полярное сияние

Кожу обжигает электрическим разрядом, разъедающим ядом. Словно плоти до́лжно осыпаться с шипением, обращаясь пеплом. И на ужасный миг лицо перед внутренним взором в самом деле оплывает, но не этого мужчины, а другого: ненависть, жажда убийства, ужас в глазах, фиолетовая ткань на полу, что-то оттягивает карман мальчика. Что это?.. Что это? Просто сон. Тише, тссс, забудь. Гарри и Гонт — Том — отшатываются, но остаются рядом: коленями на кровати, лицом друг к другу. Гарри выдыхает. Ни на его ладони, ни на лице Гонта нет и следа ожога. Тот опасливо проводит кончиками пальцев по щеке, словно тоже это почувствовал. — Почему… — голос у Гонта скрежещущий и непривычно высокий. Он тут же откашливается, но Гарри всё равно вздрагивает. — Почему ты вспомнил это имя? — Гонт впервые избегает его взгляда. — Я… что-то не так? Оно же твоё? — Гарри сглатывает, уже жалея, что открыл рот. Не такой реакции он ожидал. Настороженность Гонта от, казалось бы, элементарного вопроса сменяется неуверенностью, будто он действительно не знает, как ответить. К слову, это уже происходило прежде, так они сошлись на Гонте. — Почему ты вспомнил это имя? — повторяет тот, словно самому себе, и стискивает зубы. — Что тебя подтолкнуло? — Гонт не это хочет спросить, но тут Гарри хотя бы есть что сказать. — Ты был таким молодым… примерно моего возраста, — он сводит брови, едва произносит это. Откуда он помнит Гонта-подростка, если между ними разница лет в?.. Неважно. Гарри подумает об этом потом, а сейчас сосредоточится на деталях. Гонт тоже теряется, явно пытаясь понять, как такое возможно. Подозрение зарождается в нём прежде, чем Гарри говорит: — В воспоминании. Это был ты, но как будто и не ты? Так ты представился, когда мы встретились, — с ребяческой застенчивостью и смущением он мягко добавляет: — Ты был моим другом. Гонт, наконец, вскидывает взгляд. — Вот как? — глухо спрашивает он со странно нескладной, быстро вянущей улыбкой. И чем дольше они вглядываются один в другого, тем явственнее неловкость вытесняет ошеломление, с которым они проснулись. — Произнеси его ещё раз. — Нет, — тут же отвечает Гарри. — Оно тебе не нравится. — Верно, но нравится тебе. За своим… удивлением я ощутил… — Гонт запинается, не находя слов, и хватает Гарри за руки. — Произнеси его ещё раз, — повторяет он. — Так же, как тогда. Гарри смущается сильнее прежнего, но зажмуривается на миг, нащупывая то самое чувство, и послушно произносит: — Том. Гонт будто не замечает, как крепко сжимает его ладони, и распахивает глаза. Едва заметно, но это стирает годы с лица, отчего сходство с образом из сна лишь крепнет. — О, — выдыхает Гонт так мягко, что Гарри непременно потянулся бы к нему, если бы его уже не держали. — Никто никогда не произносил моё имя так, — Гонт наконец чуть ослабляет хватку. — Оно вызывало неприятные ассоциации, от которых я давным-давно решил избавиться, но из твоих уст оно звучит иначе. Гарри облизывает губы. — Тогда я могу и дальше так тебя звать? — Да, но ты и только ты, — Гонт тянет его на себя, и Гарри охотно обнимает его за шею. Теперь они стоят друг перед другом на коленях, щека к щеке, и следующие тихие слова щекочут Гарри ухо: — Не используй это имя при посторонних. Едва ли круг «посторонних» в ближайшее время расширится до кого-то, кроме Гобиаса и целителя Бакши, но Гарри кивает, трясь щекой о щёку Гонта… нет, Тома. Отныне он — Том. Ощущение приятно тёплое, хоть и непривычное из-за бородки и утренней щетины. Отпустить друг друга не так-то просто, ведь ни один из них этого не хочет. Но когда у Гарри немеют подогнутые ноги, приходится отстраниться и сесть на край кровати, чтобы вытянуть их, а потом