Принц Неблагого двора

      В «Добрых соседях» было яблоку негде упасть.       Слух о том, что здесь видели Оберона, быстро распространился. Заходил даже чародей Физалис, узнал, что никакого Оберона здесь нет, и не было вот уже лет так сто, и направился в Доль. Это сильно обеспокоило Бригит, но Орфей по-прежнему как в воду канул. Сказал, что отправляется в замок и на этом все, тишина.       А затем случилось Нечто волшебное.       Сложно сказать, что именно это было. Все началось со звука. Кто-то играл на флейте совсем рядом, за окном, и Бригит даже выглянула посмотреть, не вернулся ли Орфей. Но он никогда так не играл. Это была легкая, сладостная, нежная мелодия из старых времен, ее иногда можно было услышать в холмах Фаерии, когда пастух созывал вечером свое стадо. Она пела о том, что день заканчивается. Это был долгий день, полный разных событий, и все очень устали, но сейчас он подходит к концу. Солнце вот-вот опустится за горизонт, и наступит время терпкого и сладкого чая с пряностями, эля, фонарей, разожженного камина, страшных или добрых сказок на ночь, простыней, пахнущих летним лугом. Время посидеть с семьей или со старым другом за кружечкой чего-нибудь крепкого, что стирает усталость и веселит сердце; время закрыть двери, задернуть шторы, и отправиться в постель с тем, кого любишь больше всего на свете.       Бригит вспомнила, как девчонкой играла в холмах с феями, и как впервые встретила его. Орфея. Только тогда его звали принц Тинтажель. Троллям всегда были рады при Неблагом дворе, и родители Бригит довольно рано начали отпускать ее одну, зная, что за ней обязательно присмотрят. Она танцевала до упаду, а потом объедалась под пиршественными столами с фейскими детьми, а иногда они бегали поглазеть на королевскую семью. Тогда-то она и увидела его впервые. Оберон и остальные собрались возле глубокой ямы, закрытой железной решеткой, которая одна только и могла сдержать безумного принца, как его называли. Он сошел с ума много лет назад, когда вместе с пикси убил и съел свою смертную мать. За это Оберон бросил его в яму, где Тинтажель рос в полном одиночестве и изоляции. Говорят, он так долго плакал и выл от горя, что быстро утратил разум и способность внятно говорить. Никто не слышал от него ни слова, во всяком случае. Все, что делал принц – это ел. И чем больше он ел, тем сильнее он становился, и тем безумней. Дошло до того, что придворные начали его бояться, потому что всех неугодных теперь бросали Тинтажелю в яму. Это решало проблему ненасытного голода принца, и заодно наводило страх на всех остальных.       Бригит вместе с другими детьми прокралась к самому краю ямы, и заглянула вниз, сквозь железную решетку, чтобы увидеть принца-чудовище. Она ожидала, что это будет причудливый, уродливый монстр с рогами и клыками, с когтями гарпии, в бородавках и наростах, каких иногда показывали бродячие артисты. Каково же было ее изумление, когда девочка разглядела сидящего у дальней стены обнаженного юношу. Он был сложен как бог, а когда закинул голову назад, поднимая к луне голову, ее сердце дало перебой, а затем забилось, как бешеное. Она увидела нечеловеческое, невероятно красивое лицо в обрамлении спутанных грязных волос, что достигали до самой земли, бледные губы, очерченные чувственно и нежно, темные глаза, в которых горел отблеск магии, что жила у него внутри. Это лицо казалось таким одиноким, таким печальным. Бригит не могла оторвать от него взгляд, пока толпа фей у другого края ямы, смеясь, бросала ему объедки и обгрызенные яблоки, которые он очень любил.       