полярное сияние

Поначалу отдельные, как будто не связанные друг с другом капли безобидных воспоминаний обращаются тонким, но упорным ручейком, словно кто-то не закрыл до конца кран. Очередной мирный вечер перед камином их кабинета рождает видение тёплой, красно-золотой гостиной, где весело трещит огонь, а одноклассники заняты домашним заданием или игрой в плюй-камни. — Я учился на Гриффиндоре, — говорит Гарри, хотя это, скорее, догадка. Образы вечеров после ужина в Большом зале чересчур расплывчаты и беспорядочно накладываются друг на друга. Он ждёт едкой шутки о соперничестве факультетов, но получает лишь рассеянное: — Верно, дорогой. — А ведь Шляпа хотела запихнуть меня на Слизерин, — это берётся из ниоткуда, но звучит чистой правдой, и Том, наконец, поднимает взгляд, больше не делая вида, что пытается читать. Ему отчаянно хочется расспросить Гарри об этом и так же отчаянно — не спрашивать ничего. Никогда. Он вечно боится, что «запутанные нити» воспоминаний размотаются не в ту сторону, если дёрнуть слишком сильно. Гарри не помнит, почему просил Шляпу не отправлять его на Слизерин. Кажется, дело было в грубияне в поезде. Или в магазине? Как человек, которому наступили на дорогую сердцу мозоль, Том не в силах держать своё мнение при себе и добрых три минуты распинается о недальновидности лишённых всякого намёка на тонкость слизеринцев, что пришли ему на смену. — Может, у них были плохие примеры для подражания? — сочувственно улыбается Гарри, потому что именно сочувствия от него ждут. Том как будто порывается от души согласиться, но замирает, а потом морщится и отводит взгляд, снова притворно утыкаясь в книгу вместо того, чтобы внимать сидящему рядом Гарри. Другим вечером с привкусом жжёного сахара на языке он, к величайшей радости Гобиаса, заново открывает для себя любимый десерт. После этого пирог с патокой оказывается на их тарелках три ужина кряду, пока Том не роняет веско: — Даже самый любимый десерт не следует подавать каждый день, эльф. И Гарри, всегда с благодарностью принимающий любые блюда, впервые просит Гобиаса приготовить на следующий ужин малиновый чизкейк. Во время утренней прогулки в саду Гарри ловит на лопатке, которой Джилли сажает нарциссы, солнечный отблеск… Золотистый, как мерцающий вдали снитч, он будит воспоминание о волнующем ощущении полёта. Чувство это до боли похоже на то, что расцветает в нём всякий раз, когда Том притягивает Гарри к себе, чтобы уткнуться лицом в шею. Впрочем, и полёт — ничто по сравнению с тем ощущением свободного падения, что появляется, стоит Тому сухими и тёплыми губами прижаться целомудренно к его горлу и замереть так, согревая кожу дыханием. — Ты играл в квиддич? — спрашивает Гарри, пытаясь отвлечься, и сглатывает, но становится лишь хуже: Том и не думает отстраняться, так что кончик его носа то и дело касается кожи, а волосы на макушке щекочут Гарри подбородок. Забавно, но сколько бы раз Том ни занимал место «ниже», его подавляющее присутствие не сдаёт позиций. — Я нет, но ты — да, — и это один из немногих прямых ответов, на который расщедрился Том. Похоже, близость такого рода бьёт в голову не одному Гарри. Каждое слово отпечатывается губами на горле. Умопомрачительно. И Том делает это нарочно, пока как будто по-джентльменски, но уже балансируя на грани приличий. А ведь пару дней назад Гарри всерьёз пытался понять, долго ли они ещё пропляшут вокруг почти осязаемой интимности их общения. Теперь же ему смешно: после тех коротких, но нежных, утешительных поцелуев Том больше либо не желает, либо не может сдерживаться. В отличие от робких, мимолётных чмоканий Гарри, которые и случались-то после какой-нибудь острой шутки в адрес Гонта или когда тот вёл себя особенно мило, Том и без поводов постоянно одаривает Гарри подобным вниманием. И он просыпается от прикосновения губ ко лбу. Уходя на работу, Том едва ощутимо целует костяшки его пальцев, а возвращаясь домой — вроде метит в щёку, но каким-то чудесным образом попадает в то самое место под ухом, от которого Гарри весь дрожит. Туда же Том целует его всякий раз, когда заглядывает ему через плечо или подкрадывается, чтобы обнять его просто так. Том словно мстит за что-то. А бывают вот такие моменты: когда поцелуи — как будто и не поцелуи, когда сомкнутые