Соцветие Бездны

Предрассветная серость медленно таяла, уступая место блёклому, холодному свету нового дня. Он просачивался сквозь тонкую бумагу чанхожи, окрашивая скромную комнату Джэхена в призрачные, пепельные тона. За стенами ханока просыпался Чосон, но внутри, в этом убежище, время словно замерло, застыв в моменте невыносимой, оглушающей тишины. Тэхен не спал, его раненое предплечье пульсировало тупой болью, но физическое страдание теперь казалось ничтожным перед тем шоком, что обрушился на него. Он смотрел на открытую дверь, на силуэт, заполнивший проём. Его разум отчаянно цеплялся за последние крохи привычной реальности, пытаясь склеить рассыпавшиеся в прах осколки. Пэкджо. Старый, добрый Пэкджо из его времени. Мудрый сказитель, хранитель забытых легенд, который часами мог рассказывать о древних демонах и героях, о Му Гене и Чхве Джэхене. Человек, чьи истории однажды заронили в душу Тэхена зерно тревоги, а затем привели его сюда, в это чужое и жестокое прошлое. Но Пэкджо должен был находиться в будущем, в Сеуле, в своей крошечной хижине, а не здесь, в Чосоне, сто лет назад, стоя в белоснежном ханбоке, который, казалось, светился в наступающем рассвете. И уж точно не этот Пэкджо должен был быть тем, кого Джэхен назвал творцом проклятия Му Гена. Глаза Тэхена, ещё опухшие от слёз, теперь были широко распахнуты от ужаса и недоверия. Он медленно поднялся на дрожащих ногах, игнорируя вспышки боли в изувеченной руке. Взгляд Пэкджо был на удивление виноватым, почти скорбным, но в его глубоких глазах мерцало что-то древнее, холодное и безгранично умное. Это не были глаза дряхлого старика; это были глаза того, кто видел слишком много эпох, слишком много рассветов и закатов, и кто нес на себе их тяжесть. — Что… — голос Тэхена сорвался на хрип, его тело била крупная дрожь. — Что ты здесь делаешь?! Как ты… как ты здесь оказался?! Ты… ты должен быть в моём времени! В Сеуле! Пэкджо сделал один плавный шаг в комнату, и дверь бесшумно закрылась за его спиной. От него не исходило ни угрозы, ни тепла, но воздух вокруг него казался густым от невысказанных слов. Старик, которого Тэхен знал по книгам, превратился в загадку, которая теперь стояла перед ним, живая и дышащая, с виной в глазах. — Моё присутствие здесь удивляет тебя, Ким Тэхен? — голос Пэкджо был мягок, но прозвучал отчётливо в тишине. В нём не было и тени старческой дряхлости, которую Тэхен привык слышать в будущем. Это был голос, который мог принадлежать любому возрасту, голосу, не знающему времени. — Я понимаю твой шок. И я... я глубоко сожалею, что ты здесь. Этого не должно было случиться. Слова Пэкджо ударили сильнее любого удара. Тэхен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Вся его реальность, построенная на искренности рассказов этого старика, теперь оказалась чудовищной ложью. Он вдруг понял, что был лишь пешкой в чьей-то невидимой, многовековой игре, чьи правила он даже не знал. — Ты лжец! — выкрикнул Тэхен, его голос дрожал от смеси гнева и отчаяния. — Ты всё это время знал правду! Ты знал о Му Гене, ты знал о Джэхене, ты знал о проклятье! Ты точно знал, что моя жизнь будет разрушена, и что я попаду сюда! Ты рассказал мне эти истории, чтобы заманить меня?! Ты разрушил мою жизнь! Из за тебя я могу потерять Чонгука! Джэхен, до этого стоявший молча и неподвижно, как высеченная из камня статуя, лишь склонил голову. В его взгляде промелькнула глубокая, тяжёлая усталость, которая ясно давала понять: Джэхену не нужны были объяснения. Он уже давно знал всю эту страшную правду. Его молчание было не ожиданием, а печальным подтверждением. Пэкджо смотрел на Тэхена, и его глаза были полны неподдельной скорби, которая не исчезала, а лишь углублялась. — Я никогда не лгал тебе напрямую, Тэхен, — его голос звучал так, будто каждое слово причиняло ему боль. — Я лишь рассказывал часть истории. Но я утаил от тебя самую главную, самую тёмную правду. Правду о том, что я сделал. И в этом моя величайшая вина. Я никогда не предполагал, что мои действия в этом времени могут породить такой резонанс, что коснётся вашего времени, через столько веков. Твоё появление здесь — это… моя ошибка, признаю. Непредвиденный результат слишком опасного вмешательства. И за неё я несу ответственность. Он повернулся к Джэхену, и в его глазах читалась мольба о понимании, и одновременно — глубокое уважение. — Воин Чхве, — произнес Пэкджо, — ты видел то, что должен был увидеть. Услышал то, что должен был услышать. И уничтожил то, что должен был уничтожить. Твоя роль в этой игре, как и всегда, была исполнена безупречно, хоть и с такими страшными, непредвиденными последствиями для этого юноши. Джэхен лишь молча кивнул, его взгляд был холоден, как зимняя ночь. В нём не было шока, только усталость от слишком давнего знания. Он знал, на что способен этот старик. — Значит, ты был тем, кто порадил демона в Му Гене? — Тэхен сделал ещё один шаг к Пэкджо, его голос был полон яда. — Ты манипулировал им, как куклой? А я? Мои друзья, мой любимый… всё это происходит из-за тебя!? Ты причинил столько боли?! Пэкджо медленно