полярное сияние

Гарри вскидывает голову на очередной раскат грома вдали и смотрит, как собиравшийся всё утро дождь бьёт наконец по стеклу. Руки греет чашка кофе. Вот уже второй день ему приходится оставаться дома из-за погоды, и, хотя он с удовольствием проводил бы время в саду, сидеть вот так перед панорамным окном, слушая весенние шторма — тоже хорошо. Даже серый от свинцовых туч солнечный свет воодушевляюще прекрасен по сравнению с их замкнутыми комнатами. Они по-прежнему едят в кабинете только потому, что столовая поместья чересчур велика и официозна для двоих, но в остальном Гарри старается в «особо охраняемых покоях» исключительно спать. У Тома большой дом, но не настолько, чтобы заблудиться или чувствовать себя неуютно. И Гарри наконец познакомился с двумя другими эльфами. Впрочем, они вечно так заняты, что просто кланяются на приветственное помахивание и мчатся дальше по делам. Напротив места, где Гарри коротает дождливые дни, находится музыкальная гостиная с натёртым до блеска фортепиано; на вид оно так безупречно, словно его лишь протирали от пыли, а не использовали по назначению. Ещё в доме нашлась другая небольшая библиотека, полная, к восторгу Гарри, самых разных маггловских книг, таких же нетронутых, как фортепиано: они даже расставлены не по жанрам, а по высоте, ширине и цвету корешков. Похоже, предки Тома были из тех, кто делает вид, что много читает. Говоря откровенно, на первом этаже почти всё «делает вид». Мебель и обстановка выглядят так дорого и «музейно», что Гарри неловко ими пользоваться, поэтому он держится обжитых на вид мест. Да и сам Том нечасто спускается на первый этаж, а на втором у него есть ещё один кабинет, где, по его словам, он принимает подчинённых со срочными донесениями. Подчинённые эти являются только по каминной сети в специально отведённую гостиную. Впрочем, «гостиная», по мнению Гарри, слишком сильное слово для пустой комнаты с парой деревянных стульев на тонких ножках. Да и стоят те от камина так далеко, что прибывшим едва ли выпадает возможность присесть у огня в ожидании, пока Гобиас сопроводит их наверх. Том словно прямо намекает, что любые посетители — нежеланные гости. Камин даже не подключён к сети постоянно, его открывают лишь для назначенных встреч. Гостевые спальни здесь тоже для вида. Гарри сомневается, что Том хоть раз позволил кому-то остаться на ночь. Желание вернуть былое величие родовому поместью понятно, но отчего не сделать его пригодней для жизни? Спросить об этом Гарри не решается из вежливости. Раздаются тихие шаги, и он переводит взгляд от окна на появившегося в дверях Гобиаса. С тех пор как Гарри выпустили из окружённых Фиделиусом комнат, домовик часто приходит проверить его вот так, памятуя, должно быть, как испугал Гарри внезапной аппарацией. — Ещё чашечку, молодой хозяин? — слова чёткие, предложения ёмкие, но в голосе ни намёка на снисходительность. Гарри недавно обнаружил, что лучше понимает английский, если смотрит на говорящего. Он опускает глаза на уже подостывший в чашке кофе, а потом снова поднимает их на эльфа и качает головой. Гобиас терпеливо ждёт, пока робко улыбающийся Гарри вспомнит слова. Глубокий, сосредоточенный вдох, прижатый к нёбу язык, и он пытает удачу с первым из них: — Н-нет, — выходит наконец у него. — Нет, ссссспасибо. Гарри до сих пор плохо даются «с» и «ш», норовящие соскользнуть в родной для него змеиный. Гобиас светится, радуясь его успехам. — Хорошо, сэр. Позже Гобиас вернётся за чашкой. Гарри снова качает головой. — Ммм, я… я ссссам её… принессссу, — из-за длинного предложения получается сбивчиво и неуверенно, но