Порывшись в карманах, дети принялись по примеру взрослых кидать ему слипшиеся сладости и яблоки, а кто-то принес с собой обглоданные человеческие кости. Одна из них упала совсем рядом с принцем, едва не задев его, но он не обратил на нее, ни малейшего внимания, как и на яблоко, что угодило ему в грудь. Заметив, что он не реагирует на попадание, придворные со смехом начали прицельно швырять объедки прямо в него. Ничего не бросила только Бригит.       У нее в кармане было яблоко в карамели, не надкушенное, обернутое в кленовый лист. Она берегла его для младшей сестренки, которую еще не пускали на фейские праздники. Принц не смотрел на нее, он вообще ни на кого не смотрел. Объедки летели в него градом, усыпая песок вокруг, а он продолжал сидеть неподвижно. Казалось, ему вовсе не больно, но Бригит видела, как одна из костей ударила его в висок, как яблоко разлетелось на куски, угодив ему прямо в лицо. Почему он не спрячется, не закричит на них? Вдруг его тело прочнее гранита, и он, в самом деле, ничего не чувствует? Троллям такой дождик из еды был бы нипочем, но почему-то Бригит не могла на это смотреть.       – Перестаньте, хватит! Ему больно! – крича и заливаясь слезами, девочка дергала высокородных сидхе за одежду, пыталась поймать за руку, но на нее не обращали внимания, только отмахиваясь и смеясь.       – Ему не больно, глупенькая, – наконец, сжалилась над ней одна из дам, в золотом наряде, с роскошными крыльями бабочки-бражника. Принцесса! А смеялась и издевалась над собственным братом вместе с остальными, – он слишком сильный, чтобы это чувствовать. Я сомневаюсь, что он вообще нас замечает, ведь его разум давно отдалился.       – Все равно, не надо этого делать!       – Он это заслужил. Разве ты не знаешь? Съел собственную маму.       У троллей такое иногда случалось, конечно, если кто-то женился или выходил замуж за человека. У всех в волшебном мире случалось нечто подобное, и не то, чтобы Бригит считала съедение человека чем-то чудовищным. Все немного едят людей. Люди вкусные, что тут поделаешь? Но она ведь была его мамой. Это оправдать чуть сложнее, но только не для тролля.       – Ну и что, – упрямо заявила Бригит, тряхнув рыжими косичками и уперев руки в бока, – кто из вас не убивал своих родственников?! Тот пусть и бросает в него объедками!       Бригит подозревала, что если бы ее послушались, дождь из еды бы тут же прекратился. Впрочем, через пару мгновений это произошло само собой. У фейри закончилось то, чем можно швырять, а отсутствие реакции у принца вызывало сначала азарт, а затем – скуку. Постепенно все разошлись, возвращаясь к прерванному пиру. Другие дети тоже убежали, и осталась только Бригит.       Она подобралась как можно ближе к нему, но так, чтобы он мог ее видеть без напряжения, не  слишком задирая голову.       – Эй, – позвала она тихонько, чувствуя, как рдеют щеки и сердце бьется пойманной птичкой, – Тинтажель? Ты ведь Тинтажель, да? Я Бригит. Ну и что, что ты съел свою маму. Мне все равно на это, у троллей это практически не преступление. К тому же, я не верю, что это ты ее съел, это все пикси. Вечно едят людей! Скажи им! Почему ты этого не скажешь? Я не сержусь на тебя, как они. Я думаю, ты хороший. Поговори со мной, если ты меня слышишь!       Он продолжал молчать, опустив темноволосую голову.       Бригит пришло на ум, что он чертовски намного старше ее. Может, на пару сотен лет. Сколько он тут уже сидит? Она точно не знала. Но ей всего тринадцать, а он определенно выглядит взрослым мужчиной. Понятия приличного у троллей были очень смутными, но она подумала, что, наверное, смущает его, если он вообще ее замечает. Вот привязалась, глупая малявка, так он думает, наверное.       – Я дам тебе яблоко в карамели, хочешь? Я берегла его для сестры. Только тебе придется поймать его, – запинаясь, произнесла Бригит, грязной рукой вытаскивая лакомство из кармашка. Ей казалось, что оно выглядит свежим и аппетитным, но на самом деле яблоко подтаяло и помялось, пока она веселилась, с одного бока его сплющило, обертка слетела, и оно было все липкое, а кое-где к нему прилипли крошки от имбирного печенья, которые были в кармашке у Бригит до него.       – Я бросаю!       Бригит не думала, что он отреагирует, он ведь по-прежнему молчал и не шевелился, но, когда яблоко пролетело сквозь решетку, и уже совсем было упало в пыль, он подставил ладонь, смыкая на его боках бледные пальцы с черными коготками. А затем он, не глядя на нее, жадно съел яблоко в два укуса.       Бригит пожалела, что у нее не было ничего другого с собой.       – Вкусно? А хочешь, я еще принесу? Ты только подожди немного!       «Иди ко мне»       Появились в ее мозгу три простых и понятных слова, как будто он прошептал это ей на ухо. Иди. Ко. Мне.       И затем – еще одно.       «Девочка»       Когда он поднял голову, она зажала рот ладошками, но все равно не сдержала крик: Тинтажель смотрел прямо на нее своими колдовскими глазами, разинув такую зубастую пасть, что и король троллей бы позавидовал. С клыков у него тянулись нити голодной слюны, а в следующую секунду произошло нечто еще более пугающее: гибким движением опустившись на четвереньки, Тинтажель быстро побежал по стене наверх, как гигантское насекомое. Гравитация для него явно была пустым звуком. Не прошло и нескольких мгновений, как она увидела его лицо прямо под собой, с обратной стороны решетки, совсем близко – раззявленная пасть, отведенные назад длинные уши, пылающие лиловым голодным огнем глаза. Он зарычал-зашипел-застрекотал, и от этого звука девочка словно обратилась в соляной столб.       Тинтажель протянул к ней руку с черными когтями сквозь решетку, намереваясь схватить за запястье и заставить распластаться на ней, чтобы добраться клыками до ее горла. Бригит спас сам король Неблагого двора, который вернулся, почуяв неладное. Крепко схватил в охапку и оттащил от ямы, пока его сын в ярости шатал железную решетку. Затем ее и короля отшвырнул прочь чудовищной силы магический импульс, который прошел даже через прутья.       Лежа на траве, Оберон обнял ее, прикрыв своей спиной.       – Глупая девочка, – прошипел он раздраженно, ведь Бригит стошнило прямо на его расшитый золотом камзол, – в следующий раз тебя некому будет спасать. Тинтажель не интересуется женщинами, даже такими юными и хорошенькими, – добавил он уже чуть более мягко, – разве что, в качестве десерта. Заруби себе это на своем носике.       Бригит была так перепугана и рассержена, что едва обратила внимание на то, что король фей назвал ее хорошенькой.       – А вы прекратите издеваться над ним! Зачем вы его мучаете? – кричала она ему прямо в лицо, позабыв не только этикет, но и вообще все на свете.       – Ладно, ладно. Только перестань так вопить!       Оберон отвел ее подальше от ямы, умыл в ручье и передал веселящимся родственникам. Ох, и влетело же ей в ту ночь от отца... Какое-то время ее не пускали к феям, а затем все вошло в прежнюю колею. Но каждый вечер мама клала возле ее постели свои огромные, остро заточенные железные портновские ножницы, чтобы она не слышала его зов.       Музыка, долетающая из-за окна, с пустошей, пробудила ее память. Нечто волшебное. Тинтажель никогда не звал ее раньше и больше не пытался сожрать. Но он звал ее сейчас – но, когда Бригит вышла из закусочной, то никого не увидела.       Потом начали приходить они.       Изгнанники. Сначала один, затем второй, оборванные, грязные, и очень голодные. Потом по двое-трое, и, наконец, заведение было забито так, что троллям пришлось рассаживать гостей на открытой террасе, за каменными или грубо сколоченными деревянными столами. Бригит зажгла все фонари, вынесла свечи, а затем они разожгли костер прямо посреди двора, и жарили на нем куски мяса вперемешку с маршмеллоу.       