чон чувствует, как горит.       — Я… не хотел, — бормочет, но звучит это так глухо и не убедительно, что он сам морщится.       Она сжимает пальцы чуть сильнее на его щеке, а затем легонько хлопает по ней.       — Но сделал.       Голова взрывается болью после удара, дёргается в сторону. В этот момент Чонгук замечает под ногами воду.       Тонкий слой, будто кто-то пролил её, но она не останавливается. Медленно расползается по полу, подбирается к его ступням.       Чонгук хмурится, не понимая, откуда она здесь.       — Ты видишь это, Хвостик? — тихо спрашивает Хёджон.       Холодная вода уже касается щиколоток, и Чонгук делает шаг назад, но она повсюду.       — Я ничего не делал, — выдыхает он, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Я правда…       — Ты забрал у меня его… — шепчет сестра, крепко перехватывая его за голову.       Прижимается лбом к его лбу, тяжело дышит. От неё пахнет тиной и рыбой, она такая холодная и… Скользкая? Чонгук пытается вырваться, но Хёджон держит крепко.       Вода поднимается выше, уже холодит кожу до колен.       — Нет, — голос срывается. — Я не…       Вода поднимается ещё выше, дышать становится тяжелее.       — Ты заслуживаешь этого.       Вода резко поднимается, захлёстывает, холодом сжимает грудь. Чонгук дёргается, пытается вырваться, вдохнуть, но воздух не идёт — только вода, опять везде вода.       Чонгук смутно видит что-то светлое, словно солнце, скрытое облаками. Но веки смыкаются снова, холод возвращается и он спиной куда-то летит, пока не падает на песок.       Юнги стоит рядом, молча и с каменным лицом выливает на него красную мутную жидкость. Она течёт по лицу, попадает на губы, заливается в рот, и тяжёлый металлический привкус заполняет всё.       — Пей…       Кровь. Её слишком много, так много, что вокруг видны только багровые реки. Чонгук барахтается в них, пытается оттолкнуть друга, но не успевает.       Боль вспыхивает слишком резко и неожиданно. Тело ломит так, будто его разрывают изнутри, в голове стучит глухо и тяжело, и от этого давления болят даже глаза. Он жмурится, но легче не становится.       — Боль...но…       В его рот тут же снова льётся что-то тёплое и сладковатое, и на этот раз Чонгук глотает жадно, не разбираясь, лишь бы унять жжение, хоть как-то заглушить эту боль и смыть привкус железа изо рта.       — ...черт… Чонгук!…       Темнота перед глазами дрожит, начинает рассеиваться, взрывается яркими пятнами и сквозь них рябью проступает Тэхён. Он держит что-то в руках — и Чон не сразу понимает, что именно. Только потом видит: разрезанное свиное брюхо, и из него прямо в его рот стекает густая, тёмно-жёлтая жидкость. С отвратительным, тяжёлым запахом. Похожа на… гной.       Чонгука выворачивает. Спазм скручивает внутренности, выталкивает наружу воду, которую он только что выпил. Кашляет, судорожно сжимается в попытках освободить пустой желудок. Но в какой-то момент всё закачивается. Боль исчезает и становится тихо, темнота накрывает мягко и бережно.       Сколько это длится, он не знает, но внезапно чьи-то руки снова хватают его за плечи, трясут, возвращают обратно — вместе с болью и ужасными, размытыми картинками, от которых кровь в жилах стынет. Чонгук с трудом открывает глаза и снова видит над собой Чимина.       Тот оживленно говорит что-то про сплав на байдарках, про реку, про то, что надо идти сейчас, пока не поздно. Чонгук кивает, соглашается, и перед глазами появляется река. Бурная, злая, срывающаяся с камней, закручивающаяся в потоке. Лодки на ней подпрыгивают, бьются о волны, как игрушечные.       Чонгук пятится, потому что внутри всё сжимается и не даёт подойти ближе.       — Нет… нет… нет…       Он знает, чем это закончится. Он упадёт, разобьётся о камни, его затянет, утянет вниз, и Чонгук больше не вынырнет. Чонгук не хочет. Не хочет снова смотреть на этого чужого, перекошенного Чимина, который тянет его к воде, кричит что-то, не отпускает. Не хочет подходить близко к бушуюшим волнам.       Нет.       Чонгук не хочет умирать. Слишком страшно. Слишком больно.       — Гуки… открой же глаза, твою мать!…       Холод подбирается сразу со всех сторон, пробирает до костей, и его начинает трясти так сильно, что зубы сами собой стучат друг о друга. Этот звук отдаётся в голове, усиливает и без того невыносимую боль.       