Соцветие Бездны

Ночь в магическом лесу была не просто тёмной — она была артистичной. Лунный свет тут лениво жевал лист, а тени устраивали собственные театральные постановки: иногда трагедии, иногда пантомимы про потерянные носки. Дорога, по которой шли Джиун и Чонгук, не была прямой ни духом, ни намерениями. Она шла то вправо, то налево, иногда исчезала совсем, а иногда предлагала короткую объездную тропинку. Джиун с нескрываемым интересом ко всему вокруг шагал первым. «Шагал» тут скорее метафора: он, как светлая бумажная фигурка, плывущий над мхом, постоянно удивлялся и задавал вопросы, которые в нормальном мире назвали бы странными, а в магическом лесу — обязательной нормой для выживания. Чонгук шел за ним и уже на третий час пути издавал звуки, которые можно было бы принять за мелодичный рёв уставшего дракона. — Смотри, — воскликнул Джиун, указывая на дерево, у которого были маленькие кармашки на коре. — А что это за карманы у дерева? Оно шьёт одежду для белок? Чонгук едва не свел глаза. У него была усталость не только в ногах но и в терпении. — Это не карманы, — ответил он медленно, как тот, кто трижды объяснял один и тот же фокус. — Это дыхательные пузыри дерева — мхи складываются и хранят влагу. А белки… белки носят плащи из шишек, но не подметай это в речи: белки обидчивые существа. Джиун нахмурил лоб (у призраков это было выражено плавной вибрацией лунного света вокруг головы). — Дыхательные пузыри? — переспросил он, явственно представляя себе дерево, которое тихонько вздыхает после долгого разговора с ветряной флейтой. — А почему они не курят? Если дуть — значит, можно и курить, верно? Чонгук глубоко вдохнул и медленно выдохнул — такое ощущение, что он пытался выдыхать терпение, накопленное столетиями. — Джиун, — сказал он терпеливо, — деревья не курят. И не дышат, как люди. Они дремлют и иногда говорят друг с другом через корни. И ещё — пожалуйста, не учи деревья вредным привычкам. В это время к их путям подбежала маленькая кваксовая мышь — точнее существо, похожее на мышь, но с нюхом к приключениям и способностью квакать, если разговор был скучным. Она села прямо перед Джиуном и сделала то, что квалифицировалось как приветственный поклон для лесных существ. — Ах, — радостно воскликнул Джиун, — привет, мышка! Ты, наверное, служишь проводником душ? Ты укажешь нам дорогу к выходу? Или к ближайшему своду светлячковых? Кваксовая мышь фыркнула — в её понимании это был смех, и она захлопала ушами, что означало «да, но нет» в одном флаконе. Она показывала лапкой куда-то вглубь леса, где ветви образовывали естественную арку. — Мы пойдём туда? — спросил Джиун, озорно подмигивая. — Это арка! Может быть, за ней спрятаны секреты. Или лавочка с пирожными для духов. Чонгук посмотрел на арку и на кружившую вокруг неё дымку. Он видел раньше арки, которые вели в забытые долины и в места, где время путалось в собственных шнурках. Он видел лавочки, которые предлагали пирожные не всем. И он видел, как легко можно заблудиться, если слушать каждую случайную мышь. — Джиун, — сказал он твёрдо, — мы далеко от цивилизации. Это не тот лес, где есть люди с магазинами. Следуй за мной и не устраивай дегустаций воздуха. — А что такое цивилизация? — спросил Джиун, словно взяв новый, важный термин на вооружение. — У неё есть запах? Цвет? Она вкусная? Чонгук закатил глаза настолько, что ветви на ближайшей иве слегка задрожали. — Цивилизация — это скопление людей и их дел, — ответил он, перебирая в уме подходящие примеры. — Это когда дома складываются как штабеля камней, а в них живут люди, которые делают вещи, которые мы называем "жизнью". Они любят шум, готовят еду