поднял руку, и тонкий, мерцающий свет окутал его пальцы. В воздухе запахло травами и озоном. — Я не отрицаю своей ответственности за боль, которую принесло моё творение, Ким Тэхен, — его голос стал чуть твёрже, но в нём не было холодности, лишь глубокая, измученная решимость. — Моя вина не в том, что я хотел зла, а в том, что я недооценил последствия своей силы и непредсказуемость человеческих душ. Да, это я проклял Му Гена. Я создал его. Тэхен почувствовал, как ярость закипает в нём. Он был слаб, ранен, но его дух отказывался покориться этой холодной, отстранённой логике. Он был жертвой чудовищного эксперимента, чьи последствия обрушились на него через полтысячи лет. — Что я должен понять?! — выкрикнул Тэхен. — Что ты — бессмертный монстр, который играет жизнями людей, как игрушками?! Что Му Ген был просто твоей жертвой? А мои друзья, мой любимый — они тоже стали жертвами твоего «непредвиденного резонанса»?! На мгновение в глазах Пэкджо промелькнуло что-то похожее на глубокое, надломленное сожаление, которое он не пытался скрыть. — Позволь мне прояснить одну важную вещь, Ким Тэхен. Му Ген был не жертвой в обычном смысле, а моим экспериментом. Я проклял его не из злобы, а из отчаянной необходимости, которая казалась мне тогда единственным путём. Ибо только так я мог найти ответ на вопрос, который мучил меня на протяжении тысячелетий. Я хотел понять… саму смерть. Пока Пэкджо говорил, его голос становился всё более монотонным, гипнотическим, словно он рассказывал историю, но эта история была его собственной, протянувшейся сквозь тысячелетия, и его боль в ней была так же реальна, как и боль Тэхена. — Он был красив, но его красота и убивала миллионы жизней. Он не мог любить, он был опасен. Я запер его душу в теле, которое было постоянно голодно, постоянно искало больше силы, больше душ, чтобы вырваться из оков и стать свободным. Мое проклятие должно был довести его до предела, а затем… вернуть его ко мне. Вернуть обычным человеком. Тэхен с ужасом осознал, что в этой истории не было никакой случайности. Ни одной. Всё было рассчитано. — И ты отпустил это чудовище на свободу? — прошептал он, его голос был полон отвращения. — Ты позволил ему убивать, терзать, сеять страх по всей земле Чосона, только ради своего эксперимента?! Ты создал это зло! — Да, — Пэкджо кивнул, и его взгляд был прикован к своим рукам, словно он видел на них кровь. — Я создал это зло. И за это несу ответственность. Жертвы всегда есть, Тэхен, когда ищут истину такого масштаба, но я не предполагал их такой многочисленной. Му Ген был всего лишь инструментом, который вышел из-под моего контроля, и это моя величайшая ошибка. Но мы пытались его убить. Джэхен, до сих пор молчавший, вдруг сделал шаг вперёд, его глаза горели холодным огнём. Он смотрел на Тэхена — Он вышел из-под контроля Пэкджо, — его голос был низким, почти рычащим. — Он бы начал творить хаос. Он мог убил тех, кто был дорог в этом времени. Он разрушил множество жизней. Ты не учел одного: даже марионетка, если она достаточно сильна, может разорвать нити кукловода. Мы уничтожили его здесь, не наша вина, что жтого не может сделать и ваше время. Пэкджо лишь кивнул, его лицо было полно глубокой, измученной скорби. Тэхен почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Джэхен… он тоже поддерживает всю эту ересть? Герой, которого он боготворил, человек, спасший его от смерти на площади, был помощником этого хладнокровного старика? — И что теперь? — спросил Тэхен, его голос был пуст. — Что осталось от твоей «истины» после того, как Джэхен убил Му Гена? Ты получил то, что хотел? Пэкджо медленно кивнул. — Да, я получил. Его душа не могла быть возвращена в прежнем виде, даже до рождения. Мой первый эксперимент не удался в том виде, в каком был задуман. И я готов рассказать тебе всю правду, чтобы ты смог осознанно принять решение. Пэкджо сделал ещё один шаг, и его взгляд снова приковал Тэхена. — Твоё появление здесь — это невероятная аномалия, которая сама по себе является ключом. Ты несёшь в себе память о будущем, которое было разрушено результатом моего проклятия. Ты — живое эхо Му Гена, его последствий, протянувшихся сквозь века. И это делает тебя уникальным. Ценным. Возможно, ты сам того не ведая, являешься частью решения. И частью искупления, которое я теперь обязан совершить. — Я не собираюсь быть твоей пешкой! — выкрикнул Тэхен. — Я не буду частью ваших чудовищных экспериментов! Вы просто хотите использовать меня! — У тебя нет выбора, — спокойно ответил Пэкджо, и в его голосе прозвучала та же фаталистическая уверенность, что и в словах мудрецов на площади, но теперь с горьким оттенком. — Ты уже здесь. Ты уже помечен. Дракон на твоей руке — это не просто клеймо. Это печать твоего пребывания в этом времени. Ты теперь привязан к нему. И к тем, кто обитает в его тени. Наша вина привела тебя сюда, и теперь мой долг — дать тебе все ответы и попытаться всё исправить. Пэкджо опустился на колени, жестом приглашая Тэхена и Джэхена сесть. — Сядьте. Оба. — Его голос, хоть и уставший, обрел властность, которая не допускала