губы лишь касаются кожи, но в столь интимных местах, что никто не сочтёт подобное платоническим и дружеским. Том с восторгом находит каждое местечко на шее, от прикосновения к которому Гарри начинает ёрзать. Их, как выясняется, предостаточно. Самое у Тома любимое — затылок прямо над выпирающим позвонком, а ещё впадинка между горлом и ключицей. Гарри боится представить, что с ним будет, если Том перестанет ограничиваться и этими «невинными» ласками, а пойдёт дальше. Останется, наверное, только свихнуться (окончательно). — Я… кажется, мне очень этого не хватает, — произносит, наконец, Гарри. Том, успевший снова прижаться губами к его горлу, мычит, и Гарри едва не теряет нить разговора. — Квиддича? — уточняет Том, милосердно (разочаровывающе) отступая на почтительное расстояние. И они, не размыкая рук, продолжают неспешную прогулку по саду. — Нет… то есть, да. Но я говорил о полётах вообще. На Гарри накатывает ужасная печаль от внезапного, полного безнадёжности осознания, что ему не позволят летать. Да, он как никогда здоров, твёрдо стоит на ногах и не выбивается из сил от простой ходьбы, но полёты слишком опасны… (Почему? Почему он чертовски в этом уверен?) Том крепче сжимает его ладонь, пытаясь приободрить, но вместе с тем выводит большим пальцем рассеянные круги по коже. Ему тоже неспокойно, и следующую часть дня Гарри ощущает смятение его чувств, словно Том что-то решает. К вечеру непонятные Гарри сомнения разрешаются. Они сидят на диване, соприкасаясь бёдрами, и рука Тома расслабленно лежит на спинке за его головой, пока Гарри вдумчиво читает вслух. Они как-то заметили, что Гарри легче сосредоточиться и проговаривать слова, когда Том читает про себя поверх его плеча… ещё приятнее тот факт, что Гонт, наконец, помогает ему с английским, а не фыркает от каждой неуклюжей попытки Гарри справиться самому. Впрочем, сегодня вечером мысли Тома как будто где-то блуждают. Два дня спустя Гарри входит в кабинет на завтрак и видит на своём месте две коробки: одна такая крохотная, что поместилась бы в его ладони, а другая — высокая, но тонкая, прислонена к спинке кресла. — Том? — неуверенно окликает Гарри. — Откроешь сейчас или сперва поедим? — спрашивает тот, уже зная ответ, когда Гарри берёт первую коробочку. На тёмной бархатной подкладке лежит пока что неподвижный снитч со сложенными крылышками. Гарри не знает почему, но у него дрожит рука, когда он гладит большим пальцем отполированный блестящий металл. В последнее время чуть ли не любое радостное воспоминание омрачается странной тоской, словно всё его прошлое запятнало нечто, чему должно забыться и истлеть. И всё же Гарри едва не потряхивает от предвкушения, когда он берётся за следующую коробку, почти не сомневаясь в содержимом. И хотя её форма говорит сама за себя, Гарри как будто не смеет надеяться, пока не видит всё своими глазами. Ему незнакома ни модель метлы, ни минималистичный логотип на кончике её древка, но она изящно-красива и дорога даже на вид. Гарри вскидывает полные неверия глаза. — Чары на них не позволят вылететь за границы наших земель, так что тебя никто не увидит, — объясняет Том. — И ты ни при каких обстоятельствах не летаешь без присмотра. Это понятно? Гобиас либо я должны быть рядом, чтобы в случае чего безопасно тебя спустить. Гарри откладывает подарок и, крепко обняв Гонта, целует его в щёку. Он так счастлив, что даже не смущается. — Поверить не могу, это потрясающе! Ты потрясающий! И хотя самодовольство едва не распирает Тома изнутри, он прерывает объятия и напоминает о стынущем завтраке. А по окончании, мягко фыркнув, позволяет Гарри схватить себя за руку и буквально вытащить из кресла. Снитч выпущен, и Гарри даёт ему скрыться, прежде чем седлает метлу. Он не бросается на поиски сразу, а упивается ощущением полёта, закладывая пару пробных кругов вокруг дома. К счастью, ни кома, ни долгое восстановление не притупили его инстинкты. Том следит за ним со скамьи, но Гарри не чувствует вины, как человек, отправившийся развлекаться, пока другой оказывается оставшимся не у дел наблюдателем. Ведь Гарри знает, что хотя Гонту не интересен ни сам квиддич, ни его игроки, он ощущает чужой восторг, когда ветер треплет волосы Гарри, и томящееся в животе волнение от каждого поворота и виража