Принц Неблагого двора

      Когда Орфей обернулся, он увидел, что поместье больше не было руинировано.       Стены и башни Тинтажель, облицованные белым мрамором и густо увитые алым плющом, поднимались в небо прямо перед ним. Аккуратный, воздушный, с витражными стрельчатыми окнами, грациозными изгибами арок и мостов, соединяющих башни, замок казался изящной игрушкой.       К этому моменту мелодия достигла своего пика, оторвав его ноги от земли на несколько сантиметров, и теперь Орфей стоял в воздухе, продолжая играть, и сама Фаерия на несколько миль вокруг неудержимо менялась, становясь такой, как три с половиной тысячи лет назад.       Уродливый пещерный тролль, окаменевший на солнце неподалеку от Тинтажель, и простоявший так много столетий, вновь ожил, и, прикрытый спасительной тенью своего моста и огромных деревьев, отполз как можно дальше в глубину пещеры, где обнаружил объедки обеда, относительно свежие, хотя недавно они были весьма почтенного возраста истлевшими костями. Голодный, как будто не ел целую вечность, с бурчащим желудком, тролль принялся совать еду в рот, опустошая закопченный котел.       Держа флейту в руке, Орфей направился к замку, ускоряя и ускоряя шаг. Какой сейчас день? Сколько прошло времени, пока он играл, и было ли этого достаточно? Скоро он это узнает. Увитые плющом бронзовые ворота распахнулись перед ним, и принц оказался в саду своего детства. Здесь он играл с пикси, носился по белым мраморным дорожкам, объедался виноградом, яблоками, и всем, чего только душа пожелает. Тинтажель был резиденцией Оберона в Эмайн Аблах, построенной во времена мира с позволения королевы Мэб. Земли Неблагого двора слишком холодны, чтобы растить детей, в чьих жилах течет половина смертной крови. Скучал ли Оберон по своим темным, отдаленным, мрачным холмам? По ужасному замку Фаль, стоящему посреди пустоши, покрытой костной мукой и пеплом давно остывших вулканов?       Орфей прошел мимо журчащих фонтанов и мимо статуй сатиров и фавнов, преследующих прекрасных нимф. Мимо статуи грустного короля, что всегда опирал склоненную голову на руку, и ребенком Орфей поражался глубине печали, выбитой на каменном лице. Мимо старого, узловатого, одинокого дерева, чьи ветви причудливо сплетались друг с другом, а некоторые обнимали ствол, точно дерево пыталось позаботиться о себе, укрыть от непогоды, ветра и времени. Однажды в грозу в дерево угодила молния, расщепила ему ствол до середины, и с тех пор оно росло только вширь, но не вверх, и сплетало из своих ветвей колыбель.       Она сидела на каменной скамье, закрыв лицо руками, в одеждах белых как снег и алых как кровь. Орфей узнал ее буйную гриву черных волос, рассыпанную по плечам, припудренную королевским золотом, и угловатые очертания сгорбленных плеч, в которых таилась недюжинная сила, та тупая, упрямая, почти животная сила, что появляется, когда судьба ударяет тебя слишком часто. Нежный белый шелк и алый бархат казались одинаково неуместными на Ханне, оба лишь подчеркивали изможденность, усталость, отсутствие у нее красоты.       Орфей остановился в нескольких шагах, не зная, что ему теперь делать.       Он никогда не заходил так далеко даже в своих мечтах. Чаще всего он представлял, что вернется в Фаерию, сорвав печати и щедрым магическим пинком открыв проклятые ворота. И все на этом, дальше фантазия отказывала ему, и он поворачивался на другой бок, проклиная свою неспособность просто уснуть. Он не размышлял о встрече с кем-либо из близких ему фейри, и уж тем более, и не мечтал вернуть маму. Вся Фаерия знает, сколько раз Оберон пытался сыграть на флейте богини, чтобы воскресить ее, но не извлек ни единого звука. Флейта оставалась немой, как русло высохшей реки.       И вот, он стоит здесь, три с половиной тысячи лет назад, когда мама еще жива.       Орфей ощутил мороз вдоль хребта и мурашки, покрывающие руки. Есть ненулевая вероятность встретить сейчас себя самого, мальчишку, летающего между яблонь с пикси, играющего в догонялки, во взятие крепости, в фей и людей, или объедающегося фруктами. Или пытающегося выяснить, почему король такой грустный. Теперь-то он понял, почему.       