полярное сияние

Через несколько безмятежных, мерных дней с человеком, которого Гарри не помнит, но будто всю жизнь знает, он решается спросить: — Так что это за… связь между нами? Гонт перестаёт писать, откладывает перо и поворачивается так, чтобы обратить всё внимание на Гарри. Тот сидит на диване, подобрав под себя ноги. — Я о нашем, эм, языке душ, который никто больше не понимает, — Гарри сгорел бы от смущения из-за пришедших на ум поэтических оборотов, но меж ними разливается довольный до головокружения гул, чувство правильности. Он тихо смеётся и заканчивает вопрос: — Что это? Не отводя взгляда, Гонт улыбается шире и словно так же широко распахивает сердце. Боги, как он красив. — Парселтанг. Гарри инстинктивно смотрит на цепочку медальона, уходящую под расстёгнутый ворот рубашки. — Парселтанг, — повторяет он. Ему нравится, как звучит это слово, а Гонту ещё больше нравится, когда его произносит Гарри. — Язык змей? — уточняет он. И то, и другое для него одинаково на слух, разница — в едва заметном оттенке слогов. — Да, — гордо и довольно подтверждает Гонт. Гарри чуть не спрашивает, значит ли это, что он сможет поговорить со змеями… Но вовремя себя останавливает: Гонт пока к такому не готов. Ему не по душе уже то, что Гарри без его присутствия почти понимает Гобиаса, когда тот приносит перекус или приходит его проведать. Гонт не запрещает эльфу этого, зная, что толком не говорящий Гарри рад любой компании. Гарри же знает, что Гонт — пусть это и неразумно — хочет быть единственным центром его внимания. Это даже как-то льстит. — Что пишешь? — задаёт Гарри другой вопрос. — Казённые письма на скучные политические темы, — отвечает Гонт, словно отмахиваясь, хотя прекрасно понимает, куда клонит Гарри, и понимает, что это работает в обе стороны. — Ты не считаешь их скучными, просто хочешь, чтобы я так думал, — обличает его Гарри. Гонт поджимает губы, собираясь то ли улыбнуться, то ли нахмуриться — он делает так всякий раз, когда Гарри настаивает на своём — а потом задумчиво щурится. — Так иди сюда. Если тебе любопытно, можешь заглянуть мне через плечо. Гарри застывает, округляя глаза. Неожиданно. Вообще-то, ему пока ничего не запрещали, чтобы разрешать: Гонт не скрытничает и рад ответить на любой вопрос, если Гарри хватает духу его задать. На самом деле вопросов у него на целую библиотеку, но живёт в нём какая-то привычка или даже инстинкт, который вопит дурным женским голосом, требуя заткнуться и ничего не спрашивать. А ещё сам Гонт признался, что не хочет понукать воспоминаний Гарри, влияя на них своей точкой зрения, потому что это может «изменить его восприятие и необратимо повлиять на мнение». Что бы это ни значило. Гарри откладывает послеобеденный перекус — пряные засахаренные финики, которые, вероятно, раньше не были его любимым десертом — подходит к креслу и, закинув одну руку на спинку, другой упирается в подлокотник. Гарри делает вид, что не замечает пристального взгляда, отмечающего каждое его движение, вместо того чтобы смотреть в пергамент на столе. Забавно: когда Гонт нависает над ним вот так, Гарри чувствует себя спрятанным и хрупким (в хорошем смысле), но сейчас ему скорее неловко. Гарри не кажется себе ни выше, ни внушительнее. Бока легко, как пёрышко, касается ладонь, но Гарри ясно ощущает скольжение костяшек по ткани рубашки. Должно ли это подбодрить его или отвлечь? В любом случае, выходит и то, и другое. Гарри вчитывается в строки, с радостью понимая, что за последние несколько недель скорость у него подросла. А вот содержание письма не радует: оно в самом деле скучное. Вот откуда Гарри знать, что такого важного в обновлённой попечительской политике касательно разрешений на «новое зонирование» и что такое «воссоединение с приёмной семьёй»? Но фраза о чарах памяти где-то посреди очередного абзаца привлекает внимание. Он поглаживает нижний ободок кольца большим пальцем и спрашивает, указывая на строчку: — Это же не мой случай? — Думаешь, я бы об этом не сказал? Гарри фыркает. — Мне иногда кажется, тебе так нравится моя полная зависимость от тебя, что ты и не хочешь, чтобы ко мне возвращались воспоминания, — легкомысленно отвечает он. Гонт не смеётся, а делается задумчивым, и Гарри тут же с улыбкой предупреждает: — И не пытайся солгать. — Нет, тебе не стирали память. Я по-прежнему считаю это симптомом затянувшегося сна и что со временем и воспоминания, и утраченные навыки вернутся, — и куда мягче Гонт добавляет: — Они — неотъемлемая часть тебя, и ты имеешь полное право знать о собственном жизненном опыте. Гарри прищуривается, уловив тень недосказанности, и Гонт покорно склоняет голову. — Должен заметить, ты и без него знаешь меня слишком хорошо, — он словно смотрит в себя, подбирая слова. — Твой путь был… непрост и нередко мучителен, Гарри. Несмотря на нашу связь, ты… закрывался от меня. Можно даже сказать — замыкался. Гонт заправляет волосы Гарри за ухо, наслаждаясь тем, что может это сделать. — Я не скучаю по стенам между нами, дорогой. Да, прошлое делает нас теми, кто мы есть, но и сейчас ты — это ты, только… чище, открытее, — он улыбается редкой для себя зубастой улыбкой. — И я вижу и узнаю тебя так, как ты никогда бы не позволил. Гарри отстраняется, но берёт Гонта за руку, давая понять, что это не отказ. — Я… спасибо. За честность, — он разглядывает их сплетённые пальцы, не смея поднять глаз, и приваливается к краю стола, почти садясь на него. — Так о чём оно? — Гарри косится на позабытый пергамент. Гонт тоже смотрит на письмо, словно силится вспомнить содержание. — В основном о поправках к законам по социальному обеспечению и поддержке, — расплывчато отвечает он, думая о другом, и тут же чувствует недовольство Гарри подобной уклончивостью. Их взгляды снова встречаются, и Гонт берёт в ладонь вторую руку Гарри. — Когда я занял пост в правительстве, в системе многое приходилось менять. Это, конечно, было непросто, но самым большим моим достижением стала новая программа опеки и усыновления магических детей. При прежних порядках они оказывались на обочине нашего мира и в худшем случае были обречены на гибель или забвение, а в лучшем — росли сорняками в асфальте, хотя их изначально можно было воспитывать в среде, которая привела бы к их процветанию, — он нежно сжимает руки Гарри. — Детей, как мы, Гарри. И казалось бы, человеку без прошлого ответить на это нечего, но в нём эхом разносится отголосок того одиночества, нота безнадёжной тоски от холодных рук, тёмного чулана и равнодушного пренебрежения. Цветок, бездумно раздавленный чужою ногой. Гарри не нужно помнить, чтобы понимать. И то, что он знает о себе именно это — дикая несправедливость. Гарри сейчас — чистый лист, но следы его детства неизгладимы, как шрам на лбу (по словам Гонта, Гарри получил его в младенчестве) или странная надпись «Я не должен лгать» на руке (помрачневший Гонт признался, что о происхождении этого шрама Гарри не рассказывал). Что ему было делать, как не сжать беспомощно эти нежные ладони, не запечатлеть на чужом лбу ласковый поцелуй, от которого в горле у обоих встаёт ком? Крепче сцепившись пальцами, они замирают так, одинаково потрясённые.

