полярное сияние

По велению Гонта на завтрак на столе возникает чайный сервиз, буханка хлеба и миска жаркого. Перед ней он и усаживает Гарри, занимая место напротив. Это пробуждает очередную вспышку воспоминаний о грандиозном пиршестве на золотых тарелках. — Как в Хогвартсе, — бормочет Гарри. — О! Значит, здесь есть домовик? — Это тебя удивляет? — вздёргивает бровь Гонт, разливая чай. — Одну или две, дорогой? — Эм… три? — вторая бровь присоединяется к первой, губы осуждающе поджимаются, но Гарри видит, что это напускное, и невинно улыбается. Криво усмехнувшись, Гонт добавляет три ложки сахара в чай Гарри и одну — в свой. — На самом деле — нет, — отвечает Гарри на первый вопрос, обводя взглядом роскошное убранство. — Ты явно не бедствуешь. Эм, и я, кстати, больше люблю молоко. Гонт кивает и, добавив немного сливок себе, подливает Гарри молока из кувшинчика повыше. Тот обхватывает чашку обеими руками, отчасти грея ладони, но больше боясь опрокинуть её на себя. Единственный глоток наполняет его знакомым уютным спокойствием. Гарри возвращает чашку на блюдце, но не отпускает её, задумчиво сведя брови. — Почему я вот это помню? — бормочет он. — Возможно, потому что наши вкусы — пусть и крохотная, но неотъемлемая часть личности, — замечает Гонт, хотя вопрос скорее риторический. — И, как правило, они не бывают травмирующими. — Травмирующими? — переспрашивает Гарри. — Так… думаешь, я многого не помню, потому что часть меня этого… не хочет? — Ешь, Гарри, — мягко напоминает Гонт. Он ждёт, пока Гарри послушно проглотит несколько ложек жаркого, и лишь потом продолжает: — Это одна из вероятностей. Мы даже теперь мало знаем о человеческом разуме, а природа твоей комы и вовсе… — заминка, — уникальна. — Чем же? — Если честно, я до сих пор разбираюсь с этим вопросом, — уклончиво отвечает Гонт. — Ладно, тогда что ты можешь рассказать? — не дожидаясь очередного намёка, Гарри съедает ещё ложку. — В разгар битвы в тебя попало заклинание, которое должно было тебя убить, — Гонт отпивает чаю, рассредоточенно глядя куда-то и слишком крепко сжимая ручку чашки. — Какое-то время я верил, что так оно и есть. — Прости. Гонт вскидывает на него глаза. — За что, во имя всего святого, ты извиняешься? — Тебе неприятно об этом говорить, — Гарри легонько покусывает губу. — Я здорово напугал тебя в тот день, да? Гонт смотрит на него так, будто не верит в происходящее, и спрашивает с непонятным выражением: — Я сказал… что ты чуть не умер, а тебя волнуют мои чувства? — Ну, я же здесь, — пожимает плечами Гарри. Гонт разглядывает его, как какое-то непостижимое чудо. — Да, ты здесь, — он допивает чай и добавляет тихо: — Мне на самом деле тяжело об этом вспоминать. Мысль о том, что я мог тебя… потерять, — пальцы неритмично постукивают по столу, словно не знают, чем себя занять, — и сейчас крайне мне неприятна. — Прости, — повторяет Гарри. — Прошу, Мерлина ради, прекрати извиняться! — Прос… — Гарри обрывает себя с застенчивой улыбкой. Он обмакивает хлеб в соус и доедает жаркое. В повисшей тишине взгляд сам собой останавливается на картине: в сумеречном лесу покачиваются деревья, а в подлеске ворошатся незримые существа. И где они находятся, раз этот пейзаж — умиротворяющий, но смутно жутковатый — предпочли виду из окна? Нарисованный чёрный дрозд опускается на ветку и поклёвывает крошечную красную точку. Быть может, ягоды остролиста. — Где моя палочка? — после этого вопроса Гарри ощущает укол печали и сожаления. — Боюсь, я получил её уже