Узнает ли его мама?       Или тоже примет за Оберона?       Пока он стоял, колеблясь, Ханна поняла, что уже не одна, и подняла голову. Глаза у нее изумленно расширились, во всем облике появилось напряжение, словно она боялась поверить тому, что видит, боялась броситься к нему и увидеть, как рассеивается мираж. Еще до того, как она произнесла его имя, Орфей понял – она не приняла его ни за Оберона, ни за кого-то другого. Взрослого, все еще в чужих доспехах, от которых теперь осталась только часть, в футболке, купленной через три с половиной тысячи лет в ином мире, без толики гламора, с острыми зубами, длинными ушами и горящими глазами, она узнала его. Иначе и быть не могло.       – Жель! – она подбежала к нему, обнимая обеими руками за шею, за плечи, и оказалась одного с ним роста. А он запомнил ее такой высокой. Настоящей великаншей. Орфей увидел ее осунувшееся, любимое лицо, хотя глаза казались сухими и воспаленными. Как будто слезы иссякли у нее, потому что она плакала слишком долго.       – Мама, – пробормотал он, не зная, что еще ему сказать, – мама.       Знаешь, я перекроил мир и повернул само время, чтобы снова тебя увидеть. Я жил так долго, что видел, как камни становились пылью и тускнели наши любимые звезды. Эпохи уходили и приходили, сезоны сменяли друг друга, деревья сбросили листву тысячи раз, а я продолжал помнить тебя. Потому что я в принципе намерен помнить тебя вечно.       Слезы текли по его щекам.       – Почему ты взрослый? Дети фей что, растут так быстро? Или ты заколдовал себя? О, Жель, ты так хотел подрасти, но ты уверен... – мама, конечно, не понимала, – в любом случае, я рада, что увидела тебя до того, как…       – До того, как что, мама?       – Не знаю, как тебе рассказать, чтобы ты понял… сегодня утром тебе было семь, а сейчас ты стоишь передо мной, высокий, странно одетый, это что, отцовские доспехи? – она кивнула на его ноги, все еще закованные в драконью чешую, на сапоги.       – Возможно, у меня мало времени, мама. Почему ты плакала? Разве вы с отцом не были счастливы? – дурные предчувствия завладевали его душой, как приходят сумерки, и долину накрывает холодная горная тень, – скажи, я все пойму. Мне немного больше лет, чем семь. Примерно на три с половиной тысячи лет больше, подумаешь.       – Жель, – вместо ответа нежно произнесла она, прижимая ладони к его щекам, – мой волшебный сын. Это ведь твое колдовство, да? Ты расколдуешь себя обратно или останешься взрослым? Мне бы хотелось, чтобы ты еще немного побыл со мной маленьким, пока я не…       – О чем ты все время говоришь, мама? – глаза ее вновь потускнели и блуждали. Орфей заметил несколько седых прядок в черных волосах, хотя весь ее облик дышал жизнью и зрелой силой, и до старости было очень далеко. Сколько лет она провела в Фаерии прежде, чем родился он? Кажется, пару сотен, или чуть больше. Оберон так и не дал ей настоящее бессмертие, только в пределах страны фей. Не мог, или боялся, что она покинет его? Раскидывался сотнями лет направо и налево, и не дал ничего маме. А может, она сама не захотела? И теперь ей уже нельзя выходить в мир людей, она рассыплется в прах. Орфей стиснул ее плечи в ладонях, вдруг ощутив и быстротечность времени, и то, какая она хрупкая.       – Наверное, не стоит тебе это знать. Просто обними меня, постой так еще немного.       – Я должен предупредить тебя, я хочу тебя спасти. Тебе грозит смерть, если ты останешься здесь.       – Смерть? Откуда ты это знаешь?       – Каприз Оберона спас тебе жизнь только на время. Если ты не пойдешь со мной сейчас, ты погибнешь, повторяю. Это случится очень скоро.       – Не беспокойся, у твоего отца есть волшебная флейта, при помощи которой он воскресит меня, – она горько улыбнулась.       – Все так думали, что воскресит, но не в этот раз. Флейта не сработает!       – И пусть не сработает… Его каприз… как ты жесток, – прошептала она, – но это правда, он никогда не любил меня, у него ведь нет сердца. А я так любила его, просто до безумия, я отдала ему свое… но постепенно он отдалился, я наскучила ему, и теперь у меня остался только ты и пустота. Всё здесь ненавидит меня, каждый камень, даже деревья пытаются подставить корень мне под ноги и хлестнуть веткой, а вода горькая на вкус. Пока мой лишенный души муж танцует под луной с другими проклятыми ши, я одна в этих прекрасных, но холодных чертогах. Слуги смеются надо мной, когда думают, что я этого не слышу. Тебе этого не понять, Жель, не понять, что чувствуют изгнанники. Я королева этой земли, но она жаждет меня убить с самого первого дня.       Ее губы болезненно искривились, брови сошлись к переносице, точь-в-точь, как у него самого. Это было так странно, видеть ее лицо сейчас и находить в нем свои черты. Орфей только печально улыбнулся ей, но не стал перебивать.       – Это потому, что люди в твоем отряде ели пикси.       – Откуда ты знаешь? — ахнула она, и слезы проступили в воспаленных глазах, – это ужасно, Жель. Они поджаривали бедных крошек в железных клетках и ели еще живыми, но я этого не делала. Почему я должна быть наказана за чужой проступок?       – Потому что вы были одной семьей, – Орфей отвел взгляд, тяжело вздыхая, – пусть и не родными по крови. Вас связывала магия. В волшебной стране это много значит. Вы делили магию и делили хлеб, это священно. Вы дали клятву защищать друг друга.       – Я ведь убила всех их, кроме Совы, чтобы искупить вину. Его я просто не успела убить, Оберон отдал его пикси, и те растерзали его.       – Я знаю, мама. Только поэтому Оберону было позволено забрать тебя. И поэтому ты до сих пор жива. Когда-нибудь Фаерия обязательно простит тебя и примет. Сколько прошло лет? Сто? Двести? Это совсем не много, надо просто подождать. Но не здесь, не сейчас, это слишком опасно. Ты должна пойти со мной.       – Ты так говоришь, словно это ничто, секунды для тебя, но, Жель, для меня это вечность. Ее роскошное платье цвета запекшейся крови казалось ему дурным предзнаменованием, он уже видел его на ней, но никак не мог вспомнить, когда. В нем она казалась поникшей и сломленной, как увядший цветок в траурных лентах. Безнадежно смертная, и этого было не изменить, даже держа в руках все время мира.       – Это все потому, что ты больше не любишь жить. Когда ты счастлива, годы летят, как мгновения, и тысяча лет становится одним днем. А когда несчастлива, секунды тянутся, как вечность.       – Тебе-то откуда это знать, Жель? Я и так прожила слишком долго, намного дольше тебя, я очень устала. Мне хотелось бы заснуть и никогда не просыпаться. И еще мне вновь хотелось бы почувствовать себя так, как тогда… как будто он меня все еще любит. Даже солнце светит по-другому, ярче, когда он любит.       Стоя рядом с ней, слушая ее сбивчивый, горестный, лихорадочный шепот, он начал понимать, и это понимание разбило ему сердце.       – Ты не пойдешь со мной…       – Я бы хотела пойти, но куда? Даже спустя тысячу лет Фаерия не простит.       – В мой замок на границе двух миров, Доль. Там ты будешь в безопасности.       – Откуда у тебя свой замок, дитя мое? Еще утром ты подрался с пикси за яблоки, – она не понимала. Да и не могла понимать.       – Я построил его из лунных лучей и осколков людских сердец. Не спрашивай, просто решайся.       – Нет, я не могу, – она замотала головой, слезы вновь потекли по ее щекам, – не смогу жить дальше без твоего отца. Он все для меня! Если я наскучила ему, мне остается только умереть. Возьми осколки моего сердца и отнеси в свой волшебный замок, я уже все решила. Я знаю, как выйти в человеческий мир, он показывал мне, мы часто гуляли там, когда было еще можно… когда у меня еще не кончилось время…       – Мама, в Доль у тебя будет полно времени. Ты все начнешь заново.       – Но не будет его! – она снова говорила об Обероне.       – Почему ты не думаешь о себе или обо мне, а только о нем? – с болью в голосе произнес Орфей. Она словно все время ускользала от него, ее взгляд блуждал по аллеям, как будто Оберон мог появиться в любой момент. Кажется, ее одержимость и впрямь зашла слишком далеко, – он околдовал тебя, мама. Я могу снять чары, и ты станешь свободна. Нахрен Оберона!       – От меня уже ничего не осталось, кроме этих чар, Жель. Прости меня, мой дорогой мальчик. Я знаю, что причиняю тебе боль, но я больше так не могу. Люди не должны любить волшебных существ и жить вечно. Но ты не человек, ты ведь тоже волшебное существо, правда? Я не чувствую в тебе почти ничего человеческого, ты пахнешь как он. Пахнешь, как лед, как зимнее море. И как яблоки. Холодный, сладкий и пряный запах… так пахнет осенью в садах на моей родине… я бы хотела умереть от твоей руки, если не от его.       Орфей опустил было руки, но затем снова привлек ее к себе, поцеловал в лоб горьким и нежным поцелуем. Он рисковал всем, он повернул время вспять, и все равно пришел слишком поздно. Нет, не так. Когда бы он ни пришел, всегда будет слишком поздно, ведь она не может жить без его проклятого отца. Несправедливо! Это так несправедливо по отношению к нему! Но она хочет оставить его, и если помешать против ее воли, чем он будет лучше Оберона?       – Все будет хорошо, мама. Он придет к тебе, он любит тебя, и ты можешь остаться здесь, – он приправил эти слова изрядной долей магии, и увидел, как на ее измученном лице расцветает прежняя, теплая и счастливая улыбка. Она не видела, что он плачет.       Он не любит тебя, и никогда не любил, он вообще никого не может любить, потому, что он гребанная бездушная нечисть, его дудка лжет, и еще он никогда не придет, потому, что я убил его к херам. Убил прямо насовсем, сделал все как полагается. Использовал старую магию и теперь ублюдок, наконец-то, мертв и накрепко проклят. Ты можешь покоиться с миром, мама, я отомстил ему за твою боль и разбитое сердце.       – Правда? Ты ведь не можешь лгать, как и он?       – Я не могу лгать, – солгал Орфей деревянным голосом. Как же больно. Почему-то было так больно.       – Я люблю тебя, Тинтажель, мой самый лучший, добрый мальчик, – зашептала она, быстро покрыв его застывшее, нечеловеческое, заплаканное лицо поцелуями, – а теперь я пойду к нему, встречу его, я слышу ржание его коня и стук его копыт у ворот. Ты простил меня за нашу утреннюю ссору? Вот и славно... Поиграй пока с пикси!       И она, вывернувшись из его рук, побежала прочь по аллее, подобрав подол своего королевского платья. Вокруг начало стремительно темнеть. Орфей закусил губу, случайно раня себя и глотая кровь. Началось. Это тот самый день, и он вспомнил, где и когда видел на ней это платье, проклятое алое платье, рдеющее как кровь, как плющ, обвивающий стены замка.       Утром он поссорился с матерью потому, что она избегала его, и постоянно спрашивала, когда вернется Оберон. Она гуляла в саду, а он носился по воздуху вместе с пикси, и, когда на землю сошли сумерки, в его юную голову пришла гениальная и жестокая идея, как проучить и, возможно, помирить мать с отцом. Эту идею подсказали ему пикси. Хихикая и ласково щекоча его нос и щеки своими крылышками, они сказали – давай съедим ее, разреши нам съесть ее, а затем твой отец воскресит ее, и они помирятся и будут счастливы, ведь он испугается, когда она умрет, и он ее потеряет. Мы зачаруем ее, и она ничего не поймет и не почувствует. Больно не будет.       Только пикси забыли упомянуть, или же не знали о кое-какой маленькой детали. Проклятая флейта в этот раз не сработает.       Пикси съедят ее, растерзают на мелкие кусочки и проглотят, а затем вернется Оберон и найдет его, спящего в кругу пикси, перемазанного их пыльцой и ее кровью. Сонный, Тинтажель протянет к нему руки и лукаво рассмеется, а затем расскажет о том, что они придумали и сделали. И тогда Оберон, изменившись в лице, впервые ударит его так сильно, что он упадет, и потеряет сознание.       Когда он очнется, голова будет раскалываться от удара, вокруг будет полно мертвых и умирающих пикси, их слабый свет будет озарять залитую кровью аллею, на которой Оберон, стоя на коленях, будет раз за разом пытаться сыграть. Но из флейты не вылетит ни звука, ведь она не может воскресить тех, кто и сам не хочет жить, а еще тех, кого ненавидит волшебная страна.