полярное сияние

В конце концов, Гарри забывает, как ощущаются пустые руки. Руки у него тяжёлые и полные, как и те, что обнимают его. Шёпот во тьме окружает и пронизывает, несметные разговоры без слов между ним и крошечной частицей в руках, которая ещё и мужчина, обнимающий крепко, но нежно. «Это мы». Это их суть в зияющей кругом пустоте, вечный уроборос, где двое — это один, двое — целый мир. Когда всё забыто и стёрто в пыль, только это остаётся, только это имеет значение. Какой смысл в людских словах, если две души говорят друг с другом дыханием, шипением, священным инстинктом? Какой смысл в кем-то придуманном языке, если для них не существует иных языков, если одна душа так похожа на другую, что они понимают друг друга без слов? Пожалуй, пора делать следующий шаг.

* * *

В ту ночь Гарри снится нарисованный лес. Он что-то произносит, но сам не слышит слов. Вокруг пусто и серо. Рядом никого. С неотвратимой окончательностью он роняет кольцо и, не глядя, куда оно откатывается, идёт вглубь тёмного леса навстречу судьбе. Гарри просыпается в тёплых объятиях и чувствует, как Гонт просыпается вместе с ним за миг до того, как руки сжимаются крепче, а мерное дыхание в затылок делается поверхностным. — Ты проснулся, — говорит Гонт то же, что и вчера. Голос у него такой же тихий, но охрипший со сна, и в нём звенит облегчение. Это удивительно приятно: знать, что не только Гарри боялся не проснуться. Он ободряюще кладёт ладонь на обнимающую его руку, и та сжимается ещё крепче. Спросонья Гарри не совсем понимает, как на это реагировать, но Гонт ведёт себя так, словно их поза — дело обычное. К тому же она довольно уютна, так что Гарри расслабляется и слышит одобрительное, сонное мычание. — Я готов отменить все встречи на сегодня и остаться здесь. — Со мной ничего не случится, — заверяет Гарри. Пожалуй, немного времени наедине с собой пойдёт ему на пользу. Гонт зарывается носом в его затылок и замирает, делая глубокий вдох, а потом неохотно размыкает руки. — Я этого и не боюсь, — он встаёт с постели и улыбается, когда Гарри позволяет себе помочь: на этот раз у него хотя бы ноги не дрожат. — Просто не хочу менять твою компанию на куда менее очаровательную и интересную. — Сомневаюсь, — фыркает Гарри, представляя важных персон, с которыми, скорее всего, приходится иметь дело Гонту. — Зря, — взгляд мужчины леденеет. — Твоя скромность обворожительна, но часто приводит к неверным выводам. В твоём мизинце больше изящества, ума, красоты и магии, чем у любого болвана из моего расписания. Они не сравнятся с тобой, даже если постараются изо всех сил. Гарри едва не пятится от такого напора. Лёд тает в улыбке, в которой загадочным образом смешиваются уже привычная Гарри теплота и фальшивая учтивость, что получила вчера целитель Бакши. — Но я могу быть несколько пристрастен, — шутливо и совершенно неискренне произносит Гонт. — Не делай так, — от этих слов бравада в ухмылке Гонта подвядает. — Я предпочту странного тебя, но тебя, а не эту любезную маску, которую ты надеваешь для других. Гонт тихо смеётся, но подчиняется: деланную задорность сменяет пристальный взгляд, и Гарри снова вспоминаются неподвижные, гипнотические глаза змей. — Я запомню. Гонт отбывает после быстрого завтрака, оставляя Гарри по-настоящему одного. Первым делом он ищет одежду, но в его шкафу, кроме пижам разных цветов из прохладного шёлка или дышащего хлопка, ничего нет. Если у Гарри так мало вещей, он либо не жил здесь до комы, либо Гонт перенёс всё