возражений. — Теперь, когда ты знаешь о моём проклятии, Тэхен, я поведаю тебе полную историю. Я расскажу, что произошло на самом деле. Расскажу о матери Му Гена. Я расскажу о том, как её горе превратилось в моё чудовищное творение. Я расскажу как ее боль привела её ко мне, с мольбой о мести. И как я, в своей слепоте и жалости, исполнил её просьбу. Тэхен, не в силах сопротивляться, опустился на пол. Джэхен, с привычным молчанием и тяжелым взглядом, занял место рядом. Их глаза, полные разных видов боли и опыта, были прикованы к Пэкджо, который, сидя в полумраке, собирался развернуть перед ними свиток тысячелетней трагедии. — Давным-давно, задолго до того, как Му Ген стал именем, которое вырывает крики ужаса, — начал Пэкджо, его голос был тих, но каждое слово звенело в напряженной тишине, — в этом самом Чосоне жила женщина. Её звали Ёнхва. Она была не просто красива; её душа была чистой, как горный родник, а сердце — добрым и отзывчивым. Ёнхва принадлежала к знатному, но обедневшему роду и была одной из придворных дам во дворце, чья красота и ум были известны многим. Она была скромна, но её взгляд мог зажечь звезды, а улыбка — остановить дождь. Тэхен невольно представил эту женщину. Она была так непохожа на образ матери демона, который он рисовал себе. — Но Чосон — это не только красотаи поэзия, — голос Пэкджо стал суровее. — Это ещё и власть. Безжалостная, хищная власть. В то время у власти стояли несколько Великих Визирей — люди, чья жадность и похоть не знали границ. Они были известны своей жестокостью, но обладали неприкосновенностью, защищённые самим королём, который, увы, был слаб и слеп к их злодеяниям. Был слишком труслив, чтобы спорить со своими же людьми. Пэкджо остановился, его взгляд остановился на Тэхене, словно он пытался подготовить его к тому, что последует дальше. Джэхен, рядом с ним, лишь плотно сжал губы, его глаза потухли, словно он снова переживал каждую деталь этой давней трагедии. — Однажды ночью, во время одного из дворцовых пиров, когда вино лилось рекой, а музыка заглушала стоны, несколько этих Великих Визирей, ослеплённые похотью и своей безнаказанностью, надругались над Ёнхва. Они схватили её, когда она возвращалась в свои покои, и жестоко сломили её волю, её тело, её дух. В комнате стало невыносимо холодно. Тэхен почувствовал, как к горлу подступает ком. В его голове, привыкшей к стерильности будущего, где такие преступления карались беспощадно, эта древняя жестокость была шокирующей. Он инстинктивно сжал раненую руку, словно пытаясь заглушить не только свою боль, но и боль той несчастной женщины. — После той ночи мир Ёнхва рухнул, — голос Пэкджо был полон горечи. — Её честь была растоптана, её душа — изуродована. Она стала тенью самой себя. И что самое страшное, что ввергло её в бездну отчаяния… она обнаружила, что беременна. Тэхен шумно выдохнул. Он понял. Понял, почему Джэхен сказал, что Му Ген был проклят с рождения. — От них? От этих визирей? — прошептал он. Пэкджо медленно кивнул. — Да. И для Ёнхва этот ребенок стал не символом новой жизни, а живым напоминанием о её боли, о её поруганной чести, о её унижении. Каждый день, каждый час, она чувствовала, как внутри неё растет то, что было плодом насилия и отвращения. Её сердце, некогда чистое, наполнилось ненавистью. Ненавистью к этим Визирям. Ненавистью к миру, который позволил этому случиться. И, что самое страшное, ненавистью к невинному существу, которое носила под своим сердцем. Она не могла смотреть на себя в зеркало. Она не могла дышать. И её ненависть к ребёнку, который не был виноват ни в чём, росла с каждым днём. Тэхен почувствовал, как внутри него всё сжимается. Ему было больно слышать это. Сострадание к Му Гену, к его трагическому, независящему от него рождению, смешивалось с ужасом от того, во что он превратился. — И она пришла к тебе? — тихо спросил он. Пэкджо закрыл глаза, и на его лице проступили морщины, которых Тэхен никогда раньше не замечал. Это были не морщины старости, а морщины давней, глубокой печали. Он сглотнул. — Да. Она пришла ко мне. Тогда меня знали не как Пэкджо, а как Хранителя Скрытых Знаний. Люди приходили ко мне за исцелением, за советом, за предсказаниями. Но она пришла за кое-чем иным. Она пришла, чтобы попросить меня наложить проклятие на собстенного ребенка. Джэхен, до этого хранивший молчание, лишь угрюмо кивнул, его взгляд был прикован к лицу Пэкджо, как будто он подгонял его раскрыть всю правду, без утаиваний. — Она просила не просто мести, — хрипло произнес Джэхен, дополняя слова Пэкджо, — а вечного наказания для тех, кто её осквернил, в том числе и Му Гена. Пэкджо тяжело вздохнул. — Её отчаяние было настолько глубоким, словно огромная волна, что даже мои силы не могли его исцелить. Она умоляла меня. Она говорила, что не может вынести мысли о том, что внутри неё растёт плоть тех, кто её уничтожил. Она хотела, чтобы ребёнок никогда не стал похож на своих отцов. Чтобы он никогда не смог принести им радость. Она хотела, чтобы он был отторгнут этим миром, который отторгнул её. Она хотела, чтобы он стал живым наказанием