полярное сияние

Со сменой динамики их отношений иное отходит на второй план. В те редкие часы, когда Том отбывает по делам, Гарри удаётся лишь пару раз полетать под присмотром Гобиаса, прочесть несколько глав нового романа и второпях попрактиковать английский. Всё остальное, бывшее некогда в его распоряжении время, отныне принадлежит Тому. Не то чтобы Гарри ничего не успевает, просто рядом с Томом у него не выходит ни на чём сосредоточиться. А Том теперь рядом всегда. Они сидят бок о бок на диване, даже если Гарри не читает, и Том больше не закидывает руку на спинку, а по-собственнически крепко прижимает его к себе. Он подходит всякий раз, если Гарри смотрит в окно или разглядывает книги на полках, и не отступает после привычного уже приветственного поцелуя в щёку, а обнимает со спины, кладёт подбородок на плечо и спрашивает, чем Гарри занят или о чём думает. Да, скорее всего, дело в новом формате их общения (ну… вроде как), и когда они пообвыкнут, близость перестанет так отвлекать. На деле это касается не только и не столько Гарри. Это не он лезет к Тому с ленивыми обнимашками на диване, не он без предупреждения тянет его к себе, чтобы уткнуться лбом в изгиб шеи, и не он — как Гарри и предсказывал — стряхнул с себя остатки джентльменской учтивости. Теперь Том то и дело осыпает Гарри поцелуями, пока тот, весь дрожащий и выгибающийся, не принимается выворачиваться из его рук. Однажды ему это в самом деле удаётся, и он так удивляется, что Том тут же снова сгребает его в охапку. Так начинается игра: Гарри вырывается и даже успевает куда-то отбежать, прежде чем Том опрокидывает его на пол, прижимая к ковру. Они оба заливаются ребяческим хохотом, а потом Том наклоняется и затыкает их поцелуем. Если Гарри просто сидит, занимаясь своими делами — читает, например — Том либо устроится рядом «помогать» (и скоро совместное чтение с его лёгкой подачи обернётся обжиманиями), либо с ходу выхватит книгу и сразу перейдёт к главной части, не давая возмущённому Гарри и рта открыть. Не будь это так мило, то здорово бы раздражало. И хотя на самом деле Гарри не то чтобы против (скорее даже за), он немного переживает, что их… увлечённость скажется на работе Тома. Он сам теряет разве что пару часов с книгами и дневниками, но Тому как будто и вовсе плевать на переписку с Визенгамотом, ожидающие принятия законопроекты и кипу служебных записок, которые он приносит домой. Хуже того, Том старается реже куда-то уходить, и едва ли с его плеч просто свалилась куча обязанностей. Но он отмахивается, стоит Гарри завести об этом разговор. — Если система не может прожить и нескольких дней без моего участия, значит, пора её снести. «Опять», — думает вдруг Гарри и сводит брови, но решает не развивать тему, вместо этого ехидно сообщая, что приоритеты Том расставляет как впервые взаимно влюбившийся школьник, за что Гонт игриво, но чувствительно прикусывает его ухо. Если же не брать в расчёт мелкие тревоги, Гарри был счастлив как никогда, и Том, похоже, тоже. Хотя от его склонности сосредотачиваться на одном, забывая об остальном, веет чем-то чуточку (порядочно) фанатичным. Сладко-отчаянным желанием наверстать упущенное (а упущенное ли? Может, взятое взаймы?). И это как будто мило и лестно, но временами немного подавляюще. Чувство правильности, появившееся после их первого поцелуя, никуда не делось. Да и с чего бы? Ведь с самого пробуждения именно к этому всё и шло. — Третье января, — отвечает Том на заданный, наконец, вопрос в тот самый день, когда Гарри получает метлу и их первый настоящий поцелуй. Видно, не желая ждать, пока Гарри решится на следующий вопрос, Гонт с чуть насмешливой улыбкой уточняет: — Сегодня пятое марта. — О-о-о, так я припозднившийся подарок на день рождения? — шутливо тянет Гарри и выразительно хлопает ресницами, а между тем едва не столбенеет от потрясения. — Полагаю, что так, — тихо соглашается Том. И лишь потом Гарри понимает, что они ещё не говорили о днях рождениях. На вопрос о его собственном, Гонт отвечает без заминки, так что они хоть об этом «не забыли поговорить». (До этого. До того, как я и ты стали нами. До всего).