и спорят о том, чья история старше. — О, спорящие истории! — восторженно произнёс Джиун. — Я хотел бы увидеть спорящие истории. — Не обязательно, — мрачно ответил Чонгук. — Они спорят громко. Джиун задумчиво погладил несуществующую бородку. — Ну что ж, — сказал он, — если цивилизация такая, как ты говоришь, то лучше её не видеть слишком рано. Чонгук чуть улыбнулся — редкое событие. — Вечеринки для несуществующих гостей хороши тем, что никто не опаздывает, — сказал он. — Но они небезопасны для душ. Они продолжали путь. Дорога петляла между корней, а вокруг резвилась магия: кусты подмигивали, если к ним прислушаться, цветы меняли тон под настроение путников, а из-под мха периодически выглядывали крошечные глазки — то ли обитателей леса, то ли старых забытых компасов. Джиун всё время задавал вопросы. Он интересовался поведением света, нравственностью грибов и тем, почему журавли иногда спят, стоя на одной ноге (по его мнению — чувствовали себя так намного артистичнее). — Скажи честно, Чонгук, — спросил он в какой-то момент, — а если бы я увидел человека впервые до тебя, я бы испугался? Они же выглядят так странно: двуногие, странно одетые, с кучей вещей. Разве никто не думает, что они похожи на ходячие сундуки? Чонгук рассмеялся — смех у него был редким ресурсом, потому и ценным. — Люди — да, они странные. Но у них есть свои достоинства. Они едят, спорят, смеются. Иногда делают красивые вещи. И иногда любят так сильно, что остаются в памяти других даже после того, как уходят. Джиун задумался. Он вспомнил лица, которые видел в своих редких снах: то ли тени людей, то ли отзвуки тех, кто ходил когда-то по этой же дороге. У призрака, который не видел мир людей, это было как чтение сказок задом наперёд — странно, но очаровательно. — А любовь? — осторожно спросил Джиун. — Это как светлячки, которые пытаются обняться и в итоге образуют гирлянду? Чонгук посмотрел на него с мягким сожалением. В его глазах было много того, что невозможно сказать словами — погони, потерянных имен, ран и тихих обещаний. — Любовь — это и гирлянда, и шрам, и история, — сказал он. — Она оставляет следы на сердцах — у живых и у ушедших. И иногда эти следы сильнее любой памяти. Джиун, похоже, был удовлетворён таким ответом. Он широко улыбнулся — у призраков улыбка была как маленький ветерок, прохладный и освежающий. Вдруг над их головами вспорхнула стая лунных мотыльков. Они сыпали вниз искристую пыльцу, а от каждого взмаха крыльев слышался тоненький лай, будто мотыльки в этот момент делились последними новостями леса. — О, мотыльки! — воскликнул Джиун. — Они как маленькие почтовые голуби, но с блёстками. Наверное, у них есть сплетни про деревья. — Ну конечно, — ответил Чонгук. — Деревья сплетничают о корнях, а мотыльки — про свет. У всех свои новости. Мотыльки спикировали вниз и окружили их лёгким хороводом. Джиун внезапно начал подпевать — не песне, потому что песен в лесу было предостаточно, а скорее звуку: он изображал звук ветра, шуршание мха и эхо далёкого ручья. Чонгук сидел на полене и наблюдал. Его усталость, кажется, на время отступала: смешной, детский восторг его друга что-то растапливал. — Ты знаешь, — тихо сказал он, — иногда я думаю, что всё это — не просто магия леса. Это память мира. Он хранит в себе города, людей, смех и слёзы. И мы здесь, потому что нам ещё есть, что услышать. Джиун посмотрел на него с широко открытыми глазами. — А можно услышать ещё? — с надеждой спросил он. — Мне кажется, я только что загорелся слушать. — Можно, — ответил Чонгук. — Но сначала — найдем выход из леса. И никаких вопросов про карманы у деревьев, пока ты не узнал, что там лежит.