для этого мира. Она хотела, чтобы он был чудовищем. Тэхен смотрел на Пэкджо, чувствуя, как его сердце сжимается. Он понимал отчаяние этой женщины. Понимал её сломленность. Но проклясть невинное дитя… это было чудовищно. — Что это было за проклятие? — спросил Тэхен, его голос был едва слышен. Пэкджо снова открыл глаза, и в них была бездонная пустота, как будто он снова переживал тот момент. — Это было проклятие Отторжения и Вечной красоты. Он стал порождением Великой красоты, которую отняли у его матери. Я проклял его быть чужим среди людей, всегда искать, всегда быть неполным. Я наделил его способностью поглощать чужую любовь, чтобы он никогда не мог полюбить в ответ, и чтобы его существование было вечным мучением для него самого и для всех, кто его окружал. Она хотела, чтобы он стал антитезой своим отцам, которые брали, не отдавая ничего взамен. Она хотела, что все вечно брали от него все, а он не мог найти что то своё. Тэхен чувствовал, как его тошнит. Это было не просто проклятие; это было медленное, изощрённое уничтожение невинной души. Му Ген, которого он знал, демон, уничтоживший его мир, был результатом этой древней, страшной боли и человеческого высокомерия. — Он дал ему силу, — Джэхен поднял взгляд, и в его глазах читался холодный гнев, который он, похоже, давно испытывал по отношению к Пэкджо. — Она желала сделать его чудовищем, которое поглощало жизни, ради отмщения за одну женщину. — Не только. — Пэкджо резко покачал головой. — Я дал ему лишь основу. Семена. Я думал, что этот голод сделает его отшельником, одиноким существом, которое будет скитаться в поисках насыщения, но не сможет найти его. Я хотел, чтобы он был вечным напоминанием о грехах тех, кто его зачал. Я никогда не предполагал, что проклятие исказит его настолько, что он научится подчинять себе тьму, превращая этот голод в инструмент абсолютного разрушения. Я жалел младенца, но не мог отвернуться от глаз его матери. Пэкджо сжал руки в кулаки. — Я был слеп. Моя жалость не позволила мне увидеть, что душа, даже на каплю проклятая, может найти собственные пути к тьме, если ей дать малость. Я думал, что контролирую процесс, что Му Ген будет лишь отвергнутым. Но он вырос. Он начал поглощать не только энергию, но и сами души. И превратился в то, что вы знаете. В демона. Моего демона. Мою величайшую ошибку. Тэхен опустил голову. Он чувствовал смесь ужаса, сострадания и новой, всепоглощающей ярости на Пэкджо и..его матери..? Он был шокирован до глубины души. История Му Гена, которую он знал, была лишь верхушкой айсберга трагедии. — И его мать… Ёнхва, — тихо спросил Тэхен, — что с ней случилось после того, как она получила желаемое? Ее ненависть ушла? Она стала спокойна, когда уничтожила жизнь своему ребенку? Пэкджо глубоко вздохнул, и его голос почти совсем угас. — После того, как я наложил проклятие, она ушла. Я думал, она успокоилась. Она родила Му Гена… А затем, на рассвете, когда младенец сделал свой первый, слабый вдох, она… она покончила с собой. Сбросилась с горы. Она не могла жить с тем, что отняло у нее все. С ненавистью, которая поглотила её. С тем, что родила чудовище. Ее получившее проклятие, вместо того чтобы дать ей покой, лишь усугубило её страдания. Она умерла, так и не найдя мира. А Му Ген остался один. Младенец, проклятый с рождения, брошенный всеми, с неутолимым голодом в душе. Я забрал его и растил сам. В комнате воцарилась гробовая тишина. Тэхен поднял взгляд на Пэкджо. В глазах старика теперь была такая бездонная боль, такая глубокая вина, что Тэхену стало жутко. Он увидел не хладнокровного мага, а человека, сломленного последствиями своих давних, страшных решений. Человека, который, пытаясь исправить несправедливость. Желал помочь, но породил зло, что преследовало мир сквозь века. Джэхен, казалось, впервые за долгое время опустил свою броню. В его глазах отразилось понимание, смешанное с глубокой, трагической горечью. Он убил монстра. Он знал, что монстр был лишь плодом чужой трагедии и чужого проклятия. Тэхен чувствовал, как его собственный мир, его понимание справедливости и возмездия, окончательно рухнуло. Му Ген — не просто зло. Он — эхо боли, трагедии, отчаяния и человеческой ошибки. А Пэкджо — не просто рассказчик легенд, а архитектор этой страшной судьбы. — Теперь вы знаете, Ким Тэхен, — тихо сказал Пэкджо, его голос был едва слышен, — истинную историю Му Гена. И истинную причину его существования. Я несу эту вину сквозь века. Я пытался исправить свою ошибку. Ты — единственная надежда, чтобы остановить этот цикл боли, который начался с проклятия невинного младенца. Тэхен смотрел на него, его губы дрожали, но он не мог произнести ни слова. Вся его жизнь, вся его миссия, всё, что он потерял, теперь обрело чудовищный, горький смысл. Он был не просто свидетелем истории. Он был её живым, раненым продолжением. И теперь он понял, почему Пэкджо смотрел на него с такой виной. Тишина снова повисла в комнате, тяжелая, как надгробный камень. За окном забрезжил полноценный рассвет, но для Тэхена мир вокруг только что погрузился в самую глубокую тьму.