* * *

Два месяца и два дня. Столько времени понадобилось Тому, чтобы наконец поцеловать его, а Гарри — задать вопрос, который по-хорошему должен был прозвучать в самый первый день. Два месяца и два дня, чтобы робкое нечто между ними расцвело общим стремлением, осознанным и притворённым в жизнь. Два месяца и два дня, чтобы они стали тем, чем им предначертано было стать (чем мы всегда были, даже когда не были). Двойка — священное число. Пусть Гарри не ходил на факультатив по Нумерологии, но если дело касалось чего-то важного, у него срабатывала отменная интуиция (ха), так что он и без всякого обучения знает, что двойка — это двойственность, двойка — это полярность. Двойка — это рассвет и закат, инь и янь, свет и тьма, надежда и отчаяние, начало и конец. Двойка — это притяжение противоположностей, «мы» против «них». (Двойка — это один не сможет жить, пока жив другой. Но вы толком не понимали значения этих слов, да?) (Двойка — это я и ты). Двойка — магическое число. Как и тройка. И неудивительно, что можно сотрясти мир, затроив двойку. Два месяца. Два дня. Две недели. Два месяца и два дня, чтобы улёгся монументальный сдвиг в их отношениях, чтобы проросли и закрепились корни. А через две недели земля под их ногами снова задрожала. Две недели ленивых объятий и томных поцелуев, целостности и правильности происходящего между ними. Проходит две недели, прежде чем Гарри задаёт ещё один опасный вопрос (он далеко не сразу поймёт, что и тот, первый вопрос, был опасен). Потом Том назовёт этот вопрос началом конца (так драматично!), но Гарри заметит, что всё началось гораздо раньше, и Гонту нечего будет возразить на сущую правду. (Это не первый и не последний раз, когда Том признает — только между ними, само собой — правоту Гарри. Ведь Гонт не влюбился бы в того, кто не бывает по-своему прав так же часто, как он сам. Сама мысль об этом смешна).