Ни у кого из изгнанников не было денег, но Бригит закрыла на это глаза, ведь все они были его гостями. Гостями принца Тинтажеля, который позвал их с пустошей. Запасы вина и еды стремительно таяли, но троллиха не сомневалась – у принца достаточно золота, чтобы оплатить весь этот огромный счет. А как же иначе?       Свечи горели внутри тыкв, выставленных вдоль дороги. Хеллоуин, канун дня всех святых, Самхейн, был уже близко. Улучив минутку, Бригит взяла мешки с мусором и вышла на задний двор закусочной. Тыквы лежали и здесь, только внутри них не горел огонь. Их освещал одинокий фонарь, да еще несколько цветных гирлянд, развешанных на старых кленах. В этом неверном свете Бригит увидела, что кто-то сидел на траве у кучи тыкв, согнув одну ногу в колене и закинув голову назад, подставляя лицо ночному свету. Сердце у нее забилось как сумасшедшее. Это был он! Он пришел. Мешок с мусором выпал у нее из рук.       – Тинтажель! – забыв то имя, которым он себя нарек, Бригит подбежала к нему. Без гламора, бледный до синевы, с длинными локонами оттенка ночи, как никогда похожий на своего отца, на чудовище, Орфей сидел у груды тыкв, молча глядя на нее, совсем как тогда, три тысячи лет назад. Лавандовые глаза печальны, острые уши опущены, на лице написана боль.       – Ты что... плакал? – она опустилась рядом на одно колено, беря его ладони в свои. Холоднее льда, – где ты был? Та музыка, это твое заклинание? Физалис ищет тебя, сегодня он был здесь, и направился в Доль.       – Откуда тут столько народа, боже, неужели это из-за праздника? – вместо ответа поморщился Орфей, но рук не отнял, слегка сжимая ее горячие пальцы.       – Это изгнанники. Преступники, выдворенные для вечного наказания. Разве не ты их всех созвал с пустошей? Я думала, ты, и именно за твой счет они едят и пьют!       – О, вот оно что, я должен был догадаться... – пробормотал Орфей, – ну, хоть Физалису ты за мой счет не наливала?       – Конечно, нет!       – Я пытался спасти маму, – он с неподдельной болью посмотрел на Бригит. Было заметно, что Орфею на самом деле вообще без разницы, кому за его счет она наливала. Пусть даже всей Фаерии.       – И... и как?       – Ничего не получилось. Ничего. Я повернул время вспять, снял ад знает, сколько заклятий, я разрушал печати, сыграл великую музыку, и все равно облажался.       – Ты сыграл великую музыку? – ахнула Бригит, – и она не убила тебя?       – Нет. Пока я не могу наложить гламор и с меня свалились все чары, но я в порядке.       – Проклятье Оберона... его тоже больше нет?       Он кивнул. Больше ничего не было, совсем ничего. Как будто родился заново. Еще один шанс.       Кто знает, не снял ли проклятье Оберон в том странном сне, а может, его разрушила флейта. Или оно пало, когда мать целовала его лицо. Поцелуй любви. В итоге его получил не Оберон.       – Кажется, я слышала ее недавно. Музыка, похожая на пастушью флейту в холмах королевы Мэб. На мамину колыбельную тихим лунным вечером. Я вспомнила тебя, давно, в той яме, вспомнила, как ты звал меня, и мне показалось, ты зовешь меня снова... твоя магия звала меня. Но разве... я думала, великая музыка заставит мир содрогнуться, а ее словно прошептали мне на ухо, спели для меня одной.       – Поверь мне, она содрогнула мир, я это видел.       Ветер, уходящий до самых ворот Ада и возвращающийся обратно. Черные дикие плато, поднимающиеся из дымной бездны на краю безымянной земли. Время всего мира, ставшее всего лишь алой нитью на его пальцах. Все было подвластно ему, каждое сердце билось в унисон великой музыке, в том числе и его собственное. Так вот что чувствует король фей. Сила прошептать каждому его личную тайну, власть стать ближе лучшего друга; магия открывать чужие сердца. Она поднимает дорогу из тьмы, зовет домой потерянных, разрушает проклятья.       – Значит, Физалис пошел в Доль.       Вдруг он тоже услышал музыку, ведь он только наполовину демон. О чем она шептала ему? Может, о его матери и о том, что она никогда его не любила.       – Да. И армия близнецов стоит на пустоши совсем недалеко отсюда. Ты должен торопиться, Тинтажель!       – Не называй меня так, пожалуйста.       – Но ведь это твое имя. Я помню его, музыка напомнила мне, каким ты был тогда.       – Я был безумным монстром. Хотел тебя съесть, – он бледно улыбнулся, отводя взгляд куда-то в траву, – напугал тебя до смерти.       – Ну, не до смерти, я ведь еще жива. Ты себя переоцениваешь, Жель.       – Тебя спас Оберон. Иначе я бы тебя съел, как и...       Он хотел сказать «как и маму», но не мог выговорить эти слова, такими ужасными они были. Он не помнил, сделал ли это на самом деле. И не хотел вспоминать. В любом случае, это была его вина. Но что, если он не может это произнести потому, что это ложь? Хотелось бы ему так думать.       – Ты что-нибудь помнишь про ту ночь? – голос Бригит заставил его очнуться, вынырнуть из воспоминаний, – помнишь меня? Мне сказали, что твой разум был не здесь.       Я ничего не помню, хотел ответить Орфей, но посмотрел в ее золотые глаза, и смягчился.       – И да, и нет. Что-то помню. Яблоко в карамели. Ты дала мне яблоко в карамели, и оно было такое сладкое. Я люблю сладкое, но это было уже слишком. А еще к нему прилипли крошки от печенья. Ты была совсем маленькой. Девочка в красивом бальном платье. Сколько тебе было? Десять?       – Тринадцать! – возмутилась Бригит.       – О... почему-то я думал, что меньше. Тринадцать – это слишком много, как раз достаточно, чтобы мне стало неловко за то, что ты видела меня голым.       – Все это видели.       – Бригс! – он вспыхнул, кажется, до самых кончиков ушей.       – Ты красивый, и тогда был. Красивее даже Оберона.       – Ты так говоришь потому, что хочешь меня подбодрить.       – А вот и нет! Ты был первым голым мужчиной, которого я увидела. Не считая пьяных отца и братьев.       – Звучит просто ужасно.       Бригит рассмеялась, положив голову ему на плечо, и Орфей заключил ее в объятия, так бережно, как только мог.       – Ты вел себя безупречно тогда, для чудовища. Ты не соблазнял меня, просто хотел съесть, – прошептала она, – знаешь, мама потом долгие годы клала рядом с моей постелью ножницы, на случай если ты меня позовешь. Но ты не позвал.       – И скажи за это спасибо моему отцу. Оберон наложил на твой разум слишком могущественные чары. Это они спасли тебя, а не железные ножницы твоей матери. Впрочем, ножницы тоже неплохо действуют против зова фейри.       – Но я хотела, чтобы ты позвал... Ты должен знать, я люблю тебя, Тинтажель. С той самой минуты, как увидела в яме.       – Ты говоришь это потому, что близнецы могут убить меня? – он недобро сузил глаза, но затем улыбнулся, – это мы еще посмотрим, кто кого. Бригс, я на самом деле сильнее, чем ты думаешь... – начал было Орфей говорить о том, что намерен сровнять Фаль с землей, а близнецов отправить на свалку истории вместе с их армией. Но Бригит приложила палец к его губам:       – Нет, Жель. Я говорю это потому, что люблю тебя. Давно надо было сказать.       – На самом деле, я звал тебя каждую ночь, – серьезно прошептал он, – потому, что был голоден. А ты казалась такой вкусной.       – А теперь?       – Что теперь? – переспросил он, – теперь я не ем своих друзей, знаешь ли. Даже если нахожу их вкусными.       – Друзей? И только?       