***

Утро, начавшееся с откровений, не принесло облегчения. Напротив, оно лишь углубило пропасть отчаяния, в которую медленно, но верно погружался Тэхен. Слова Пэкджо, словно ледяные осколки, пронзили его душу, разрушив последние иллюзии о справедливости и героизме. Му Ген — не убийца, а жертва, порожденная чудовищной болью и роковым вмешательством. Джэхен — не всесильный спаситель, а лишь молот, убивший итог боли. А сам Тэхен? Он был живым эхом, болезненным свидетельством давних ошибок, заброшенным в прошлое, чтобы, возможно, стать искуплением. Но это искупление казалось ему непосильным грузом. Они сидели на полу в тесной комнате Джэхена: Тэхен — бледный, изможденный, с пылающим клеймом на руке; Джэхен — невозмутимый, но с глазами, полными древней усталости и горечи; и Пэкджо — словно изваяние из скорби, с виной, отпечатавшейся на каждой морщине. Воздух звенел от тяжести невысказанных эмоций, каждый вздох казался неуместным. Тэхен, с трудом подняв голову, посмотрел на Пэкджо. В его взгляде уже не было прежнего гнева, лишь безумная, отчаянная надежда. — Ты… ты сказал, что это твоя вина, — голос Тэхена был хриплым, едва слышным. — Что ты недооценил последствия. Что Му Ген был твоей ошибкой. Ты говорил, что я — ключ к искуплению. Пэкджо медленно кивнул, его глаза были прикованы к Тэхену с почти отцовской, но безысходной скорбью. — Да, Тэхен. Это так. Моя ошибка. Моя вина. — Тогда… тогда вы должены помочь, — слова посыпались из Тэхена, как песок из разорванного мешка, нестройно, но с невыносимой срочностью. — Ты должен уничтожить это раз и навсегда! Не только Му Гена здесь, но и его культ в будущем! То, что осталось от его проклятия, продолжает существовать! Он разрушил мою жизнь! Он забрал моих друзей! Он отнял моего любимого… Чонгука… вы должены помочь мне спасти его! Спасти моё будущее! Голос Тэхена сорвался на плач. Он подался вперёд, пытаясь дотянуться до Пэкджо, его раненая рука взметнулась в жесте отчаянной мольбы. — Пожалуйста! Ты создал это! Ты можешь это остановить! А Джэхен уже убил его тут! Останови этот цикл боли, который начался здесь, в этом времени, и протянулся до моего будущего! Если ты не уничтожишь это зло в корне сейчас, оно всегда будет возвращаться! Мой Чонгук… его душа… она разорвана! Вы можете это исправить! Вы должены! Джэхен, до этого сидевший неподвижно, как скала, вдруг резко поднял голову. В его глазах вспыхнул холодный, отстранённый огонь. Он посмотрел на Тэхена, и его взгляд был жёстким, как сталь. — Остановись, Ким Тэхен, — произнес Джэхен, его голос был низким, глубоким, полным безапелляционной твёрдости. Каждое слово было отточено годами борьбы, годами потерь и неизмеримой усталости. — Ты просишь о невозможном. Тэхен замер. Его мольба оборвалась, обожжённая этим холодным тоном. Он перевёл взгляд на Джэхена, не понимая. — Невозможном? Что значит «невозможном»?! Ты убил Му Гена! Ты — герой! Вы оба можете это сделать! Джэхен лишь покачал головой, и в этом движении было столько векового утомления, что Тэхену стало жутко. — Я убил Му Гена в этом времени. Я сразил чудовище, которое терроризировало наш Чосон. Я выполнил свой долг. Мой долг перед этим миром. Перед теми, кто погиб здесь. Это была моя битва. И моя победа. И она закончилась. — Но это же его проклятие! — Тэхен снова повернулся к Пэкджо, словно ища поддержки. — Пэкджо, он же сам сказал, что его вина в том, что оно разрослось! Пэкджо лишь опустил взгляд. Его молчание было громче любого слова, и в нём Тэхену послышался приговор. Джэхен продолжил, его голос был лишен всякого тепла. — То, что произошло в твоём будущем, Ким Тэхен, — это твоя битва. Твоя проблема. То, что я сделал здесь, уже сделано. Я исцелил наш мир от этого зла. А что происходит в твоём, далёком времени, через сто с лишним лет… это нас не касается. Тэхену показалось, что он оглох. Слова Джэхена били его, как пощёчины, одна за другой, отбрасывая в бездну одиночества. Он не мог поверить, что человек, который только что спас ему жизнь, который слушал его историю о потере любимого, может быть настолько равнодушным. — Как это «не касается»?! — выкрикнул Тэхен, его голос дрожал от слёз. — Это же одна и та же нить! Одно и то же проклятие! Ты же сам видишь, что то, что случилось здесь, повлияло на будущее! На мою жизнь! — Мы видим это, — спокойно ответил Джэхен, но в его спокойствии была такая ледяная твёрдость, что оно не утешало, а замораживало. — Мы видим последствия. Но мы не можем их изменить. Ты думаешь, я не пытался? Ты думаешь, Пэкджо не пытался? Я потерял всех, кто был мне дорог, чтобы остановить это. Я отдал все, чтобы его убили. И я закончил её. Я уничтожил тело демона. Я разорвал его связь с этим миром. Я лично сбросил его в море. Джэхен посмотрел на Тэхена, и его глаза, казалось, видели не его, а фантом всех прошлых битв. — Я истощен, Ким Тэхен. Я устал. Я больше не могу сражаться. Я не могу сражаться с эхом, которое доносится из твоего будущего. Моя сила ограничена этим временем, этой реальностью. То, что возродилось в твоём мире, — это уже не тот Му Ген, с которым сражался этот мир. Это его тень. Его наследие. И оно принадлежит твоему времени. Ты и будешь за него сражаться. — Но Пэкджо, — Тэхен отчаянно повернулся к старику, который всё ещё сидел, опустив голову. — Ты же… ты же можешь! Ты знаешь магию! Ты можешь изменить это! Спаси его! Спаси мое Чонгука! Мою фиалку.. Пэкджо медленно поднял голову. В его глазах стояла такая глубокая, безнадежная печаль, что Тэхен вздрогнул. — Я наложил проклятие, Тэхен, — голос Пэкджо был полон надрыва. — Я создал Му Гена. Но я не могу разрушить нити времени. Моё знание и моя сила велики, но даже я не властен над самой тканью