Чонгук не хочет открывать глаза, потому что там снова будут они. Все они... Все не такие… мёртвые…       — Чонгук!.. Чон! Пожалуйста!..       Чьи-то руки касаются его лица, и на мгновение всё снова превращается в холодную воду. Чонгук выдыхает что-то похожее на стон, едва слышно, потому что в следующую секунду к его спине прижимается тепло. Горячее и обжигающе, и одновременно с этим острое, болезненное, оно словно режет изнутри.       Чонгук дёргается, но не может даже закричать. Тело больше не слушается, не откликается, будто отрезано от него. Остаётся только эта боль и это тепло.       Он проваливается дальше, теряя опору, будто падает в пустоту. Темнота подхватывает его, делает лёгким, невесомым, и звуки глохнут один за другим, кроме одного единственного.       — Гуки, умоляю, открой глаза… Ты же не можешь… Не сейчас!...       Вокруг чёрная бездна, но в ней спокойно. И впервые за это время Чонгук не сопротивляется. Ему хорошо в этой пустоте, где ничего не болит и ничего не требует от него держаться.       Щека горит, грудь сдавливает что-то тяжёлое. Снова больно, и Чонгук хрипит, с трудом вдыхая. Еле поднимает веки — они такие тяжёлые, будто их кто-то специально держит.       — Чонгуки… Господи!.. Не закрывай глаза, только не спи, детка, я что-то… Я придумаю что-нибудь!..       Чонгук едва может сфокусировать взгляд на мокром лице Тэхёна. Волосы прилипли к щекам, за ним видно серое небо. Он слышит любимый голос, но ни слова не понимает.       Как же хочется спать.       — Ты обещал, Чонгук, ты обещал сказать мне, что любишь! Открой глаза, не спи!.. Блять…       «Люблю», — отчётливо проносится в голове.       Хочется сказать ещё больше, но не получается. Веки снова смыкаются, но Тэхён встряхивает его.       — Не смей, слышишь? Не смей закрывать глаза! — голос Тэхёна такой громкий, такой острый, прямо как нож, который вонзается в мозги и причиняет невыносимую боль. — Я люблю тебя, Чон, блять! И хочу быть с тобой! Каждый день, всю эту ёбаную жизнь, сколько её там осталось!... Не забирай это у меня сейчас… я только вернул тебя… посмотри на меня!...       Тэхён замолкает, жалобно всхлипывает и жмурится от боли. Трясущимися пальцами гладит Чонгука по бледной щеке, трёт скулу и пытается растормошить, вернуть обратно.              Так больно видеть своего хёна таким… разбитым. И внутри, и снаружи больно… Хочется прижать его к себе, сказать, что сейчас всё пройдёт… Но Тэхён плачет так громко и навзрыд, что становится ясно — ничего не пройдёт. Ни сейчас, ни потом, никогда. Если Чонгук сейчас закроет глаза — жизнь для Тэхёна тоже остановится. Потому что уже ничего не может спасти того, кто по собственной глупости умирает у него на руках.       — Ты слышишь меня, Чонгук?! Я тебя люблю! — Чон чувствует горячее дыхание у своего виска, смазанный поцелуй. Над собой видит небо, но сразу же возвращается заплаканное лицо хёна. — И ты не имеешь права сейчас умирать… Ты понял?!       Чонгук пытается ответить, хочет сказать, что слышит, что он здесь, но язык не слушается. Веки тяжелеют с каждой секундой, Тэхён расплывается перед глазами. Он правда не хочет закрывать их — потому что если закроет, всё это исчезнет. Голос, тепло, руки, которые держат так крепко. Не хочет переставать это слышать. Не хочет терять его снова.       Чонгук не хочет умирать. Но его никто не спрашивает.       — Чон~и… Я… — Тэхён прижимается губами к его щеке, целует нежно, почти невесомо, будто боится сделать больно даже этим.       А потом замирает на пару секунду, прислушивается.       — Что?.. — Тэхён вскидывается, задирает голову к небу.       Чонгук видит, как слезинка срывается с его подбородка и падает ему прямо на губы. Он чувствует её солёный вкус. Тэхён прижимает его голову к своей груди, накрывает собой, и Чонгук слышит, как быстро и испуганно бьётся его сердце. Он не понимает, что происходит, только ощущает странный гул.       — Не может быть… — шепчет Тэхён, опуская взгляд вниз, на Чонгука. Младший видит, как его лицо озаряется надеждой, — и это последнее, что он успевает заметить, прежде чем мир все-таки схлопывается в чёрную точку и он проваливается в пустоту.