сломанной. Она надёжно спрятана вместе с некоторыми другими твоими вещами, — Гарри прячет лицо в ладонях и кивает. Ответ Гонта пробуждает неясные воспоминания. Он не слышит, как мужчина встаёт, но чувствует, как тот обходит стол и запускает пальцы ему в волосы, мажа запястьем по лбу. Тревоги гаснут в бездонном умиротворении. Гарри склоняет голову, прижимаясь к ладони, и закрывает глаза. — Я иногда не понимаю: то ли ты самый везучий, то ли самый невезучий мальчик на свете, — ласково смеётся Гонт. — Ммм, — соглашается Гарри. — Ты сказал «другие вещи»? — пытается он отвлечься от тягостного чувства потери и, ощутив сомнение, открывает глаза. Именно с сомнением разглядывает его Гонт. — Может, они помогут мне вспомнить? — робко предполагает он, стараясь не давить. — Может… — мужчина отстраняется, давая Гарри место, и приваливается бедром к столу. Он рассеянно гладит шею под бородатым подбородком. От этого жеста веет задумчивостью и смущением. Приняв решение, Гонт расчётливо и вместе с тем почти насторожённо смотрит на Гарри, затем расстёгивает пару верхних пуговиц белой рубашки и цепочку на шее, доставая какое-то украшение. Гарри невольно выпрямляется, принимая его. Медальон искорёжен и оплавлен, но по-своему красив. На лицевой стороне зелёными изумрудами выложена стилизованная под очертания змеи «S». Обе половинки так выгнуты, что закрыть их едва ли получится, не говоря уж о том, что между ними висит кольцо. Гарри снимает его и внимательно рассматривает. Оно тоже повреждено, но не так сильно. Бледное золото не потускнело, а простой чёрный камень почти невредим, если не считать трещины посередине, раскалывающей напополам вырезанный на поверхности круг в треугольнике. От этих двух предметов в животе что-то тошнотворно ворочается. Гарри не чувствует магии, но подозревает, что она была; быть может, то, что сломало украшения, разрушило и наложенные на них чары. Кольцо будит в нём щемящую тоску, а медальон — смутное неприятие. Он как будто важен, но перспектива надеть его — отвратительна. Гонт словно читает мысли Гарри и говорит: — Медальон я нашёл в платке в кармане твоей куртки, вот здесь, — он прижимает ладонь к мантии, почти к сердцу. — Иногда я задаюсь вопросом… впрочем, неважно, — Гонт прочищает горло. — Кольцо по чистой случайности подобрал с земли мой человек, но полагаю, и оно было у тебя. Быть может, соскользнуло с пальца. Гарри вновь смотрит на вещи в руках. — Так они мои? — есть в этом что-то странное, хотя они и кажутся знакомыми. Гонт колеблется, но отвечает: — Вообще-то мои, — их взгляды снова встречаются. — Наследие предков от ветвистого семейного древа. — Но были они у меня? Мы родственники? — Мы отдалённо связаны, как и всякие благородные семьи Британии, но в прямом смысле — нет, мы не родственники, — пока Гарри переваривает ответ и пытается понять, отчего в груди запорхали бабочки, Гонт задаёт свой вопрос: — Хочешь оставить одно из них себе? — Что? — вещицы в руках разом тяжелеют, и Гарри гладит большим пальцем чёрный, нагревшийся от кожи камень. Гонт опускается перед ним на колени, как делал в спальне. — Отказываться — нормально, — заверяет он, невесомо положив ладонь Гарри на колено, и добавляет с дразнящей улыбкой: — Как и хотеть чего-то, дорогой. Гарри краснеет. — Эм, что ж… — он протягивает медальон Гонту и слабо шутит: — Думаю, тебе он больше подойдёт. Мужчина не забирает его, а склоняет голову, и Гарри с трудом застёгивает цепочку дрожащими пальцами. Всё это время он неловко держит в