бытия. Перемещения, которые я осуществляю, — это лишь скольжение по уже существующим потокам. Я не могу повернуть реку вспять. Я не могу изменить события, которые уже произошли в твоём будущем. Я могу лишь влиять на события здесь, сейчас, чтобы попытаться изменить их исход. Но даже это — рискованно и непредсказуемо. Твоё появление тому доказательство. — Значит, вы просто оставите это так? — голос Тэхена превратился в безумный, надрывный крик. — Вы позволите этому злу, которое вы создали, продолжать терзать мой мир?! Вы просто умоете руки, когда мой Чонгук… он погибает. Джэхен резко поднялся. Его силуэт возвышался над Тэхеном, как непробиваемая стена. — Мы спасли наш мир. Мои руки чисты от этой битвы. Что случилось в твоём будущем… — он сделал паузу, и его голос стал почти безразличным, — это не наша война. Мы не можем постоянно сражаться с призраками давно ушедших веков. Каждый век имеет свои собственные битвы. — Но это же тот же демон! — Тэхен забился в истерике. — Это же ваша вина! Пэкджо! Скажи ему! Скажи, что мы должны это исправить! Пэкджо лишь покачал головой, и его взгляд был полон невыносимой боли и стыда. — Моя вина, Тэхен, велика. И я пытаюсь её искупить. Время привёло тебя сюда, чтобы ты понял. Чтобы ты смог найти путь. Но путь этот… он будет твоим путём. Не Джэхена. И не моим. Мы дали тебе правду. Теперь ты должен решить, что с ней делать. — Что я должен делать?! — закричал Тэхен, чувствуя, как его горло раздирается. — Я один! Я не воин! У меня нет меча! У меня нет магии! У меня ничего нет, кроме этой боли и клейма на руке, которое только напоминает мне о вашем варварстве! Вы просто бросаете меня на произвол судьбы! Джэхен опустился перед ним, но его глаза оставались жёсткими. — Я бросил всю свою жизнь на произвол судьбы, чтобы защитить этот мир, Ким Тэхен. Я видел, как те, кого я любил, умирали от его силы. Я похоронил их всех. И мы уничтожили его. Мы закончили свою войну. Я не буду начинать новую, которая ведёт через века, в твой мир. Это слишком. Я больше не могу. Ты хочешь, чтобы я отдал ещё больше? Чтобы я умер снова, только чтобы спасти тех, кто ещё даже не родился? Нет. Его отказ был окончательным, абсолютным. В нём не было места для споров, для мольбы. Это была стена, воздвигнутая усталостью целой жизни, посвящённой борьбе. Джэхен уже отдал всё, что мог. И теперь он закрыл эту главу. Тэхен почувствовал, как мир вокруг него начинает меркнуть. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с грязью и потом. Он был один. Абсолютно один в этом чужом, жестоком прошлом. Его надежда, его последняя соломинка, только что сгорела в огне чужой усталости и чужого безразличия. Джэхен, герой его будущего, отвернулся от него. Пэкджо, его единственный источник информации, признал свою вину, но отказался активно вмешиваться. Он снова вспомнил Чонгука. Его смех. Его улыбку. Его тёплые руки. Всё это было уничтожено. И теперь, казалось, даже здесь, в прошлом, не было никого, кто хотел бы или мог бы ему помочь. Тэхен упал на пол, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Дракон на его руке словно пульсировал, напоминая о жестокой реальности. Джэхен и Пэкджо молча сидели напротив, их взгляды были полны тяжёлой скорби. Но их решение было непоколебимо. Они отвоевали свой мир. А мир Тэхена… он должен был сражаться за себя сам. И в этот момент, когда Тэхен чувствовал себя самым одиноким человеком во всех временах, он понял: если он хочет спасти Чонгука, если он хочет изменить своё будущее, ему придётся это сделать в одиночку. Возможно, ему придётся стать тем героем, которого он так искал. И это понимание было одновременно и самым страшным, и самым первым шагом на его собственном, кровавом пути.

***

Тишина, воцарившаяся в комнате после отказа Джэхена, была тяжелее самого крика. Она давила на Тэхена, сминая его, как осенний лист. Он лежал на полу, израненный, преданный, с разрушенным миром внутри и полыхающим клеймом на руке. Слёзы высохли, оставив на бледном лице солёные дорожки, но боль в груди никуда не делась. Она металась, как пойманная птица, задыхаясь от безысходности. Джэхен сидел напротив, как скала, его взгляд был отстранённым и холодным. Пэкджо, сломленный и виноватый, не поднимал глаз, словно не в силах вынести боль Тэхена. Они оба, каждый по своим причинам, отказывались. Отказывались сражаться за его будущее, за его Чонгука, за его потерянный мир. И в этот момент, в самый глубокий миг отчаяния, что-то внутри Тэхена надломилось. Но это было не падение, а рождение чего-то нового — острой, жгучей решимости, ярости, которая вытеснила всю его боль и страх. Он был один. Что ж. Значит, он сделает это один. Тэхен медленно, с трудом поднялся на ноги. Его тело всё ещё дрожало, но в его глазах теперь горел огонь, которого не было прежде. Это был огонь человека, которому больше нечего терять. Он посмотрел на Джэхена, затем на Пэкджо, и его голос, хриплый и надтреснутый, прозвучал в мёртвой тишине. — Вы говорите, что это не ваша война, — начал Тэхен, и каждое слово было выковано из чистой, раскалённой решимости. — Вы говорите, что моя проблема в моём времени вас не касается. Что ваша битва здесь закончилась. Что вы истощены. Он сделал шаг вперёд, приближаясь к ним. В его движении не было угрозы, лишь абсолютная, непоколебимая воля. — Что ж. Отлично, — он усмехнулся, и эта усмешка была горькой, как яд. — Пусть так. Вы не хотите сражаться? Не надо. Тэхен посмотрел прямо в глаза Джэхену, и в его взгляде была такая неприкрытая сила, что даже воин вздрогнул. — Я не просил вас об этом ради себя. Я просил вас помочь спасти того, кого я люблю. Спасти моих друзей. Спасти мой мир. Но раз вы не хотите… то я сделаю это сам. Его голос наполнился