Гобиас разве что не раздувается от гордости и благородно дожидается последнего слова, прежде чем тоже мотает головой. — Это необязательно, сэр. Гарри решает не отнимать у него ещё больше времени своими разговорными потугами и с улыбкой кивает, давая понять, что Гобиас свободен. На самом деле Гарри ценит и терпеливость эльфа, и его готовность помочь, потому что Том — вопреки назначениям целителя — делать этого не собирается. Гарри слышит от него английский только когда тот сам говорит с Гобиасом, и то с трудом улавливая разницу. Тома же едва заметно, но раздражают попытки Гарри сосредоточиться на английских слогах и повторить их, словно он это не одобряет. Конечно, не одобряет, восхитительно наглый говнюк. Ему бы радоваться, что в такие моменты Гарри ловит каждое его слово, но нет, Том нахохлился, стоило Гарри озвучить эту мысль. Что ж, выходит, он был прав в своих подозрениях: критика — даже справедливая — подталкивала Тома не к рефлексии, а к желанию больше сучиться. Но кому понравится слышать о собственных недостатках? Да и Гонт тут же бросился в наступление, заметив, что нечестно со стороны Гарри пенять за чувства, которые невозможно контролировать, а ведь он сам ни словом не выразил недовольства. Гарри тихо смеётся в кружку и делает ещё глоток. Том иногда пыхтит и дуется, как дитя малое. От искры чужого любопытства усмешка Гарри становится шире. О, знай Том, что его так развеселило — поумерил бы интерес. Или нет. Ведь когда Том уходит, Гарри ощущает его скуку и стремление побыстрее вернуться домой. Гонт не рассказывает о своих делах, но ждёт, что Гарри поминутно распишет свой, прямо скажем, небогатый на события день. Это должно бы бесить. Должно бы. Если бы Гарри не тонул в радости и облегчении, стоило им оказаться в одной комнате. Если бы они оба так явственно не выдыхали рядом друг с другом после недолгих, но мучительных часов разлуки. Если бы Гонт не слушал рассуждения Гарри о том, не полезнее ли вместо сахара добавлять в чай мёд, так, будто внимает клятой Нагорной проповеди. Медовый месяц. Эти слова — вместе с приятным чувством внизу живота — приходят в голову всякий раз, когда их взгляды цепляются друг за друга в моменты уютной тишины, когда Том кончиками пальцев ведёт по внутренней стороне его запястья или ненавязчиво поглаживает по боку, или когда набравшийся смелости Гарри быстро целует Тома в щёку. Недавно он так извинялся за то, что в очередной раз назвал Гонта чересчур обидчивым. И, конечно, Том тоже это замечает, не может не заметить. Как Гарри не может не считывать ответных, похожих на шквальный огонь чувств. В последнее время они прорываются всё чаще, напоминая затягивающуюся петлю. И однажды — Гарри в этом не сомневается — она треснет. Он не знает, когда и как, но один из них непременно разобьёт метафорическое стекло между ними. Чёрт, он опять это делает. Глубокий вдох. Хорошо хоть расстояние притупляет их ощущение друг друга. Нужно сменить вектор мыслей и не отвлекать Тома от работы. Отставив уже пустую чашку, Гарри отворачивается от бьющего в окно дождя и берёт один из своих дневников. Первый он завёл, чтобы переносить на бумагу смутные, явно ведущие к чему-то образы и мысли из прошлого. Гарри надеется собрать все крошечные части пазла и рано или поздно сложить картину. И в какой-то мере у него получается: перечитывая иногда написанное, он обнаруживает новые кусочки из истории своей жизни и продолжает пополнять бессвязный на первый взгляд дневник. Со вторым дневником Гарри отрабатывает английский. Пусть за чтение, как и сказал Том, отвечают другие доли мозга, но всё должно быть