***

Они шли по тропе без всяких карт и расписаний. Тропинка была мягкая, усыпанная мхом, и в ней, казалось, жил характер: то она лениво извивалась, то внезапно делала маленький поклон корню, то подбрасывала клубочек света, чтобы развлечься. Ночь в магическом лесу не была ни страшной, ни особенно гостеприимной — она была озорной. Листья шептали анекдоты, светлячки жестикулировали, будто у них был собственный язык жестов, а грибы, как правило, спорили друг с другом о том, какая из луны более стильная. Джиун летал где-то впереди, с той степенью уверенности, которую не купишь ни в одном магазине дорогих советов. Он всё ещё не видел людей, не до конца понимал, как они ходят по земле «в телах», но его интерес к каждому камню, каждой шишке и каждому странному проблеску света был неисчерпаем. Для него каждая мелочь — повод для нового вопроса, каждая тень — тема для исследования. Чонгук шёл позади. Его усталость была ощутима физически и духовно: он прожил достаточно, чтобы не питать иллюзий насчёт дорог, приключений и «кто-то наверняка знает, куда идти». В его глазах мир был не набор загадок, а длинная полоса опыта, в которой важно было выбирать, когда вступать в бой, а когда прикрывать зад. Сейчас он прикрывал зад Джиуну, а заодно — и свою нервную систему. — Я знаю путь! — объявил Джиун, внезапно набрав уверенности, похожей на ту, что у мастера, объявляющего о начале представления. — Мне кажется, дальше налево. Там, где мох выглядит как чья-то аккуратная причёска. Чонгук не ответил сразу; он посмотрел на мох, потом на небо, потом на лицо Джиуна. В тот момент у него было ощущение, что жизнь — это длинная история, а у Джиуна только первая страница, написанная разноцветными карандашами. — Налево? — переспросил он, как человек, который привык сначала взвесить и подумать, а уже потом делать вид, что он шутит. — Ты уверен? — Абсолютно! — расплылся Джиун в призрачной улыбке. — Я чувствую дорогу в животе. Это как в тех книгах, где герои говорят: «Я знаю» и всё получается. К тому же там, вдалеке, светло. А свет — это хороший знак. Свет и мир людей. Чонгук глубоко вдохнул. Он видел свет впереди — тонкий, мерцающий, похожий на сигнал каких-то лесных фонарей — и понимал, что в магическом лесу свет значит что угодно: от безопасной тропы до ловушки, сделанной хитрыми кустами. Но стоило ли спорить? Джиун был в приподнятом состоянии, а аргументами против энтузиазма часто вредно пользоваться беспощадно. — Хорошо, — дал он на первый взгляд слабую сдачу. — Налево. Но если там будет тупик.. — Обещаю что его там нет! — громко заявил Джиун и энергично свернул налево. Он шёл так, как будто под ним был ковер-самоход, и каждое его движение сопровождалось тихим шорохом удивления. Он щурился на светлячков, учтиво приветствовал корень, который свисал как борода старого деда, и рассказывал вслух свои мысленные заметки: «Это мох как будто выжатый соком леса», «Эти грибы похожи на пуговицы», «А этот ручей, кажется, поёт по-новому». Чонгук шагал молча, иногда уступая место мелкому кусту, который вдруг решил пройти по направлению их ног. Он слушал: шуршание мха, биение ночного сердца леса и монотонные вопросы Джиуна, которые были столь же постоянны, как малахитовые звезды. — Чонгук, — вдруг сказал Джиун, — а люди носят обувь, чтобы не пачкать носки? Я иногда думаю о носках. Они такие...