сталью, которой он сам в себе никогда не подозревал. — Я убью этого демона. Раз и навсегда. Я уничтожу каждую его тень, каждый его культ, где бы он ни прятался, в каком бы веке ни возрождался. Я разорву его проклятие, даже если мне придется разорвать себя на части. Я сделаю всё, чтобы мой Чонгук вернулся. Чтобы мои друзья были живы. И мне для этого не нужна ваша помощь. Не нужна ваша усталость. Не нужны ваши оправдания. Тэхен повернулся к Пэкджо. В его глазах не было прощения, лишь понимание чужой вины, которая теперь была частью и его бремени. — Ты создал это зло, Пэкджо. А я… я буду тем, кто его закончит. Внезапно воздух в комнате заискрился. Бледный утренний свет начал мерцать, словно невидимые нити времени пришли в движение. Мелкие пылинки, кружащиеся в воздухе, засияли золотистым светом. Дракон на руке Тэхена вспыхнул ослепительной болью, но теперь эта боль была не разрушающей, а трансформирующей. Это было эхо его решимости, его клятвы, брошенной сквозь века. Тэхен почувствовал, как его тело начинает растворяться, превращаясь в чистый, вибрирующий свет. Его окружило ощущение немыслимой скорости, разрывающейся ткани пространства, головокружительного падения сквозь бесконечные годы. Последнее, что он видел, были шокированные, широко распахнутые глаза Джэхена и побледневшее, истерзанное виной лицо Пэкджо. И в следующее мгновение он исчез. Без следа. Без единого звука, кроме слабого, еле слышного шелеста, словно кто-то перевернул последнюю страницу очень старой книги. Комната погрузилась в тишину, такую же полную, как и раньше, но теперь она была заполнена призраком клятвы Тэхена, его отчаянной волей, которая, казалось, всё ещё вибрировала в воздухе. Джэхен и Пэкджо остались одни. В том самом месте, где только что стоял Тэхен, теперь было лишь пустое пространство, из которого медленно улетучивались последние золотистые искры. Джэхен всё ещё сидел на полу, но его тело было напряжено, как тетива натянутого лука. Он смотрел на место исчезновения Тэхена, и его лицо было полно сложной смеси шока, удивления и глубокой, тревожной мысли. Пэкджо, напротив, тяжело опустил голову на колени. Его руки дрожали. Вина, которая до этого была лишь фоном, теперь обрушилась на него с утроенной силой. Он слышал каждую ноту клятвы Тэхена, видел огонь в его глазах, чувствовал его отчаяние. И знал, что именно его отказ стал катализатором этой безрассудной, но такой мощной решимости. — Он ушёл, — тихо произнёс Джэхен, его голос был глухим. — Вернулся в своё время. Без нашей помощи. Как он и обещал. Пэкджо медленно поднял голову, и его глаза были полны слёз, которые он, казалось, не проливал столетиями. — Он ушёл… чтобы сражаться в одиночку, воин Чхве. Чтобы нести бремя, которое мы на него возложили. Джэхен лишь молча фыркнул. В его движении читалось прежнее упрямство и усталость. — Это его выбор. Он решил. — Его выбор? — Голос Пэкджо прозвучал резко, в нём проявилась твёрдость, которой не было несколько минут назад. — Его выбор? Джэхен, не смей говорить так! Это не был его выбор. Это было его отчаяние. Его отчаяние, вызванное моей слепотой! И твоим отказом! Джэхен резко повернулся к старику, его глаза сверкнули. — Моим отказом? Я отдал всё, Пэкджо! ВСЁ! Я встретился с твоим проклятием, с твоим чудовищем до последней капли сил! Я видел, как умирали те, кто ходил по этой земле. Умирали от того, что ты породил! Я не могу сражаться с призраками из будущего! Мой мир очищен! Моя битва закончена! — А как насчёт его мира, Джэхен?! — голос Пэкджо дрожал от эмоций. — Как насчёт того Чонгука, которого он любит? Как насчёт всех тех, кто погибнет в будущем из-за того, что мы когда-то совершил чудовищную ошибку?! Вы сбросили молодого парня в море со скалы! Связанного. То, что произошло с матерью Му Гена, с Ёнхва, моя попытка исправить несправедливость… она породила зло, которое разрослось настолько, что теперь влияет на судьбы через века! Пэкджо поднялся на ноги. Его тело, хоть и казалось хрупким, излучало новую, пронзительную энергию. — Мы не можем просто отвернуться, Джэхен. Мы не можем оставить его одного. Ты видел его глаза! Он собирается сражаться до последнего вздоха. И если он проиграет, если его Чонгук погибнет, если его будущее будет стёрто с лица земли… это будет наша вина. Моя — за то, что я создал проклятие. И твоя — за то, что ты отказался помочь его остановить, когда у тебя был шанс! Вспомни, ты же любил Му Гена..но предал. Джэхен стиснул челюсти, его взгляд был прикован к пустому месту, где исчез Тэхен. Его внутренняя борьба была очевидна. Усталость, глубоко въевшаяся в его кости, боролась с вновь пробудившимся чувством долга. — Я уже заплатил свою цену, Пэкджо. Я заплатил её кровью. Своей и чужой. — Цена? — Пэкджо подошёл ближе, его голос был настойчивым. — Цена за что? За то, чтобы это зло снова возродилось через сто лет и разрушило ещё один мир? Чтобы ещё один человек потерял всё, что ему дорого? Чтобы ещё одна душа была разорвана на части? Это не конец, Джэхен. Это лишь новый виток цикла, который мы запустили. Он схватил Джэхена за рукав, его пальцы были крепкими. — Люди не должны страдать из-за нашей ошибки! Это я проклял Му Гена. Я не видел всей картины. Но теперь я вижу. И я не могу позволить, чтобы невинные люди в будущем продолжали расплачиваться за мою глупость. Джэхен отвёл взгляд. Его лицо было бледным, изможденным, но в его глазах что-то начинало меняться. Ледяная стена его отказа дала трещину. — Это… чужое время. Чужое место. Мы ничего не знаем об их силах. Об их способах. Мы там бесполезны. — Мы не бесполезны, — возразил Пэкджо. — Мы — носители знаний. Носители силы, которая зародилась здесь. Мы — единственные, кто понимает истинную