Она любила его три тысячи лет, а он даже не догадался. Ну почему он такой глупый. Орфей поднял взгляд от примятой травы. Бригит смотрела на него все это время, кажется. Две полные луны отражались в ее темных зрачках. Она сидела совсем близко, он все еще обнимал ее талию, чувствуя гибкое, горячее тело под слоем одежды. Ее грудь упиралась ему в плечо, больше не защищенное отцовскими доспехами. Округлая, полная, соблазнительная. Он уловил ее частое дыхание, быстрое биение сердца, и тоже невольно задышал чаще.       Я буду для тебя, кем захочешь. Я мог бы угадывать каждое твое желание  и исполнять его. Именно та магия, которой ты так жаждешь. Могущество, чистое и совершенное. Но тебе ведь не нужна моя сила. Тебе нужен я, нужно то, что ты увидела тогда, в лунную ночь три тысячи лет назад. Принц фейри, обнаженный, лишенный разума, прекрасный и чудовищный одновременно. Воплощенная темная тайна. Твоя темная тайна.       – Знаешь, меня тогда стошнило на его камзол... – вдруг захихикала Бригит, вспомнив пикантную подробность.       – Что? – изумился Орфей.       – Меня стошнило на камзол Оберона! – торжественно прошептала девушка, округляя глаза и продолжая улыбаться.       – Боже! – он тоже рассмеялся, когда это представил. Его отец, в одном из своих изысканных праздничных нарядов, которые больше открывают, чем прячут, и мелкая девчонка-тролль, блюющая прямо на тончайшее золотое шитье.       Подхватив края футболки, Орфей стащил ее через голову, открывая белизну кожи, росчерк теней возле тонких ключиц, заостренные бледные соски, отчетливый сухой рельеф мускулов, напряженных, словно он все еще готовился драться. Бригит смотрела на него, затаив дыхание. Наконец, спустя долгие несколько секунд, протянула руку, чтобы прикоснуться. Открытое горло, ниже, затем – ямочка, в которой медленно бьется пульс, еще ниже, ведя раскрытой ладонью по телу и словно до конца не веря, что это не сон. Кожа под ее рукой отзывчиво покрывалась легкими мурашками.       – Не только друзей... – усмехнулся Орфей, – я не ем тех, кто мне нравится. Ты можешь делать все, что хочешь. Я тебя не трону.       – Разве тебе не нужно в замок? Физалис может убить Антареса и все там разгромить.       – Физалис ничего не сделает, пока не удостоверится, что я не получил силу Оберона. Он не посмеет.       – А ты ее получил?       – Как знать, – Орфей коснулся ее плеча кончиками пальцев с острыми черными когтями, сбросил с него бретельку оранжево-медного платья, – может, и получил. Я ведь сыграл великую музыку. В старые времена волшебники короновали себя, исполняя невыполнимые чары. Оберон короновал себя, когда открыл золотые ворота в мир людей. Поцелуешь меня?       Он бы солгал себе, если бы сказал, что ему это не нужно. Очень нужно. Ему хотелось ее тепла, ее тела, щедрого и соблазнительного. Нужно было стереть из памяти все то, что он видел и делал. Стереть лицо мамы, и лица всех, кого он сбросил в вулкан или сожрал. Земля вокруг Доль на самом деле засыпана обглоданными костями и сломанным оружием и доспехами его врагов. Забудь, забудь, забудь. Бригит увлеченно целовала его, поймав его лицо в ладони, словно он еще мог увернуться. Без гламора она не могла строить иллюзии насчет остроты его зубов. А они были очень острые, острее, чем ее собственные.       Затем Бригит отвлеклась ненадолго, отстранилась, но только для того, чтобы выпрямиться во весь рост, стянуть с себя трусики, и оседлать его колени. Орфей ощутил жар ее бедер, она стиснула, поймала его в капкан. Ее пальцы уже нырнули в его расстегнутые штаны. Орфей с тихим стоном опустил ресницы, чувствуя себя побежденным. Ему послышался какой-то шорох, голоса, и звук шагов. Если это ловушка, и сейчас из кустов появится засада... по его руке за спиной Бригит промелькнули фиолетово-черные искры. Но в кустах оказались только подвыпившие гости, которые, хихикая, удалились, когда увидели, чем занимается хозяйка закусочной на заднем дворе, возле груды сладко пахнущих тыкв, с каким-то незнакомым парнем.