как свои собственные. Метла откликается на малейший наклон и давление запястья, вмиг доставляя в точку назначения. Она так отзывчива, что первые несколько минут Гарри приноравливается к тому, что ему не приходится компенсировать недостатки маневренности весом, как было с другими мётлами. А скорость! Не забыть бы ещё раз поблагодарить Тома за невероятный подарок, рядом с которым и Молния кажется нерасторопной и неуклюжей, как какой-нибудь Чистомёт. Впрочем, несмотря на все достоинства, эта метла не для профессионального спорта: её согревающие и амортизирующие чары нацелены на комфортный полёт, а хорошо скрытое заклинание от падений подходит начинающим и не самым ловким в обращении с мётлами волшебникам. Подобные чары не то чтобы помешают закладывать крутые пике, но станут помехой для матёрого игрока. Впервые бросив метлу к замеченному краем глаза золотому проблеску у дома, Гарри дико, почти испуганно взвизгивает в проносящемся мимо ветре. Так быстро его несёт с одного конца участка на другой. А участок этот отнюдь не маленький, в чём он не единожды убеждался во время их с Томом прогулок. С высоты полёта большой дом посреди — квадрат размером с его кулак из заросшего плющом красного кирпича в окружении пышных зелёных ландшафтов и изогнутых каменных стен. Они выглядят причудливо извилистыми, как будто выбиваясь из основного замысла архитектора. Наигравшись со снитчем, Гарри прячет его в нагрудный карман и парит, любуясь видами. Трава за стенами ещё не набрала цвет, да и деревья — в отличие от тех, что в саду — словно только собираются расцветать. Значит, защита поместья как-то влияет и на погоду, оберегая растения от перепадов температур и влажности. Опять же, некоторые цветы, за которыми ухаживает Джилли, просто не могут цвести одновременно. По крайней мере, так было на клумбах тёти Петуньи. Выходит, Гарри мог ошибаться, думая, что весна в самом разгаре. Время в доме текло так неторопливо, что ему ни разу — до этого момента — не пришло в голову спросить дату. Вдали виднеются беспорядочно разбросанные дома с мощёными крышами. Там, похоже, небольшая деревенька. От поместья её отделяют несколько полей на холмах и старая часовня с кладбищем. В целом, весьма живописное место, которое, вдруг думается Гарри, едва ли отвечает вкусам Тома, а вот его — вполне. Он начинает спускаться к вставшему в его ожидании Тому и из любопытства — чтобы не смотреть на него снизу вверх — останавливается в паре футов на уровне глаз Гонта. Тот хмыкает, явно догадываясь о причине столь странного выбора, и Гарри широко, по-мальчишески ему улыбается. — Привет! — Привет, — ласково вторит ему Том и улыбается всё шире, заражаясь чужим весельем. — Налетался? Вернёмся в дом? Гарри кивает и легко соскальзывает вниз… Точнее, спусти он метлу пониже, было бы легко, а так колени у него подгибаются, и Том спешит поддержать его. — Теперь я понимаю твою любовь к полётам. С метлой ты управляешься ловчее, чем с собственными ногами, — Гарри показывает язык, и Том — подумать только! — лишь легонько щиплет его за руку, пока они шагают к дому. Должно быть, дело в том, что у Гарри голова до сих пор идёт кругом от восторга, и это передаётся и Гонту. Когда ему велят повесить метлу на настенный держатель у задней двери — вчера его здесь не было — внутри разливается тепло и бесконечная благодарность. Гарри смотрит на него с неясным трепетом. Это единственное пока неоспоримое доказательство, что и на первом этаже этого дома обитает волшебник: Гарри. Второй раз за утро он обхватывает Тома за шею и подаётся ближе, собираясь нежно поцеловать его в щёку… Вот только не ожидавший подобного Том поворачивает голову, и неловкий поцелуй приходится в уголок рта. В чуть разомкнутые, словно готовые что-то сказать, губы. Оба замирают, затая дыхание. Гарри думается, что это так просто: рассмеяться нелепой случайности, отпрянуть и, пожав плечами, стыдливо потупиться. Сделать вид, будто ничего не произошло. Быть может, получить насмешливую улыбку в ответ на поднятый, наконец, взгляд. Быть может, Том подыграл бы ему, с трудом пряча наслаждение от смущения Гарри. Но в груди разрастается странное, быстро растекающееся по телу чувство. Пальцы на руках и ногах покалывает, и кажется, он вот-вот взлетит без метлы. Гарри не в