встать. Том за спиной делает то же самое. Даже после того как они умываются и одеваются — закатывая рукава рубашки, Гарри задаётся вопросом, когда Том сдержит слово и достанет ему одежду по размеру — царит сумрак. Гарри не собирался будить их ни свет ни заря, но опять ложиться в постель не хочется. Обычно Гонт открывает дверь кабинета и велит Гобиасу подавать завтрак, но сейчас поворачивается и замечает: — Солнце ещё не встало. Хочешь полюбоваться первым после возвращения из-за Завесы рассветом? — Снаружи? — у Гарри от волнения срывается голос. — Я же обещал построить туристические маршруты? — Том с улыбкой предлагает руку. — Начнём с утреннего чаепития в саду на заднем дворе. — Я всё приготовлю, — принимает его ладонь Гарри: едва ли Гобиас проснулся, да и незачем дёргать его в такую рань. Он не успевает это сказать, как Том тянет его на себя, грудь к груди, и крепко обнимает. Под ложечкой неприятно сосёт, воздух сжимается и схлопывается, а спальню сменяет узкий коридор с цветочными обоями: на тёмном сине-зелёном полотне тут и там виднеются пыльные росчерки розового и жёлтого. Рядом с головой тихо гудит старинный настенный светильник. Гарри сосредотачивается на нём, пережидая тошнотворную волну и неосознанно цепляясь за рубашку Тома. — А как-то попроще входить-выходить можно? — с надеждой спрашивает он. Том усмехается и разворачивает их к стене. — Положи руку сюда, — он ведёт кончиками пальцев по бутону нераспустившейся розы. Гарри подчиняется. — Это не стена, а дверь. И со словами Гонта бумага под ладонью обращается гладким тёмно-вишнёвым деревом. Гарри берётся за медную ручку и заглядывает в их кабинет с огромным камином слева и двойной дверью, ведущей в спальню, справа. Невидимый проход так хорошо вписывается в обстановку, словно был здесь всегда. И это, вдруг понимает Гарри, в самом деле так. Значит, эта часть дома защищена иначе. — Наши комнаты под Фиделиусом? — Так уж вышло, что их нужно защищать особо, — Гарри знает, на что — точнее, на кого — намекает Том, и заводит глаза, скрывая смущение. — Посетители ослабляют чары, а в мой дом приходит много гостей. В наши же покои доступ открыт только твоему целителю в моём сопровождении… а раз ты проснулся и в состоянии ходить сам, то и ей незачем тут появляться. — Кто Хранитель? — Гобиас, разумеется, — Том закрывает дверь и ведёт Гарри к лестнице дальше по коридору. — Было время, когда я не принимал в расчёт верность хорошего домовика, — признаётся Гонт, — теперь я не столь наивен. Если Гобиас уйдёт на покой раньше, чем умрёт, он передаст секрет преемнику и попросит стереть ему память. Я отдал такой приказ. — Домовик может уйти в отставку? — недоверчиво спрашивает Гарри, понимая, насколько абсурдно и несправедливо по отношению к эльфам вообще задаваться такими вопросами. — Если захочет, — жмёт плечами Том и обнимает его за талию, чтобы помочь спуститься, хотя минуту назад признал, что Гарри отлично передвигается сам. Впрочем, это не напрасная мера: наверху лестницы Гарри настигает вертиго. Нет, не вертиго. Дежавю. Причудливые, хоть и выцветшие обои ветшают, свет тускнеет, а покрытые слоем пыли подгнившие ступени скрипят. Гарри поднимается по ним вверх, а не вниз. Ползёт на животе к незнакомой, скрюченной в тенях фигуре. Он пошатывается, упираясь ладонью в стену, и чувствует подкатывающую тошноту. Том следует за ним, пытливо вглядываясь в помутневшие глаза. — Я здесь уже бывал? — сдавленно спрашивает Гарри. — До того… до того, как тут всё отремонтировали? — Похоже на то, — мягко отвечает Том. — В некотором смысле, — он подступает к Гарри, словно к напуганному животному. — Поместье годами стояло заброшенным, и всё же, несмотря