переплетено. Гарри понимает, что, скорее всего, как и все дети, сперва научился говорить, а только потом читать и писать. Так отчего бы не пойти от обратного? Первая страница отведена алфавиту и сочетаниям вроде «tw», «th» и «sch», которые вместе и по отдельности звучат по-разному. Если детям объясняют, как забавные закорючки на бумаге отражают знакомые им звуки, то Гарри пытается нащупать погребённую в глубинах разума связь между известными ему буквами и плохо дающимися звуками. Это похоже на игру в «испорченный телефон». На самом деле не так уж сложно вспомнить звук, глядя на буквы, да и с умением распознавать и понимать английский у него заметные подвижки. А вот заставить упрямый язык издавать нужные звуки, не чувствуя себя ослом с лимоном в пасти — настоящий вызов. Именно произношению посвящён второй дневник. Сразу за первой страницей, по которой он разминается, идут слова и короткие предложения для практики. Отрабатывает их Гарри в одиночестве, боясь сгореть со стыда за своё мычание. Ещё он старается читать вслух книги и даже выписывает из них отдельные места, чтобы упрочить связи между мышлением и речью. Гарри задерживается на взятых вчера из поэмы строчках. Они не только задели в нём какие-то струны при прочтении, но и подходят для лингвистических упражнений: фразы длиннее привычных и перенасыщены шипящими, которые он стесняется произносить перед Гобиасом. — Пепел, — тихо начинает выговаривать Гарри, — на рукаве ссссстарика, — он останавливается и пробует ещё раз: — Сстарика, — пауза и дальше: — Пепел розового лепесссс… лепесстка. Пыль, поднявшшшш… поднявшшаяся сстолбом... выдает разрушшенный дом. Гарри роняет голову на спинку кресла и с присвистом выдыхает сквозь зубы, словно перегревшийся мотор. Глубокий вдох. Разжимаем челюсти. Хорошо. Продолжаем. — Я был ссамим ссобою, но понимал, шшто я не только я… а он ещщё… ещё довоплощщалсся… Гарри снова и снова повторяет строфы, упорно не двигаясь дальше, пока у него не получается почти идеально. Вернувшийся домой Том застаёт его посреди одной из фраз, но наловчившийся Гарри всё равно договаривает её до конца. Он захлопывает тонкий дневник и поднимает взгляд, ощущая чужую смутную тревогу. — Не знал, что у нас есть Эллиот, — роняет Том с нечитаемым выражением, держась в доброй паре футов от Гарри. — Потому что ты даже не входил в библиотеку на первом этаже, — дразнит тот, но мягкая его улыбка почти грустная из-за веющей от Тома… угрюмости, которая так непохожа на тень раздражения, что обычно вызывают его лингвистические практики. А ещё Гарри невольно переходит на парселтанг, но не пытается исправиться. Том неловко переминается с ноги на ногу. Потом понимает, как это выглядит со стороны, и садится напротив. — Почитаешь мне вслух, раз у тебя уже так неплохо получается? — он явно старается отвлечь Гарри от собственной странной реакции, и ему это удаётся: Гарри удивлён до глубины души. — Уверен? То есть, да, если хочешь — конечно. — У тебя красиво выходит, — хвалит Том. — Ты бы так не говорил, если бы слышал предыдущие попытки, — пристыженно признаётся Гарри, а потом вспоминает, что Том не любит его самоунижения, и в очередной раз меняет тему: — Мне и раньше нравилась поэзия? Повисает звенящая тишина, прежде чем Гонт произносит: — Мы не обсуждали наших литературных предпочтений. — Хм, а что обсуждали? — Гарри пытается не показывать, как огорчают подобные моменты. Разве могут столь тесно переплетённые друг с другом люди не знать таких обыденных для пар мелочей? — Личные взгляды на жизнь, — куда охотнее отвечает Том. — Особенно в контексте истории и текущих