важные. — Носки — отдельная серьезная тема, — коротко ответил Чонгук. — Но сейчас не об этом. — ну ладно, — заявил Джиун. — Тогда продолжим! И они продолжили. Тропа то расступалась среди папоротников, то упиралась в полянку с грибами, которые, впрочем, решили, что сегодня они концерт и выступают с собственной оперой. Когда Джиун остановился, чтобы послушать, грибы затихли с нескрываемой обидой — их опус прервали, и они прокричали о своей непризнанной гениальности. Джиун оправдался, улыбнулся и сказал, что у него необычный музыкальный вкус — он любит звуки корней. Спустя пару часов, может того меньше, или больше — во времени леса счёт был вещью относительной — они шли, и Джиун с каждым шагом становился всё увереннее в своём выборе. Он поворачивал голову направо, налево, шевелил пальцами, как будто считывал карту невидимыми нитями. Чонгук терпел. Ткнул землю палочкой — проверил твердость, провалил взгляд в глубину тропы — убедился, что она никуда особенно не ведёт, и снова смотрел на друга. — Ты правда уверен? — спросил он однажды. — Абсолютно уверен! — повторил Джиун с такой твердостью, будто произносил заклинание. — Я знаю, что мы идём в правильном направлении. Смотри, там какая-то тропа. В тот миг лес сделал то, к чему он был прирождён: решил продемонстрировать темперамент. Воздух стал гуще; лунный свет вдруг потянулся и проскользнул между ветвей; мох словно застонал от того, что собирались сделать дальше. Чонгук почувствовал легкое недоброе предчувствие — не пугающее, а скорее предупредительное: «будь осторожен», — шепнул он мысленно. Но слово «предчувствие» у Джиуна не набрало вес: он был в ударе, и ничто, кроме музыкальной шишки или разговорчивого корня, не могло отвлечь его сейчас. Тропа свернула резче, чем казалось бы логичным, а затем сжалась в узкий проход, где мхи образовывали бархатную арку, а запахи смешались в букет, который лучше было бы нюхать по очереди. Джиун прошёл первым, гулко опровергая все представления о том, что призраки должны вести себя осторожно. Он шевелил руками, пояснял направление лесным знакам и, похоже, мысленно аплодировал своему лидерству. Чонгук следовал тяжело и молча. В его голове уже был план: если тропа начнёт напоминать зыбкую палубу, он тихо и аккуратно утащит Джиуна назад. Подготовка — это половина спасения; иногда даже более. Они шли — чуть выше мха, так, чтобы не мешать корням, но достаточно низко, чтобы не упустить ни одного шороха. Ночь в лесу была особенно накованной: воздух тянул за собой мелкие искры, деревья мерцали, а дорога под ногами временами напоминала карусель, которая то уносила в сторону, то предательски прыскала пузырём тумана перед ноги. Джиун летел вперёд в своём обычном темпе — с тем несменяемым, детским восторгом на лице, который в сочетании с призрачной невесомостью делал его похожим на светящийся шарик, что всё время норовит залететь не в ту комнату. Чонгук шёл позади и с каждым витком тропы чувствовал всё более отчётливое раздражение — не злость, нет; скорее утомлённую заботу: «Если он ещё хотя бы раз "точно знает дорогу", мне придётся вытаскивать его из очередной ямы, и я уже не уверен, что у меня есть силы на это». Но Джиун был особенно уверен. Он то и дело останавливался, внимательно прислушивался к ветке, щёлкал пальцами, как будто пытался включить невидимый навигатор, и наконец с выражением торжествующего капитана объявил: — Тут нужно держаться левее! Там, — он указал безымянным пальцем на куст густого светящегося лишайника, — там будет то, что нам нужно. Я это чувствую в хрустале души. Чонгук сжал губы и сделал вид, что согласен. В глубине души он понимал: «чувствовать в хрустале души» — не научный метод, но пока никакой другой подход не работал лучше, чем безумная вера Джиуна, он соглашался идти за ним. И всё шло вполне мирно — пока земля не закашлялась. Сначала это было едва заметно: мох под ногами чуть всплеснул, как подойдёт волна к камню, и с тропы внизу раздался короткий вздох — низкий и тягучий, как тот, что издаёт старый кот, если его потревожить на диване. Джиун остановился, наклонил голову и произнёс с восторгом: — Слышишь? Кто‑то зевает! Чонгук уже собирался усмехнуться, как земля, казалось, присела, чтобы лучше глотнуть их обоих. Резкий, как удар ложкой, звук — и всё пошло в странном и очень скользком грохоте: мох под ногами сжался, воздух