силах пошевелиться, не в силах разорвать поцелуй, хотя никогда прежде себе такого не позволял. Он ощущает, как с каждой затянувшейся секундой этого нечаянного прикосновения Том всё сильнее стискивает мантию на его спине. Гарри наконец чуть отклоняется, но не выпутывается из объятий и всё так же крепко обхватывает Тома за шею. Сглотнув нервозность, он снова тянется вперёд и касается другого уголка рта таким же долгим поцелуем. Рука на спине вздрагивает, а другая сжимает Гарри ещё крепче. Когда он пытается отстраниться, Том хватает его за подбородок длинными пальцами, не позволяя, и отвечает тем же: к уголку сомкнутых губ Гарри прижимаются другие, чуть приоткрытые губы. Переходя ко второму уголку, Том держится так близко, что они трутся носами. Приподнятый подбородок сжимают всё крепче, большой палец почти болезненно давит вниз, и напускная притворность слетает шелухой, когда Том захватывает его губы без намёка на двусмысленность. Язык скользит по кромке осторожно, как колибри пьёт нектар из цветка или как змея пробует воздух в преддверии охоты. Гарри размыкает рот прежде, чем определяется с метафорой. Поцелуй со вкусом обладания, дома и неизбежности кажется правильным. И чем глубже он становится, тем сильнее Том прижимает его к себе, словно пытается слиться воедино. Мелькает странная мысль, что от их поцелуя веет закупоренной в бутылке молнией и ледяным дождём в лесу. Судьбой и погибелью. Не успевает закончиться первый поцелуй, за ним следует второй. Том не отпускает его губ, рука с подбородка движется к затылку, вплетаясь в волосы, а другая властно обхватывает талию, подталкивая к стене за спиной. Гарри даже не замечает, как его в неё вжимают. Он по-прежнему цепляется за плечи Тома, не зная, куда деть руки. Между ног втирается колено, и из Гарри вырывается странный звук. Третий поцелуй выходит с нежным покусыванием, а на четвёртом Том ещё сильнее жмётся к Гарри, почти до боли впиваясь пальцами в бок. Всё происходит слишком быстро, слишком ярко, но главная проблема не в этом. Дело в мягких, отчаянных стонах, которые Том неосознанно топит в глубинах его рта, словно бессилен сам оторваться. Ладони соскальзывают Гонту на грудь и легонько давят. Гарри надеется, тот поймёт намёк, поймёт, что это не «нет», а «пока что, пожалуйста, хватит». Том понимает. Как будто. Его хватка слабеет, поцелуи становятся короткими и отрывистыми — Гарри уже сбился со счёта — но не прекращаются. — Том, — зовёт Гарри между вдохами, а потом у него крадут очередной поцелуй. — Том… Том! — снова пытается он, сильнее толкая Гонта в грудь. У Гарри вот-вот сердце выскочит, но он, наконец, доносит свою мысль и успокаивающе улыбается цепляющемуся за него Тому. Тот прижимается лбом к его лбу, не пытаясь больше зацеловывать покрасневшие, припухшие губы. — Честное слово, ты ведёшь себя так, будто это наш первый раз, — выдыхает Гарри. Да, для него многое в новинку, но для Тома? Тот отрывисто, сражённо смеётся. Из-за их близости звук чересчур резкий и громкий, но Гарри нравится, как тёплое дыхание касается его чувствительных губ. Гонт крадёт последний долгий поцелуй, убирает руки и отступает на шаг. Нет, меньше чем на шаг, но теперь Гарри видит не одни лишь переносицу и глаза… слишком большие, слишком близко, почти обжигающие взглядом. — Что ж… с тех пор, как ты проснулся, между нами не было подобной близости, — замечает Том охрипшим по краям голосом. «Как бы мне этого ни хотелось», — громко молчит он. Гарри улыбается и розовеет щеками, словно это не его миг назад целовали взахлёб. Том наблюдает за его смущением, не скрывая ни своего одобрения, ни самодовольства. Гарри опускает голову и покусывает распухшую губу. Даже не глядя, он знает, что Том следит за каждым его движением. — Да. И я благодарен за твоё терпение, — пальцы поддевают подбородок, заставляя Гарри встретиться с Томом глазами. — Пусть это нелегко мне даётся, — откровенно признаётся тот, — но ради тебя я буду стараться, — и он добавляет, смягчив голос и взгляд: — Ты стоишь любого ожидания. За это Гарри снова подаётся к нему, отстраняясь прежде, чем поцелуй становится глубже. Том смотрит на него как на чудо во плоти. И Гарри готов признать, что это сейчас совершенно взаимно. Он целует Тома и за это. Потому что может себе позволить.