событий. Гарри задумчиво мычит. — Может, мне почитать что-то на эту тему? Вдруг это пробудит ещё какие-нибудь воспоминания. — Если ты готов к текстам посложнее, я знаю пару подходящих книг. — Ты в прошлом моим учителем, случаем, не был? — дерзко уточняет Гарри, и Том разражается тихим смехом. — Представь себе — нет. Хотя в юные годы я в самом деле подумывал о преподавательской стезе, — он ни с того ни с сего ехидно ухмыляется, словно придумал, чем ответить на бесконечные поддразнивания. — Пожалуй, и хорошо, что я пошёл иным путём: надёжные источники докладывали мне, что ты был кошмарным учеником. Гарри хватает ртом воздух в деланом возмущении, но вовсе не по той причине, о которой думает Том. — Хотите сказать, вы знали меня ещё школьником? Какой скандал, мистер Гонт! — Гарри едва не распирает от гордости, когда Том хохочет в голос. — Мы в самом деле несколько раз встречались в ваши школьные годы, мистер Поттер, но, уверяю, ничего неподобающего между нами — на что вы, очевидно, намекаете — не происходило. Гарри закусывает губу и стыдливо отводит глаза, хотя — вопреки обыкновению — именно он повернул их разговор в это русло. — Так я плохо учился, — жмёт он плечами, в очередной раз меняя тему. — Неудивительно. — Твои учителя ошибались, дорогой. Гарри моргает и вскидывает взгляд. Том по-прежнему улыбается, но говорит предельно серьёзно. Он берёт Гарри за руки и красноречиво трёт большим пальцем чернильное пятнышко на костяшках. — И вот доказательство: предоставленный самому себе, ты был волен учиться в собственном темпе и превзошёл все мои ожидания, — лицо Тома светлеет, и он чуть крепче сжимает ладони Гарри. — Похоже, самостоятельная учёба даётся тебе лучше, чем кем-то структурированная. Прямо как ещё одному знакомому мне блестящему ученику. Гарри заводит глаза. Ну конечно, сам себя не похвалишь… Впрочем, ему не скрыть, как всё внутри расцветает от этих слов.

* * *

После ужина Гарри снова оказывается на первом этаже, на сей раз в музыкальной гостиной. Дождь льёт весь день, хотя и стихает к вечеру, и Гарри не в первый раз жалеет, что не может засыпать под его шум: в их спальне нет окон. Пусть Тому и спокойнее в наглухо отгороженных от мира комнатах, но Гарри был бы рад и капле свободы. Получится ли убедить Тома ослабить защиту, чтобы не чувствовать себя королевой в постоянном окружении гвардейцев? Гарри возится со спрятанным в дальнем углу граммофоном. Как вообще включается эта штука? Он сомневается, что хоть раз касался подобного старья, а даже если и да — мышечная память не спешит помочь, как с завариванием чая или завязыванием шнурков… Да, Гарри почему-то уверен, что шнурки он завязывать умеет, хотя ни разу пока не пробовал: на паре мягких кожаных туфель, которые перед первой прогулкой в саду вручил ему Гобиас вместе с одеждой по размеру, их не было. Боясь ненароком что-нибудь сломать, Гарри оставляет граммофон в покое и принимается за содержимое деревянной тумбочки под ним. Виниловые пластинки аккуратно стоят в пазах вертикального держателя, из которого их удобно доставать и возвращать на место, и, в отличие от нетронутой библиотеки за соседней дверью, конверты-обложки выглядят затёртыми. Похоже, этим уголком комнаты хозяева в самом деле пользовались. На это указывает и единственное здесь кресло, которое и на вид куда уютнее жестких диванов вокруг лоснящегося новизной фортепьяно. Приглядевшись, Гарри замечает хрустальную пепельницу с пустой сейчас коробкой из-под сигар на небольшом приставном столике, хотя эльфы постарались на славу: обои здесь не пожелтевшие, а от штор и мебели не разит табаком. А ещё в паре