наполнился ароматом болотной свежести, а впереди, где тропа должна была продолжаться, образовалась огромная, влажная тёмная пасть. Это была не просто яма; это было лицо — или как его можно было назвать — оскал природы, и в этом оскале шевелился язык, похожий на ковер из бархата и водорослей. Двигаясь без лишних звуков, из тени выползло огромное существо. Оно было настолько большим, что первые его складки скрывали свет страждущих светлячков. Кожа — блестящая, волнистая от воды и мха, — тянулась и вилась, будто лес сам собрался морщиться. Глаза же были мелкими, но внимательными, как у старца, который запоминает все приходящие и уходящие. Джиун, по наитию нежный и бесстрашный, сделал шаг вперёд и, не особенно задумываясь о габаритах, приветливо помахал. — Здравствуйте! Мы… эээ… мы проходим мимо! Ложитесь спать дальше! — радостно произнёс он. А затем, как в лучших комедийных рецептах, гигантская жаба открыла пасть. Это открытие было похоже на дверь в катакомбы: увесистая, влажная, сладковато‑терпкая на запах. Чонгук успел увидеть то, что ему не хотелось видеть: внутренняя поверхность рта была испещрена бородавчатыми узорами, словно древние руны, а язык — широкий, мясистый, — лоснился и изгибался, как бархатный мост. — Джиун, — прошептал Чонгук, — давай отойдем. Медленно. Без резких движений. — Нет, — сказал Джиун, смотря в огромные глаза, — он приглашает! У него такой выразительный взгляд! Пойдём, поприветствуем, раз уж нам так рад. Чонгук был потрясён. В тот момент пасть, как губы огромного существа, сомкнулась, и воздух во рту жабиного хаоса стал их новым миром: липкий, влажный, с зеркальными брызгами слюны, отражающими их собственные бледные силуэты. И одновременно — звук закрытия пасти был как звуковая занавесь: «шшш», «плёх», «глот». Они оказались внутри. Там были складки, как занавеси, приподнятые нижней челюстью; там было тепло, но не такое, как от печки — это было тепло живого тела, медленно переходящее в густое, плотное ощущение. Слюна — густая, но не противная, скорее как старое мёдово‑травяное желе — обволокла их ноги. Язык — мягкий, но с характером: он двигался под ними и вокруг них, напоминая огромный, влажный холм. Звуки из внешнего мира были приглушены: лес стал далёким аккордом за стеклом. Джиун, как всегда, первым отреагировал эмоцией. — Ой! Она нас немного съела..— выдохнул он, — тут интересно! Такая бархатная подложка, как будто сидишь в театре внутри бубна! И запах — ммм… словно суп из папоротника! Чонгук, напротив, ощутил сначала то, что в обычной жизни назвали бы ужасом и тошнотой в одном флаконе. Чон попытался подняться, отскользнув по языку, но язык словно колодец, мягко подплыл и вернулся в положение. Их мелкие движения вызывали бликовый шелест слюны, и каждый их шаг оставлял след, как отпечатки на влажном куске бархата. — Это не театр, — хрипло сказал Чонгук, — это пасть, это тьма, и это… эммм… мы в ней! Нас сожрала какая то жаба! Джиун! Нас съела жаба! Чонгук махал руками и кричал, будто его могли услышать. — В пасти?! — обрадовался Джиун. — Я всегда хотел побывать в пасти. Представь, потом можно написать книгу: «Чудеса пасти». Чонгук скорчил смешное лицо и тут же посерьёзнел. Он вгляделся в даль: под тем глумом тканей, где у жабьего неба был небосклон — лимонные прожилки, как кровеносные каналы, — заметился ритм, едва уловимый на ощупь. Сначала он показался им как тихая вибрация, потом стал более ощутим: словно кто‑то негромко, но систематически начинал согревать воздух вокруг. — Ты чувствуешь это? — спросил Чонгук, хотя и сам от себя ожидал, что ответ дурацкий: «Да, я чувствую, как внутри меня растает весь скептицизм». — Чувствую, — ответил Джиун, и его голос был уже не таким мальчишеским: в голосе закралась удивлённая серьёзность. — Тут… тепло. Такое тёплое, как блины на солнце. Тепло росло. Оно было сначала ленивым