на плачевное состояние, оно — всё моё наследие, если не брать в расчёт кольцо и медальон, — иронично замечает Гонт, оттягивая цепочку на шее. — Я мог жить где угодно, но этот дом всегда оставался моим, так почему было не привести его в порядок и не перебраться сюда? Привалившийся к стене Гарри осматривается новыми глазами, и деревянные резные панели, старинный светильник и расписанные розами обои вдруг кажутся не очаровательно уютными, а мрачно угнетающими. Гарри едва не подпрыгивает, когда Том проводит кончиками пальцев по его запястью. — Знаешь, тут не водятся призраки, — дразняще шепчет он. Гарри отвечает застенчивым смехом. — Я так и не думаю, — это неправда, но он не хочет ни спрашивать о скрюченной фигуре, ни даже вспоминать о ней. Гарри снова смотрит Тому за плечо, но ступеньки перед ним самые обычные, обои целы, а вся комната залита мягким светом. Ни намёка на пыль. Внизу всё — к странному его облегчению — оказывается незнакомым. Том ведёт их на большую и, по сравнению с остальным домом, как-то без изысков обставленную кухню: здесь всё заточено под практическое применение и не предполагает приёма гостей. Впрочем, так, наверное, и бывает в поместьях, где хозяин в жизни не зайдёт в предназначенное для обслуги помещение. Гарри смутно догадывается, что это должно его возмущать, но не понимает почему. Он шарит по ящикам, пытаясь найти всё для чаепития. Том не возражает и не удивляется его желанию сделать всё самому. Он, видимо, знает, как Гарри необходимо это, пусть и крохотное, но вовлечение и соприкосновение с пространством, ставшим ему новым домом. Гарри находит не чай в пакетиках, а листовой. Чайник уже на плите, но заварника, который обычно приносит Гобиас, нигде не видать. Гарри жмёт плечами: что ж, значит, будут действовать по старинке, стараясь не хлебнуть плавающих на дне чаинок. Том просто наблюдает за его суетой, привалившись бедром к кухонному столу, и, похоже, согласен на любые варианты. Они молчат, когда закипает чайник, молчат, когда Гарри разливает воду по чашкам. От обыденности этих действий волнение утихает. Том левитирует поднос, чтобы им не пришлось его нести, и идёт к двери. Когда они выходят наружу, небо уже не чёрное, а серое, и Том ведёт их к паре металлических садовых кресел на мощёной террасе, не зажигая палочки. Он опускает поднос на маленький столик между ними и мановением левой руки убирает грязь и влагу с мягких сидений и точёных, изящных спинок. Воздух напитан утренней росой и запахом приближающегося дождя, хотя на небе ни облачка. Гарри вдыхает полной грудью и улыбается, заранее считая это утро самым прекрасным в жизни. Несмотря на царящий кругом покой, Гарри отчего-то не сидится на месте: он то подаётся вперёд, то принимается ёрзать. Том рядом тихо смеётся. — Солнце не встанет быстрее только потому, что тебе очень этого хочется, дорогой. Ни один волшебник не в силах повлиять на это, даже мы с тобой. Если честно, Гарри надеется, что этот восход растянется в веках: он не знает, сколько времени у него останется после рассвета, чтобы надышаться упоительным утренним воздухом. Серый медленно сменяется оранжевым с розовым, и они снова молчат, наслаждаясь обществом друг друга. Сад оживает, заливаясь цветами весенних растений: здесь есть нежно-голубые дельфиниумы и лаванда, малиновые наперстянки, мальвы и кусты гортензии; по шпалерам поднимаются розовые розы, точь-в-точь как на обоях поместья. Гарри с предвкушением представляет, сколько времени будет проводить тут в будущем. — А вон там что? — спрашивает, наконец, он, указывая на приземистое кирпичное строение за цветущими кустами в углу высокого каменного забора. На сарай оно не похоже, в