в кладовку. Нужно не забыть спросить. А сейчас можно одолжить что-нибудь из шкафа Гонта. Да, это немного неловко, но едва ли тот будет против. Он уже отдал Гарри свой халат и даже родовое кольцо, которое явно ценнее каких-то рубашки и пары брюк. Их приходится основательно закатать. Это Гарри ниже среднего или Гонт слишком высокий?.. Скорее всего, и то, и другое. Если честно, Гарри чувствует себя нарядившимся во взрослые вещи ребёнком. Заняться здесь особо нечем, разве что читать, но и это — своеобразный вызов: большинство книг на иностранных языках, а некоторые столь стары и хрупки на вид, что их и трогать страшно. Гарри выбирает тонкую книжицу с нижней полки, которая будит в нём странную ностальгию. Чудной, выцветший шрифт заставляет щуриться до рези и перечитывать предложения по несколько раз, чтобы уловить смысл. Гарри упорно продирается сквозь трагическую притчу о колдуне, спрятавшем сердце в хрустальном ларце, хотя за глазами ноет от напряжения, да и сюжет не особо интересен. Со вздохом потерев виски, он сдаётся и уже закрывает книгу, когда невзначай замечает картинку на одной из страниц. Гарри снова листает их и находит над заголовком «Сказки о трёх братьях» тонко выведенное изображение, очень уж похожее на то, что вырезано на кольце. Гарри трёт знак на камне подушечкой большого пальца и медленно проворачивает кольцо, высматривая надписи на ободке, но ничего такого не замечает. Жаль, нельзя его снять и проверить изнутри… Рядом раздаётся мягкий, тёплый, чуть писклявый голос. Гарри вздрагивает и вскидывает взгляд: длинные уши и огромные, с блюдце, глаза… В груди всё болезненно сжимается. Он давится воздухом и издаёт неожиданный — печальный, непрошенный — для себя звук: — Дд-Дахх-бб… Домовик неуверенно дёргает ушами и снова открывает рот. Он говорит… он не говорит. Разрозненные слоги с вопрошающими интонациями не складываются в слова. Гарри будто слушает тарабарщину ребёнка. Даже если в этом бессвязном потоке и есть смысл, он его не улавливает. Гарри вдруг ударяется в слёзы и пытается дать волю рвущемуся с языка слову: — Д-Дд-Добб… В ту же секунду появляется Гонт, падает перед ним на колени и обхватывает заплаканное лицо. — Что случилось, дорогой? Что тебя расстроило? Гарри так трясёт, что он не может вымолвить ни слова и лишь бросает умоляющий взгляд Гонту за плечо. Тот, поджав губы, резко оборачивается к растерянному эльфу. — Гобиас, объяснись. — Гобиас не знает, что произошло, сэр, — отвечает домовик на чистом английском, и Гарри вздрагивает, огорчаясь ещё больше. — По приказу хозяина Гобиас пришёл проверить, всё ли хорошо у молодого хозяина, когда молодой хозяин заплакал! Гобиасу очень жаль, если он чем-то огорчил молодого хозяина, сэр. Гарри мало-помалу успокаивается, замечая то, что помешала увидеть паника: не тот нос, глаза не того цвета, голос на пару октав ниже, чем помнится. Это не… не… не тот. Это — Гобиас. Гарри знал его прежде? И почему нормально он заговорил только рядом с Гонтом? Словно задавшись тем же вопросом, Гонт снова смотрит на Гарри, жёсткие складки в уголках его губ смягчает задумчивость. — Любопытно… — бормочет он и встаёт, не сводя с Гарри глаз. — Гобиас, говори. Не важно что, главное — произноси всё ясно и отчётливо, пока я тебя не остановлю. — Эээ… что ж, сэр, Гобиас не знает, что сказать, но он… — где-то посреди предложения Гонт накладывает на себя чары Головного пузыря, чтобы ничего не слышать, а Гарри снова пробирает нервная дрожь: эльф продолжает говорить, но