шагов стоит передвижная барная тележка с парой квадратных стаканов и пустым графином, словно только и ждущими, когда ими снова воспользуются. Гарри с улыбкой возвращается к пластинкам, пытаясь угадать, какие были у прежних хозяев любимыми. И, как всегда, даже не поднимая глаз, он знает, когда в комнату входит Том, закончивший, должно быть, с тем законом, с которым Гарри оставил его в кабинете. — Этот дом — настоящая капсула времени, — благоговейно выдыхает Гарри и указывает на напечатанный на конверте в руках год, когда Том подходит ближе. — 1943 — самая поздняя дата, которую я нашёл. — Неудивительно. Как я уже говорил, тут долго никто не жил, — Том произносит это почти с удовольствием, лениво перекладывая отобранные Гарри пластинки. — Я узнаю некоторые названия. — О? Ты у нас поклонник винтажа? Кривая, как будто невольная, улыбка дёргает уголок губ Тома вверх. — Не совсем, — сухо тянет он и признаётся чуть погодя: — Мне не особо нравится маггловская музыка. — Тогда зачем всё это? Знаешь, ты мог всё тут переделать, а не возводить памятник эпохи, что тебе не… — Гарри замолкает и вскидывает встревоженный взгляд. От Тома никогда не веяло такой могильной тишиной. Гонт смотрит не на него, а на пожелтевшую, похожую на рукописный чек, бумажку, которую достал из конверта. Он так крепко сжимает её, что сквозь залом Гарри видит лишь частичное название магазина сверху и приписку внизу: «Бронь за Т. Р.». Бумажка вспыхивает ярким синим пламенем, и Том с отсутствующим выражением растирает меж пальцами пепел, развеивая потом и его. — Что ж, проверим, работает ли эта рухлядь? — как ни в чём ни бывало спрашивает он и устанавливает верхнюю пластинку в проигрыватель, прокручивая тонарм. Гарри не сводит с него глаз. Том же не считает, что ему вот так это спустят? — Всё хорошо? — Само собой, дорогой, — тихо отвечает Том. Он не поднимает взгляд и всё возится с клятым граммофоном. — Ты ведь знаешь, что не можешь напрямую мне лгать, — напоминает Гарри, чуточку раздосадованный самой попыткой. Том делает вид, что не слышит, и раздражение сменяет тревога. — Давай просто всё это выбр… — Нет, — отрубает Том. — Почему? — Гарри и не думает отступать. — Ты же не любишь маггловскую музыку, — на следующем, отчего-то кажущемся особо опасным вопросе, голос его становится мягко-вкрадчивым: — Кто такой Т. Р.? Рука на тонарме замирает на миг, крепче сжимая ручку, а потом продолжает своё дело. Гарри решает, что ему снова не ответят, но Том, отсчитав, по-видимому, нужное количество вращений, останавливается и опирается ладонями на тумбу, всё ещё не глядя на Гарри. — Это уже неважно. — Ну да, — недоверчиво произносит Гарри, — так неважно, что ты в его честь устроил здесь маленький мавзолей. — Не поэтому я… — Том осекается и, стиснув зубы, щиплет себя за переносицу. — Тогда почему? — терпеливо спрашивает Гарри. Вместо ответа Том опускает тонарм и подносит иглу к краю вращающейся пластинки. Хорошо. Благодаря их связи Гарри не нужно слышать ответ. Он разливается в воздухе, когда сквозь треск и шипение изношенной пластинки проступают чувственные ноты духовых инструментов. — Я не узнаю песню, — говорит Том с деланным равнодушием, но мимо проносится эхо их сродства: одинокие, брошенные, нежеланные. Они оба росли в месте, которое не могли назвать домом, даже таким холодным и пустым, как этот. Под отзвуки этого эха Гарри тянется к Тому, и тот — несмотря на своё состояние — крепко обнимает его в ответ. И хотя Гонту, по его словам, не нравится маггловская музыка, Гарри не ощущает в нём отвращения к мягкому женскому голосу, поющему о бросившем её мужчине. Том