отличие от небольшого деревянного сруба чуть в стороне. — Домик для эльфов. Но не слишком ли он мал для нескольких домовиков? Да и Гарри пока видел одного только Гобиаса. — А сколько их? — Трое. Гобиас, помимо обязанностей Хранителя, выполняет разные поручения и шефствует над двумя другими. Его брат Гофри в основном заведует кухней, а сестра Джилли — окрестностями. — Если сад её рук дело — она большая молодец. И еда тоже отличная, просто я думал, что этим занимается Гобиас, — Гарри с неловкостью вспоминает, что Том как-то упоминал о других эльфах в доме. — Я велю Гобиасу передать твои комплименты, — Гарри невольно сильнее сжимает пустую чашку от чужого явственного, пусть и сдержанного раздражения. Ну конечно. Он опускает чашку и обращает к Тому благодарную улыбку. — Спасибо, что привёл меня сюда. Здесь очень красиво. Том улыбается в ответ, но его ревность стихает, лишь когда Гарри тянется и накрывает его ладонь своей. «Вот же чудак», — с ласковой насмешкой думает Гарри, но не произносит этого вслух. Он уже достаточно взрослый, чтобы понимать: даже зрелые, рациональные люди часто беспричинно хотят весьма подростковых вещей. А у них с Томом так вышло, что они видят друг в друге скрытое от остальных. Гарри убирает руку и задевает чашку рукавом. Тихий звон фарфора, туманное утро и душистый цветочный аромат будят воспоминание о затянутой разноцветными занавесками комнате с мутным от благовоний воздухом. Повинуясь порыву, Гарри переворачивает чашку вверх дном на блюдце, ждёт немного, а потом поднимает её и смотрит на получившееся из заварки пятно. Том тоже подаётся ближе. — Изгибы, лишённые всякого символизма. Отлично сработано, дорогой, впервые вижу настолько неясные результаты гадания по чаинкам. — Ну не знаю, — тянет Гарри и прикусывает губу, сдерживая усмешку. Он прекрасно знает, что приходит на ум при взгляде на эти изгибы. — Видишь утолщение с этого конца? Как по мне, похоже на… хм, узловатую метлу, — Гарри хихикает и, даже не видя, ощущает, как Том закатывает глаза. — Очень смешно, любовь моя, — хмыкает тот, словно не знает, что Гарри чувствует его невольное веселье от столь по-мальчишески незрелого юмора. — Не говори, будто сам этого не заметил. А теперь показывай, что там у тебя, — секунду спустя Гарри понимает двусмысленность последних слов и нещадно краснеет, и даже зажмурившийся от смеха Том не умоляет горячую вспышку стыда. — Ты знаешь, о чём я! — Хмм, — мычит Том с такой ехидной ухмылкой, что Гарри готов ему врезать. Впрочем, Гонт тут же выполняет его желание и переворачивает собственную чашку. — Я передумал, — чуть погодя замечает он. — Вот это бесформенное нечто — самый неясный результат гадания по чаинкам. — Нет уж, так просто ты не отделаешься, — не сдаётся Гарри и крутит его блюдце, чтобы рассмотреть получившуюся кляксу со всех сторон. — Может, это… хм… — он щурится, — кто-то в платье? Или, скорее, в мантии. — В этом проблема предсказаний, — Гарри поднимает взгляд. Том по-прежнему улыбается, но уже как-то серьёзно. — Их смысл чаще понимаешь задним умом, да и то не всегда, — его глаза скользят по шраму Гарри. — С некоторых пор я не особо им доверяю: слишком хорошо знаю цену этого доверия. Гарри вдруг осознаёт, как близко оказались их лица. Стоит лишь наклонить голову, и можно запечатлеть очередной мягкий поцелуй у Гонта на лбу, или на щеке, или… ниже. Гарри отшатывается, садится ровнее и с деланным интересом всматривается куда-то вперёд, остро чувствуя, что Том не следует его примеру и не сводит с него глаз. Понял ли он причину такой внезапной застенчивости? Гарри не знает. Он не ощущает никаких перемен, только довольную гордость и затаённую жадность во взгляде.