он ни черта не понимает. Гонт отменяет чары. — …какой у молодого хозяина любимый десерт и, если он… — Гонт поднимает ладонь и сжимает её в кулак. Домовик тут же замолкает. Гонт пристально смотрит на растерянного, по-прежнему сидящего в кресле Гарри и выдыхает: — Удивительно. — Какого хрена? — вопрошает Гарри дрожащим голосом, силясь совладать с дыханием. Погладившая макушку рука очень помогает. — Похоже, ты понимаешь других, только если их слышу я. — Да, блядь, неужели, Шерлок? Об этом я как-то и сам догадался! — огрызается Гарри. — Я спрашиваю, почему так вышло? Гонт не больно, но ощутимо щиплет его за ухо. — Ты волнуешься, дорогой, я понимаю, но не кричи на меня. Я тоже пытаюсь разобраться в ситуации. — Да, ты прав. Прости. Пальцы продолжают нежно гладить по голове, и Гарри с трудом сдерживает желание потереться носом о ладонь Гонта, как клятый кот. Уж очень споро уходит всё плохое под чуткими прикосновениями. — Гарри, — Гонт зовёт так ласково, что он расцветает от одного голоса. — Я послал Гобиаса тебя проверить, ощутив твою тревогу. Чем ты занимался до его прихода? — М, читал, — Гарри поднимает соскользнувшую с колен на пол книгу и передаёт её Гонту. — Забавно, я не слышу английский и не могу на нём разговаривать, но читаю без проблем, — он сводит брови. — Ну… не то чтобы совсем «без проблем», но… приемлемо. — За речь и чтение отвечают разные доли мозга, — рассеянно бормочет Гонт, разглядывая обложку. — Почему ты выбрал именно её? — Не знаю. Она самая тонкая? — со стыдливой, самоуничижительной улыбкой признаётся Гарри, и Гонт кривит губы. — Что ж, мудро начинать с малого, прежде чем хвататься за сложное, — соглашается он и суёт книгу в карман. — Я подберу для тебя что-нибудь получше собрания детских сказок. — Эй, они стояли в твоей библиотеке, приятель, — Гонт тихо смеётся, но согласно кивает. Гобиас дёргает ушами и удивлённо поглядывает на хозяина, словно впервые слышит его смех, и потому что внимание Гарри переключается на домовика, Гонт тоже переводит на него взгляд. — Ты хотел что-то узнать, Гобиас? Про любимый десерт? — он снова выжидательно смотрит на Гарри, вскинув бровь. — А, да… — тот напрягает память, но в ней ничего не всплывает. Видя его растерянность, Гонт поворачивается к эльфу. — Не подашь поднос с пробными вариантами? Посмотрим, может, что-нибудь пробудит воспоминания. Отвесив парадный поклон, домовик тут же исчезает. — А ты не знаешь? — любопытствует Гарри, когда они остаются одни. Гонт моргает и плавно садится на диван, по-прежнему не сводя с Гарри глаз. — Забавно, но я ни разу не додумался об этом спросить, — признаётся он с кривой улыбкой. — Ужасное упущение с моей стороны. — А какой твой любимый десерт? — есть в этом что-то до головокружения восхитительное: заново узнавать человека, с которым вроде бы и так знаком. От этого их тёплые отношения словно наполняются освежающей новизной. — Я неравнодушен ко всему с малиной, — Гонт смотрит на него этим своим немигающим взглядом. — Ты, к слову, первый, не считая эльфа, меня об этом спрашиваешь. — В смысле, совсем первый? Тогда понятно, почему ты и меня не додумался спросить. — Возможно, — взгляд Гонта опускается на ковёр. — Полагаю, подобные мелочи никогда меня не интересовали, — их глаза снова встречаются. — Говоря откровенно: до сих пор не интересуют, если дело не касается тебя. В Гарри вновь порхают бабочки, а сам он мечется между неловкостью и польщённостью. — Так у тебя нет ни друзей, ни семьи? — осторожно уточняет он и