* * *

— Летая над поместьем, я видел неподалёку городок, — Том согласно, но безучастно мычит. Они лежат на диване грудь к спине, вот-вот готовые задремать, хотя до ночи ещё далеко. Гарри нервно облизывает губы, сразу взбодрившись от сути вопроса, который собирается задать. — Давай как-нибудь туда сходим? — Туда? — теряется Том, и Гарри чувствует, как напрягаются обнимающие его руки. Теперь взбодрился не только он. — Зачем? — Даже не знаю, может, чтобы увидеть что-то кроме наших деревьев, кустов и мебели? — фыркает Гарри. — Мы купим новую мебель, — выпаливает Том. — И я велю Джилли преобразить сад. Гарри не смеётся шутке, а закатывает глаза… Это ведь шутка? Не станет же Том в самом деле затевать грандиозные перестановки, лишь бы сделать вид, будто не понял просьбы Гарри? (Конечно, станет). — Тогда нам всё равно придётся отправиться в магазины и выбрать новую мебель для комнат, — решает подыграть он. — Глупости, закажем по каталогам. — Почему ты так не хочешь туда идти? — Это маггловская деревня, Гарри, — отвечает Том так, словно это всё объясняет. Для него, наверное, всё так и есть. — Ладно, тогда давай сходим в магическую деревушку, в Хогсмид, например. Да даже в Косой переулок. Я на всё согласен. Теперь отговорок не найти — Том знает это, Гарри знает это — и всё как будто становится только сложнее. Гонт молча прячет лицо в его затылке и, прижавшись губами к чувствительной коже, просто дышит. И хотя слизеринская сторона предлагает не торопить события, Гарри, как и подобает истинному гриффиндорцу, собирается с духом. — Ты ведь пока в отпуске? Пойдём завтра? — Гарри, — произносит Том так тихо, что Гарри скорее чувствует слово, чем слышит его. Руки сжимаются крепче. — Это небезопасно. Ты же знаешь, — разочарованно продолжает Гонт. — Почему ты не оставишь эту тему? — Ты так и не объяснил, в чём опасность, — замечает Гарри, надеясь, что голос его звучит обыденно, а не раздражённо (испуганно), хотя сердце всё равно колотится быстрее. — И не думай, будто я не заметил, что все одолженные тобой исторические книги заканчиваются либо на середине девятнадцатого века, либо раньше. Что происходит, Том? О чём ты мне не рассказываешь? Гарри не знает, то ли ему легче, то ли сложнее вести разговор, глядя не в глаза Тому, а на их сплетённые, прижатые к его груди руки. Пока Гонт медлит, следующий вопрос — над которым Гарри даже подумать не успевает — вырывается словно помимо воли: — Ещё идёт война? Том вздрагивает и начинает вставать, но потом считывает кристально ясные чувства Гарри и понимает, что тот, скорее, догадался об этом из контекста их бесед, а не вспомнил. Он силой заставляет себя расслабиться и ложится обратно. — Не совсем. — Как это? Как война может «не совсем» закончиться? — теперь ему необходимо посмотреть на Тома, и Гарри кое-как привстаёт, чтобы неловко развернуться. Том тоже приподнимается. — Не. Совсем, — повторяет он сквозь зубы, ничего не объясняя, и Гарри почти жалеет, что обернулся, потому что выражение лица у Гонта… Гарри не знает, как его описать, но он инстинктивно отшатывается, пытаясь выпутаться из объятий. Стремительно — как настигающая мышь змея — его хватают за запястье, не позволяя этого, и у Гарри спирает дыхание. Том тут же ослабляет хватку, жалея, что напугал, но и не думая отпускать. Другой рукой он — медленно и явно демонстрируя намерения — подхватывает свободную руку Гарри и целует её в ладонь, словно извиняясь. — Понимаю, ты считаешь меня неразумным в этом вопросе, — признаёт Том. — Но, как я уже говорил, у меня много врагов, и некоторые без тени сомнения воспользуются тобой, лишь бы добраться до меня, — у него вздрагивает челюсть. — Это будет даже не первый раз, — Том опускает взгляд на руку Гарри и гладит большим пальцем костяшку с родовым кольцом. — Мне неприятно хоть в чём-то тебе отказывать, любовь моя, но кое-где я не уступлю никогда, и вопрос твоей безопасности — один из таких. Я никогда не поставлю тебя под удар. Гарри закрывает глаза. — Я понимаю. Правда, понимаю, но… — он со вздохом отнимает руку, только чтобы положить её Тому на щёку. — Ты не можешь запереть меня здесь, словно… глупую принцессу в башне, — Гарри фыркает. — Ты ведь это знаешь, да? Так и не дождавшись ответа, он прищуривается. — Том… это не риторический вопрос. Гонт тихо хмыкает, разбивая напряжение между ними, а потом поворачивает голову, целуя Гарри в ладонь, и снова берёт его руку в свою. — Я серьёзно. Я не побрякушка, которую можно спрятать в хранилище и выбросить ключ, — Гарри сводит брови, и глаза его начинают блуждать. — Конечно, — выпаливает Том и крепче сжимает его ладонь, приковывая внимание Гарри к себе. Он повторяет под недоверчивым взглядом: — Конечно. Ты не… ты куда больше, чем нечто, чем можно владеть, — Том натянуто склоняет голову и возвращает нериторический вопрос: — Ты ведь это знаешь, да? — Честно? Временами я в этом не уверен, — Гонт поджимает губы и задумчиво отворачивается. — Так… будет не всегда, — произносит, наконец, он. — Просто… не… не спрашивай меня об этом, дорогой. Пока что. — А когда, Том? Очередная слишком долгая пауза. — Я тебе скажу. Гарри отнимает руку, и на этот раз Том позволяет. — Я хочу тебе верить, но ведь сейчас ты и сам себе не веришь, — Гарри уходит готовиться ко сну, а Том так и сидит в одиночестве с опустошённым выражением лица. Когда спустя полчаса Гарри присоединяется к нему в спальне, привычно подкатываясь ближе под бок, Гонт удивляется. Словно он всерьёз считал, что Гарри будет избегать их близости из-за одной ссоры. Это служит горьким напоминанием о том, как мало этот человек видел в жизни доброты и тепла, вероятно, даже меньше Гарри. И его желание постоянно быть рядом, оберегать от всего мира, делается ясным как день, ведь Гарри — всё, что у него есть. Впрочем, понимать — не значит соглашаться, и они ещё вернутся к этой теме. Гарри не помнит их отношений «до», но догадывается, что происходящее между ними сейчас — нездоро́во, хотя сперва он надеялся, что всё наладится само собой. Что чувства Тома поутихнут, если он поймёт, что Гарри теперь рядом, что он не провалится снова в кому, что никуда не денется (последнее, как оказалось, Гонт воспринимает слишком буквально). Но становится только хуже. Гарри отметает эти мысли, когда Том расслабляется и прижимает его к себе, кутая мрачными благодарностью, облегчением, ты так мне нужен, не бросай меня, я тебе не позволю — эти слова звенят в их связи громче прежнего. И Гарри даёт им окутать себя, хотя, возможно (определённо), глубоко внутри он знает, что ему, быть может (определённо), не стоит так упиваться этой их ночью. Гарри притирается ближе и прячет лицо в изгибе чужой шеи, как обыкновенно делает Том. Он решает забыться — зная, что нельзя вести себя так вечно — на ещё одну ночь и крепко обнимает Тома, получая такие же крепкие объятия в ответ.