лишь с мрачным весельем хмыкает ему на ухо. Один из них — Гарри сам не знает кто — начинает покачиваться, увлекая в движение другого. Хотя мысль об этом приятно греет изнутри, это не танец: они движутся почти сонно. Гарри тихо, мелодично мычит, аккомпанируя песне. — Знаешь, ты смелее меня, — как-то мечтательно произносит он. — Я не заставил себя переступить через порог калитки. За воротами высятся покрытые снегом руины. Гарри цепляется голыми пальцами за промёрзшие на декабрьском морозе металлические прутья и разглядывает уютный дом с сорванной крышей и частью второго этажа. Гарри отворачивается и чувствует, как кто-то сжимает его ладонь, но он едва ли это замечает, а потом перед ним возникает старуха с белёсыми от катаракт глазами. От неё несёт гнилью. Прячущийся под мантией-невидимкой друг впивается в руку, но они идут в тёмный, старый, пахнущий ещё хуже дом. А может, это её вонь терзает невольно оказавшегося чересчур близко Гарри, пока он поднимается следом в изветшавшую комнатушку наверху. — Хватит, — говорит кто-то прямо на ухо, но Гарри напряжённо вслушивается в шёпот повернувшейся к нему старухи. Он вздрагивает в обнимающих его руках, когда та меняется, разевая рот, словно стягивает человеческий костюм с чудовищного нутра… — Не смотри. Не думай об этом. Прошу, оставайся со мной. …снизу раздаётся быстрый топот, но уже слишком поздно. На него что-то наваливается, стискивая чешуйчатыми кольцами. — Нет, это всё ненастоящее, всё хорошо, я рядом, тсссс… Гарри задыхается, змея сжимается, обнимающие руки сжимаются и тут же ослабляют хватку, будто не уверены, как не сделать хуже. А потом пальцы обхватывают щёки, заставляя взглянуть в горящие алым глаза. — Мерлина ради, любовь моя, прекрати думать и просто смотри на меня, хорошо? «Я смотрю». Гарри смотрит, но глаза перед ним по-прежнему красные, и он с детским всхлипом прячет лицо в рубашке Тома, обнимая его крепко-крепко. Том судорожно втягивает воздух и обнимает в ответ, понимая, что угроза миновала и Гарри снова с ним. Он целует мальчика в висок и поглаживает по спине, приговаривая: — Всё хорошо, ты со мной, — их сердца колотятся в унисон, медленно успокаиваясь. Всё происходит за минуту-другую — песня на пластинке только подходит к концу — но Гарри едва не валится с ног. То ли ощутив его усталость, то ли разделяя её, Том почти роняет их в кресло, не выпуская Гарри из рук. В иной раз он сгорел бы со стыда от подобной позы, но сейчас лишь с выдохом обмякает, распластываясь на Гонте всем весом. — Прости. Как раз подумывавший извиниться за разрушенный момент, Гарри сперва решает, что это — его слова, но чужой шёпот оседает на коже, и к неожиданно чувствительному местечку под ухом прижимаются мягким поцелуем. Вот так они переходят очередную черту: Том никогда никуда не целовал его сам, а теперь делает это дважды. — Ты же ни в чём не виноват, — шепчет Гарри. Поглаживающие по спине пальцы собственнически сжимают рубашку, и Том молчит добрую минуту, прижавшись лбом к его щеке. — Боюсь, наши… разногласия что-то в тебе задели, — вздыхает он наконец и, словно не в силах сдержаться, оставляет у Гарри на шее ещё один поцелуй. — Я не знаю, что всплывёт в твоих воспоминаниях, если потянуть за одну из тесно переплетённых с другими нитей. Гарри нечего ответить. Если все его воспоминания такие, он понимает, почему Тому неприятна сама возможность их возвращения. Гарри ёрзает, но лишь устраивается поудобнее и кладёт голову Гонту на плечо. Остаётся радоваться, что какой бы разрывной снаряд ни сбросил на него собственный мозг, Том всегда будет рядом, чтобы поддержать и утешить.