куда тише добавляет: — Только я? — Только ты, — Гонт произносит это не с печалью и безысходностью, а с упоением. — Разве нам с тобой, кроме друг друга, нужен кто-то ещё? Гарри теряется от неожиданного, болезненно искреннего вопроса, сомневаясь, что инстинктивный ответ — конечно, им нужны другие люди, нужны верные друзья и товарищи — правильный, а не набор банальностей, который первым приходит на ум, когда ничего о себе не знаешь. А ещё вопрос Гонта — ответ на неозвученный вопрос Гарри, подтверждающий, что о нём никто не спрашивал, что до него есть дело лишь Гонту, нанятому им целителю и домовику. В груди ноет знакомой тупой болью, и смутные воспоминания о «семье» вдруг проступают ярче всех событий прошлого. — Мы оба сироты, — выпаливает Гарри и распахивает глаза, пойманный внезапным, пусть и горьким видением. — Я вспомнил! Мы оба росли без семьи! — Да, — кивает Гонт с непонятным выражением и освобождает место рядом, когда на обеденном столе перед ним возникает поднос со сладостями, молоком и кофе. — Ты ходишь гораздо лучше, чем вчера, — меняет он тему, наблюдая, как Гарри идёт к дивану, а потом впервые замечает, во что тот одет, и легонько проводит длинными пальцами по подвёрнутому рукаву. — И ты… в моей одежде? — Прости, мне не следовало… — Нет, не извиняйся, — перебивает Гонт и прижимает большой палец к внутренней стороне его запястья. — Бери всё, что тебе приглянётся. — Эм… ладно. Я просто не хотел целый день слоняться в пижаме. — Моя вина: я совсем забыл о повседневной одежде. Мы решим этот вопрос, — Гонт медленно обводит взглядом остальной наряд, не переставая рассеянно теребить рукав. — А до тех пор мой гардероб в твоём распоряжении. Он наконец убирает руку и поворачивается к столу. — А теперь давай посмотрим, удалось ли эльфу приготовить твой любимый десерт с первой попытки. Гарри берёт нечто похожее на бисквитное печенье с шоколадной крошкой. — Как прошли встречи?.. Стой, ты же не примчался сюда прямо с одной из них? — Именно так, но прийти было важнее. — Перерыв на кофе с печеньками важнее работы? — дразнит Гарри. — Перерывы важны, — с нажимом отвечает Гонт. — Но проверять тебя — ещё важнее. Не найдясь с очередной остротой, Гарри смущённо отводит взгляд и суёт в рот печенье. Оно в меру сладкое, чтобы оттенить горький шоколад, а под глоток кофе послевкусие делается только лучше. Впрочем, ничего особенного. Гарри тянется к кексу под бледно-розовой глазурью. Гонт тем временем макает печенюшку с малиновым вареньем в чашку и кусает. Это так мило. Гарри думает его поддразнить, но не уверен, как это воспримут. Манеры и внешний вид, похоже, много значат для Гонта. С другой стороны, он словно холоден и равнодушен ко всему, кроме Гарри. Когда содержимое подноса — весьма вкусное — заканчивается, Гарри понимает, что его ничто не зацепило. Гонт снова уходит неохотно, хотя Гарри заверяет, что всё будет хорошо, и обещает не плакать по пустякам до его возвращения. — Не думаю, что это были пустяки, — мрачно возражает Гонт. — Хотел бы я знать, — он испытующе вглядывается в глаза Гарри, и перед внутренним взором проступают смутные тени, вызванные появлением Гобиаса. Гарри вцепляется пальцами в колени. Чужой взгляд смягчается, и неясные образы пятятся на задворки сознания. — Не будем торопить события. Пусть всё случится само собой. Какие бы тайны ни хранил твой разум, мы откроем их одну за другой. Между ними повисает призрачная нить нетерпения и разочарования, а ещё — едва уловимый, блёклый след облегчения.