* * *

— Ты пробудил во мне потребность в тебе, — раздаётся во сне, и он чувствует страх с сожалением, но не раскаяние. Как можно раскаиваться, если это привело их — вместе — сюда? — Я скучаю по тебе, коварное создание. Но Гарри же тут, и Том — тоже. И он знает, что их душа услышит эти его слова. Ему просто нужно побыть здесь, где нет ничего, но есть они, ещё чуть-чуть. Однажды он листал страницы перемазанными чернилами пальцами и спрашивал у Тома, бывшего не совсем Томом, каково ему там. Одиноко? Страшно? Чем он занимается, если Гарри с ним не разговаривает? Том, бывший не совсем Томом, молчал так долго, что Гарри наивно испугался, уж не развеял ли он магию глупым вопросом. «Хватит спрашивать», — твердила тётя, но, получив письмо из Хогвартса, он перестал ей верить. А что если, что если… Но потом Том, бывший не совсем Томом, всё-таки ответил: — Не бойся, дорогой, после смерти ничего не остаётся, — как будто это должно было успокоить. Но когда слёзы Гарри коснулись мигом впитавших их, как и чернила, страниц, он поспешил развернуть свою мысль: — Ничего не остаётся, потому что когда мы не переписываемся, меня как бы не существует, так что, прошу, не плачь, — чуть погодя проступили следующие, словно чуть неуверенные слова. — Быть может, храни этот дневник воспоминания ещё одного мальчика, всё было бы иначе. Быть может… я был бы рад компании. Гарри быстро захлопнул книгу, испуганный и воодушевлённый. Быть может… Том намекнул, что он — воспоминание, отпечаток пребывающего где-то разума. Представьте: два мальчика вместе живут в дневнике, а в реальном мире мальчик и мужчина живут раздельно! Как это прекрасно… и странно грустно. Гарри спит и парит в пустоте, но полностью осознаёт себя, потому что он не один. Теперь он понимает, почему Том, бывший не совсем Томом, не боялся: в ничто бояться нечего. Есть только пустота, и Гарри знает своё место в ней лишь потому, что не один. Восхитительная ирония растекается по онемевшему языку тающим шоколадом. Теперь он знает, что раскаивался однажды, задыхаясь от стыда, потому что поверил в возможность, которая даже не была настоящей, которая была ложным соблазнительным посулом. Поверил в ухаживание, в котором — тогда — не было и намёка на романтику, но которое, несмотря на всю свою неискренность, было искренним. Как приятно узнать, что ложь может обернуться реальностью, на которую и не рассчитывал мальчик, бывший не совсем мальчиком. Красивый темноволосый юноша, скрюченное, заходящееся плачем дитя, незримое, но до боли знакомое присутствие, что обнимает его во тьме и ждёт своего часа — всё это заново пересобранные частицы единого целого, которое теперь идеально ему подходит. Или, правильнее сказать: которое идеально под него подогнали. Сны, видения, смутные образы прошлого — всё растворяется на тонкой грани сна перед пробуждением, но на сей раз остаётся путеводная нить. Гарри просыпается. Гонт просыпается. Оба садятся в постели и поворачиваются друг к другу, опьянённые невысказанным удивлением, которого один из них не понимает. Гарри кладёт ладонь Гонту на щёку — на сей раз это он не может удержаться от прикосновения — и широко улыбается с колотящимся в горле сердцем. Потому что он видит, помнит и знает. — Том. Лицо под ладонью и кончиками пальцев горит.