левой ладони кольцо и едва не роняет его под конец, но Гонт ловит его руку обеими ладонями, и кольцо перекатывается к нему. Он бросает на Гарри весёлый взгляд. — Теперь я понимаю, как ты потерял его в тот раз, — Гонт сжимает его запястье и приподнимает, мягко спрашивая: — Позволишь? — Конечно? — интонация у Гарри вопрошающая. И, похоже, это правильный ответ, потому что Гонт улыбается шире. Он надевает кольцо на безымянный палец, подгоняя размер, а потом накладывает вязь сложных чар прилипания. — Вот. Больше ты его не уронишь. Гарри тихо фыркает и на пробу крутит кольцо: оно свободно вращается, но незримая сила не пускает его выше первого сустава. Гарри охватывает торжественное ликование, и он вскидывает глаза. Гонт смотрит на его руку ярким, почти диким взглядом. — Оно так идёт тебе, словно было создано для тебя и только для тебя. — Правда? Эм, то есть… спасибо. Остаток дня Гонт практически не отходит от него и не выпускает из поля зрения, даже если они не разговаривают. В какой-то момент Гарри заглядывает в зеркало, но не видит ничего необычного: перед ним всё тот же долговязый, тощий подросток в очках, со шрамом на лбу и вечно встрёпанными волосами. Быть может, за дни затворничества он побледнел, но в общем — никакой разницы. Гарри узнаёт, что вторая дверь из спальни ведёт не в коридор, как он думал, а в ванную — тоже без окон и дверей. Гонт объясняет, что защита этих трёх комнат пропускает только его и домовика. — Необходимая предосторожность для нас с тобой, Гарри. У меня есть враги, которые с удовольствием насадят мою голову на пику, и союзники, что в момент слабости вгонят нож в спину. Остальной дом защищён не так надёжно, как наши покои, хотя и через общие щиты пробиться непросто. — О, — по их разговорам Гарри уже понял, что Гонт — высокопоставленная и влиятельная в магическом мире фигура, но ему как будто скучно об этом рассказывать. — Извини, ты сказал «наши покои»? — глаза сами собой скользят к огромной постели посреди спальни, на которой он проснулся. Других кроватей не видно. Гонт прослеживает его взгляд. — Да. Лучше тебе быть рядом, да и защиту дома не следует перегружать, — он с любопытством склоняет голову: — Это проблема? Гарри жмёт плечами. — Не знаю? То есть, я всё понимаю, но это как-то… Мило. Странно. Успокаивающе. Неприятно. Неловко. Внезапно. — …не знаю. Думаю, всё в порядке, — он снова пожимает плечами, прикусывает губу и отворачивается, пряча румянец. Прочистив горло, Гарри спрашивает: — И когда меня удостоят экскурсии по дому? — Давай ты сперва научишься ходить быстрее черепахи и не спотыкаться каждые три шага, потом и построим туристические маршруты. Гарри хочет показать язык, но Гонт так выразительно прищуривается, словно намекает, что это не лучшая идея. К собственному стыду, Гарри устаёт через несколько часов. Гонт заверяет: целитель Бакши предупреждала, что это нормально, и раз Гарри очнулся, значит, уже не провалится в кому во сне. Но между ними протягивается нить нервного напряжения. Когда Гарри выходит в свежей пижаме из ванной — куда его неохотно отпустили переодеться — сменивший одежду Гонт уже ждёт на, по-видимому, своей половине кровати, чтобы потушить свет. Волнение возвращается, но… слышать рядом дыхание другого человека в темноте и знать, что можно коснуться его, просто протянув руку, оказывается не так уж странно. Да, Гарри этого не делает — как и Гонт — но сама возможность успокаивает. Гарри быстро засыпает под их тихое и снова идеально совпадающее дыхание.