и добродушным, будто кто‑то где‑то рядом налил грибного отвара и поставил на медленный огонь. Затем оно стало резче: в дали, где шло тепло, тьма превратилась в волшебный, чуть щиплющий воздух, который начинал мерцать даже по краям их одежд. Слизь вокруг несколько порозовела, словно приготовляясь. Воздух — и это было особенно нечеловеческое ощущение — стал тяжелее, гуще, с запахом чего то горелого. — Это что-то новое, — пробормотал Джиун. — Может, кто то съеденный чуть раньше тут готовит? Может, тут суп… Или у него там вечеринка, и он решил поджечь ароматические палочки..? Чонгук глянул на него так, как обычно смотрят на человека, который в момент пожара спрашивает, есть ли связь. — Джиун, — сказал он, и его голос дрогнул, — не шути. Это не обычное тепло. Это… как будто что‑то прогревает нутро. Как будто внутри… как будто внутри что‑то начинает гореть. — Гореть? — переспросил Джиун, вслушиваясь, — гореть? Но зачем жабы горят? Это же нелогично. Жабы должны квакать и прыгать, а не устраивать пикники с огнём во рту. Чонгук посмотрел на его лицо и увидел неподдельное удивление. Удивление у Джиуна было чистое и подвижное, как стеклянный шарик; оно отражало и умиление, и страх, и любопытство сразу. Но жар вокруг нарастал: воздух начал кольцевать, появлялись маленькие пузырьки, которые вдруг, как пузыри в супе, лопались и придавали площади вокруг них тонкое покалывание. — Чонгук, — наконец произнёс Джиун тихо, почти шёпотом, — есть одна вещь, про которую я читал в одной старой книжке мудрецов, маги природы... Я думал, это легенда… Но может быть, это правда? — Какая легенда? — спросил Чонгук, его голос стал тусклее, он прищурился. Джиун опустил глаза и выглядел как ученик, которому задали решающий вопрос, и он теперь расскажет всю правду, какую знает. Его тон был ровный, без намека на шутки, и в нём прозвучала та самая детская откровенность, что делает худшие новости ещё хуже, потому что они произносятся честно. — Старая жабья легенда, — сказал он, — что магические старые жабы, когда приходят их последние часы, они делают кое что странное… они… они прожигают себя изнутри, — Джиун нервно улыбнулся. Чонгук застрял на этом слове. Внутри пасти, где ещё пару минут назад они смеялись и пытались пошутить, где язык игрался с ними как гладкий коврик, дрожание усилилось. Тепло стало плотнее. Джиун продолжал, потому что для него правда — это как свет: её надо поделить. — Легенда говорит, что в их теле есть особая железа, которая заводит маленькую искру. Эта искра превращается в тепло, и тепло медленно распространяется по телу, прогревает и испаряет старые болезни, печали и память. У них вроде бы есть ритуал: они сами вызывают… эээ… пиросекрет. Это как таинство, которое помогает им не мучиться и уйти красиво, — Джиун говорил тихо и серьёзно, и прибавил, — я думал, это только притча, но сейчас… жара такая, что кажется, будто он готовится к чему‑то подобному, — Джиун сразу же закрыл уши, потому что уже представил, что сейчас будет. Чонгук распахнул глаза. В пасти всё стало мгновенно и решительно горячее, как котёл, который совсем скоро собирается закипеть. Слизь вокруг запарилась, и откуда‑то сверху опустился лёгкий дымок — не совсем дым, скорее пар, пропитанный резкостью. Кожа на внутренней поверхности рта жабы стала розовее. Пахло, как будто лесной самовар решил кипятить корни. И в этом запахе было нечто большее — не просто органика; там был привкус неотвратимости. — ЧТО?! — вырвалось у Чонгука, как единственный вариант мирного выхода из ситуации. И в этот момент они оба поняли: это не шутка, не легенда с книжной полки. Это — именно то, о чём не принято говорить вслух в лесу: вещи, которые старые существа делают, чтобы уйти. Чонгук медленно повернулся к той тьме, его шокированное лицо было пропитано ужасом, а в карих глазах вспыхнуло первое отражение огня.