природу проклятия. И у нас есть то, чего нет у Тэхена в его времени — опыт борьбы с Му Геном. Мы знаем, как его остановить здесь. А значит, мы можем найти способ остановить его и там. Это наша обязанность, Джэхен. Наша ответственность. Наше искупление. Он отпустил рукав Джэхена и сделал шаг назад, позволяя ему дышать, принимать решение. — Дело не в одном Тэхене, Джэхен. И не в одном Чонгуке. Дело в справедливости. В самой ткани бытия, которая была искажена моим проклятием. Если мы оставим это зло в его будущем, оно продолжит существовать. Оно найдёт новые пути, новые жертвы. Кто знает, какие ещё миры оно разрушит? Ты думаешь, что твоя победа здесь окончательна? Это не так. Это лишь временная передышка. — А что ты предлагаешь?! — Джэхен сделал шаг к Пэкджо, его глаза горели гневным огнём. — Переместиться в будущее? Сражаться с тем, чего мы не понимаем? Открыть портал, который может поглотить нас или принести в наше время ещё большее зло из будущего?! Ты готов рискнуть всем этим миром ради своей вины?! Ради своего так называемого «искупления»?! — Неужели ты не чувствуешь? Даже если это не «наши проблемы», разве люди должны страдать из-за нашей ошибки? Разве их боль менее реальна, чем боль людей Чосона? — Боль всегда реальна, — жёстко ответил Джэхен. — Но я не всесилен, Пэкджо. Я человек. Я не Бог, который может переписывать судьбы и стирать последствия своих ошибок из ткани времени! Моя сила ограничена. Я могу лишь убивать тех, которые стоят передо мной. А не тени, которые пляшут в далёком будущем. — Он умолял нас, Джэхен, — голос Пэкджо был полон надрыва. — Он умолял спасти Чонгука. Его любимого. Он потерял его из-за нас. Разве мы можем просто сидеть здесь и делать вид, что это нас не касается? Разве ты не знаешь, что такое потерять любимого человека? Разве ты не сражался за них? Это был удар ниже пояса. Слова Пэкджо пронзили броню Джэхена, затронув самую его душу. Он вспомнил свою маму, которая бесследно пропала. Именно эта боль, эта потеря когда-то дала ему силы поднять меч и идти до конца. — Да, я знаю, — прошипел Джэхен, его голос был полон старой, неизлечимой раны. — И именно поэтому я не хочу снова через это проходить. Я не хочу видеть, как ещё один мир горит. Но и я не хочу отдавать ещё одну часть себя тому, что не могу контролировать. Ты не понимаешь, Пэкджо. Я уже вычерпал себя до дна. — Но если ты не пойдёшь, — возразил Пэкджо, — этот цикл будет продолжаться. Му Ген, или его тень, или его проклятие, будет возвращаться снова и снова. И каждый раз будут страдать невинные. Будут погибать любимые. Будут разрушаться миры. Мы начали это. И мы обязаны это закончить. Раз и навсегда. Пэкджо медленно присел напротив Джэхена. Его взгляд был мягким, но твердым. — Я знаю, что ты устал, воин Чхве. Я знаю, что ты отдал всё. Но ты — единственный, кто обладает силой и знанием, чтобы противостоять этому проклятию. Я могу открыть путь. Я могу дать знания. Но мы должны сражаться. Джэхен закрыл глаза. В его сознании, словно вихрь, пронеслись образы: залитая кровью площадь, нож мудреца, вырезающий дракона на руке Тэхена, его отчаянный крик, его слова о Чонгуке… А потом — его собственное лицо, его влюбленные глаза, которыми он смотрел ра Му Гена, до того, как узнал о его сущности, и чувство глубокой вины, которую он испытал, когда демон пал от его рук. Мысли покоя, который теперь, казалось, был иллюзией. — Это безрассудство, — прошептал Джэхен, его голос был почти неслышен. — Это сумасшествие. Вмешаться в другое время… это может разрушить сам поток бытия. — Или спасти его, — мягко ответил Пэкджо. — Твое вмешательство, твоя победа здесь уже изменила будущее. Ты уже повлиял на судьбу Тэхена. Мы уже втянуты в это. Теперь вопрос лишь в том, насколько глубоко мы готовы погрузиться, чтобы исправить нашу ошибку. Джэхен открыл глаза. Его взгляд был полон муки, но в нём появилась новая, тяжёлая решимость. Он посмотрел на свою ладонь, сжатую в кулак, затем на Пэкджо. — Если мы туда отправимся… что это будет означать для этого Чосона? Что будет с нашей реальностью? Можем ли мы вернуться? Пэкджо глубоко вздохнул, и на его лице проступила тень новой, страшной тревоги. — Я не знаю, Джэхен. Путешествие между эпохами — непредсказуемо. Я могу лишь обещать, что мы сделаем всё возможное, чтобы не навредить этому миру. И что мы найдём Тэхена. А там… там нам предстоит понять, как остановить тень Му Гена раз и навсегда. Джэхен снова закрыл глаза. Он был готов к смерти в своей битве. Он смирился с тем, что его жизнь закончится, как жизнь воина, выполнившего свой долг. Но теперь ему предстояло принять новый, чудовищный выбор: продолжить борьбу, которую он считал завершённой, отправиться в неизвестность, в чужое время, чтобы спасти мир, который не был его, и человека, которого он едва знал. Но главное — ради искупления ошибки, за которую он, пусть и косвенно, тоже нес ответственность. Ради того, чтобы Тэхен не сражался в одиночку. Ради того, чтобы его собственный мир не был лишь временным затишьем перед новой, всепоглощающей бурей. Молчание повисло в воздухе, но теперь оно было наполнено не безысходностью, а предчувствием нового, великого пути. Пути, который вёл не только в будущее, но и к самому сердцу давно забытого проклятия. Джэхен медленно кивнул. Его голос был тих, но твёрд. — Хорошо, Пэкджо. Ты откроешь путь. А я… я буду сражаться вместе с Тэхеном. Но на моих условиях. И без лишних жертв. Мы сделаем это. Мы уничтожим его. Раз и надеюсь навсегда. Пэкджо, казалось, на мгновение ослабел от облегчения. На его лице проступила едва заметная, горькая улыбка. — Тогда нам нужно готовиться, воин Чхве. Путь будет долгим. И опасным. Гораздо опаснее, чем та ночь у обрыва.